О ситуации в России
  Главная страница

добычи

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Инонациональные меньшинства в постколониальный период: отторжение и интеграция в принимающих обществах

 

 

Благодаря покровительству колонизаторов, тесному экономическому, политическому, культурному сотрудничеству с Западом в качестве агента колониального освоения и насильственной (на ранних стадиях) модернизации Арабского Востока и Тропической Африки колониальный период стал для инонациональных меньшинств своеобразным "золотым веком". Однако он оказался недолгим. Уже в первой половине XX в., где раньше, где позже, в зависимости от ситуации в стране, начала ощущаться непрочность, зыбкость их положения. Два основных фактора делали ситуацию все более и более нестабильной и опасной. Прежде всего -- это неуклонное распространение товарно-денежных отношений, формирование слоя арабских и африканских дельцов, претендующих теперь на "нишу", занятую "торговыми меньшинствами". Недостаток опыта, знаний, средств этот слой возмещал своей численностью, политической энергией и влиянием. В то же время приближался конец колониальной системы. Почти одновременно "торговые меньшинства" стали приобретать опасного конкурента и врага и терять покровителя.

Ликвидация колониальной системы, медленное, мучительное становление национальной государственности, неизбежное в этой обстановке ослабление власти как таковой, формирование местных политических элит — неопытных, сверхидеологизированных, неуверенных в себе и потому радикальных, мощный всплеск национального самосознания — все это поставило "торговые меньшинства" в совершенно новые условия, заставило искать новый облик, новое место в изменившемся мире.

При всем разнообразии и страновой специфике этого процесса в нем выявились и некоторые закономерности, которые раньше и отчетливее других продемонстрировал Египет. С того времени, как 28 февраля 1922 г. правительство Великобритании опубликовало декларацию об отмене протектората и признании Египта "независимым и суверенным государством", в статусе, положении, деятельности "торговых меньшинств" страны можно отчетливо выделить два этапа — до и после революции 1952 г. Вплоть до свержения монархии происходили медленные, эволюционные сдвиги, мало что менявшие и радикально не затрагивавшие интересы евреев, армян, греков, ливано-сирийцев, всего того слоя, который принято называть левантинцами.

Численность их стабилизировалась на предвоенном уровне, хотя у некоторых общин по разным обстоятельствам она заметно колебалась. В табл. 2, составленной по материалам переписей 1917, 1927, 1937 и 1947 гг., национальная принадлежность установлена по гражданству. Это позволяет довольно точно определить число греков и итальянцев. Евреи выделены по вероисповеданию. В то же самое время численность армян и ливано-сирийцев, среди которых было много египетских подданных и апатридов, в переписях явно занижена. Авторы авторитетного обзора за 1937 г. оценили армянскую общину в 30 тыс. и ливано-сирийскую — в 60—100 тыс. человек. Это согласуется с оценкой Т.Филиппа — 37,7 тыс. ливано-сирийцев (только христиане, поэтому реальная цифра вдвое больше). В переписях отсутствуют мальтийцы (по обзору — 7,8 тыс.), персы (по М.Ядегари в 1937 г. — 3,5 тыс.), индийцы [431, с. 141; 467, с. 146; 578, с. 99]. Из совокупности этих данных и оценок вытекает, что число греков и евреев было стабильно, итальянская община в 1937—1947 гг. сократилась вдвое из-за военных событий. После Первой мировой войны армянская община резко увеличилась за счет беженцев, а в 40-х годах сократилась за счет репатриации в советскую Армению (по данным О.Мейнардуса — с 50 тыс. до 17 тыс.) [424, с. 554]. О том, что стабилизация численности инонациональных меньшинств происходила не через баланс притока и оттока, говорит большой удельный вес уроженцев Египта. В 1947 г. из 71 тыс. греков, проживающих в Египте, только 6,6 тыс. родились в Греции, а из 24,6 тыс. итальянцев — лишь 5,7 тыс. — в Италии [477, с. 60—67].

Относительной стабильностью отличалось и правовое положение инонациональных меньшинств. Независимость Египта не могла не вызвать определенные перемены, но они были эволюционными, не радикальными. Постепенно возрастает роль гражданского статуса, наличия паспорта той или иной страны или отсутствие такового. До провозглашения Египта независимым подданные европейских держав обладали большими привилегиями, они находились под покровительством своих консульств и подлежали юрисдикции смешанных судов, обладали правом безвизового въезда и выезда, могли свободно передвигаться и жить в стране, не спрашивая особого разрешения властей. Правда, по решению консульств и смешанных судов нарушители законов и общественного порядка (бродяги, забастовщики) могли быть высланы из страны, но эта мера применялась крайне редко [32, с. 140, 283]. Инонациональные египетские подданные и апатриды этими преимуществами не пользовались, но при необходимости могли апеллировать к британской администрации и консулам и часто встречали там понимание и поддержку.

 

Таблица 2 Численность инонациональных меньшинств в Египте в XX в.*

1907

1917

1927

1937

1947

Греки

62973

56731

103028

68559

70975

Итальянцы

34926

40198

37287

47706

24525

Армяне

7747

17388

3926

Евреи

38635

59000

63550

62953

65639

Персы

1385

Сирийцы, ливанцы

33947

39599

1931

14262

* Составлена по: [42, 1914, с. 35-37, 1951, с. 36, 54; 477 (1927), 1931, с. 34-41, 220-231, (1947), 1954, с. 60-67, 408-439; 540 (1953), 1954, с. 8-9].

В независимом Египте постепенно был определен круг египетских подданных, куда автоматически включались жившие в стране подданные Османской империи, а также некоторые категории апатридов. На первых порах при желании получить египетский паспорт было несложно. Окончательно эти проблемы были отрегулированы законом 1950 г. "О египетском гражданстве" [622, 1950, № 446, с. 4].

После длительных закулисных маневров в 1937 г. состоялась конференция в Монтрё (Швейцария), где был упразднен режим капитуляций с его привилегиями и иммунитетами для иностранцев. Планировалось осуществить это в течение переходного периода (до 1947 г.), но война отодвинула реализацию этих решений на конец 40-х годов. В это время были ликвидированы смешанные суды, иностранцы перешли под юрисдикцию египетских судов, лишились налоговых и иных льгот и привилегий. Вводилась визовая система, и даже постоянно жившие в Египте иностранцы должны были получать визы и регулярно продлевать их. Вначале выдавались одногодичные визы, затем, после протестов и просьб, некоторые категории иностранцев получили право на 5- и 10-летние визы [253, с. 2; 623, 06.08.1952].

Одновременно вводились некоторые ограничения в экономической сфере. С 1923 г. в правления всех акционерных компаний, зарегистрированных в Египте, должен был входить как минимум один египтянин, а их акции подлежали котировке на египетской фондовой бирже. При эмиссии новых акций и облигаций не менее 25% их распределялось по подписке в стране. В 1927 г. в акционерных компаниях число египтян — членов правления увеличивалось до двух, а 20% капитала резервировалось для египетских подданных. При отсутствии реального контроля эти весьма необременительные условия не выполнялись, что и было с озабоченностью констатировано на первом конгрессе партии "Вафд". Более решительные меры предусматривал принятый после многолетней борьбы закон 1947 г. "Об акционерных компаниях". Теперь за египтянами резервировалось не менее 40% мест в правлениях, 75% мест для служащих, 90% — для рабочих, 80% фонда заработной платы и 51% новых акционерных капиталов. Это вызвало массовые увольнения (до 60 тыс. человек, по английским источникам). В 1942—1946 гг. на арабский язык были переведены делопроизводство, названия магазинов и коммерческих учреждений [45, с. 48-55; 214, с. 206].

Все эти меры -полностью соответствовали мировой практике и принципиально не меняли чрезвычайно либеральный режим пребывания и экономической деятельности иностранцев. Но и они вызвали среди последних серьезное недовольство, которое вылилось не только в критические публикации в газетах иностранных общин, но и в утечку капиталов (ее масштабы М.Зайид оценивает в миллионы фунтов), а также в официальные протесты британской, французской, греческой, итальянской торговых палат и даже британского посольства [223, с. 19; 582, с. 188; 617, 20.04.1948].

Ограничения коснулись и представителей инонациональных меньшинств, имевших иностранные паспорта. Особой радости они им, конечно, не доставляли, но и серьезных опасений не вызывали. Египетских же подданных это вообще не касалось. Сложнее была ситуация с апатридами, которых было особенно много среди евреев (до 45% общины). В отличие от довоенного периода, отсутствие паспортов становилось теперь серьезной проблемой. Поэтому апатриды предпринимали огромные усилия, чтобы обрести хоть какое-то гражданство, лучше, конечно, иностранное. Особенно ценилось британское, но давали его крайне редко и неохотно. Легче было поладить с французскими властями, которые стремились расширить свою колонию в Египте и этим усилить здесь свои позиции. Особенно охотно гражданство предоставлялось тем евреям, которые имели алжирское происхождение. В 1939 г. консульская инспекция показала, что не менее 90% из тех 4—5 тыс. евреев, которые получили французское гражданство в силу алжирского происхождения, никакого отношения к этой стране не имели. Многие приобретали итальянское гражданство, пользуясь тем, что в Ливорно сгорел архив и там без всякой проверки выдавали копии метрик.

Потенциально большую опасность, чем все эти ограничения, представлял растущий в стране национализм. В первые годы независимости его шовинистская, ксенофобская сторона проявлялась в относительно скрытых формах, локально, хотя и демонстрировала возможность будущих потрясений. Поэтому огромное значение имели взаимоотношения инонациональных меньшинств с египетской элитой. Необходимо было срочно переориентироваться на новых хозяев, найти с ними общий язык, заинтересовать их в сотрудничестве. Как раз в это время происходило массовое приобщение правящей помещичьей верхушки Египта к предпринимательству [45; 221, с. 69—86; 502; 564, с. 41—67], что обостряло проблему конкуренции. Старые, традиционные формы симбиоза, когда представители меньшинств оказывали торговые и финансовые услуги аграрной элите и властям, себя во многом исчерпали. Однако, испытывая к меньшинствам в целом сложное чувство превосходства, смешанного с завистью и недоброжелательностью, большинство крупных египетских дельцов считали отдельных их представителей людьми полезными как для себя лично, так и для страны.

Типична позиция Талаата Харба — человека, считавшегося отцом "экономического национализма". Именно он теоретически обосновал и реализовал проект создания банка "Мыср" как предприятия, сочетающего функции коммерческого и инвестиционного учреждения с основной задачей помочь формированию слоя египетских предпринимателей. Банк широко пропагандировался как чисто египетское предприятие (египетский капитал и управление), главной целью которого было не столько получение прибылей, сколько борьба за экономическую независимость Египта. Участие в нем провозглашалось патриотическим долгом. В течение 10 лет эти принципы соблюдались, что чуть не привело к краху банка. Харб и созданный им на базе банка концерн действительно много сделали для приобщения египетских помещиков к современному бизнесу. Но его жесткая националистическая риторика не исключала теснейшего сотрудничества с несколькими старыми еврейскими торговыми домами — семьями Каттави, Моссери, Роло, Харари, Суарес. В своем интервью в 1928 г. Харб говорил о том, что своим деловым опытом и знаниями он обязан Феликсу Суаресу, который сделал его директором нескольких своих компаний. При основании банка "Мыср" Харб сделал Ю.Каттави-пашу его вице-президентом. Кроме него в Совет директоров входил еврейский торговец Д.Сикурел [218, с. 93; 221, с. 71].

Тесно сотрудничал с инонациональными дельцами и самый сильный египетский конкурент банка "Мыср" Ахмед Аббуд-паша. Когда после Второй мировой войны лидеры "Вафда" (Сераг эд-Дин, Бадрави, Абуль Фахт) решили создать собственный концерн, то для практической реализации этой труднейшей задачи они привлекли известного еврейского финансиста и биржевика Э.Полити [45, с. 134].

Имеются и другие свидетельства того, что вторгавшиеся в предпринимательство египетские помещики предпочитали сотрудничать с инонациональными дельцами, чтобы использовать их огромный опыт, хватку, связи, капиталы. А поскольку они представляли власть в стране, то для "предпринимательских меньшинств" открывались благоприятные перспективы. Необходимо было только приспособиться к новым покровителям, продемонстрировать свою лояльность, незаменимость. Соответствующего опыта хватало с избытком, взаимная притирка осуществлялась быстро, эффективно, ко взаимной выгоде.

Реальная опасность угрожала с другой стороны — от стремительно растущего египетского среднего класса. Возникший на базе ускоренной урбанизации, экспансии товарно-денежных отношений, распространения европейского образования, этот слой к середине века отличался многочисленностью, политической активностью и национализмом, который был обращен не только против британских властей, но и против инонациональных меньшинств. Враждебность к Последним стимулировалась конкуренцией. Смягчить ее, достичь компромисса оказалось трудно, а иногда и невозможно. Мелкий и средний инонациональный бизнес имел семейную основу, и привлекать в него египтян было чрезвычайно затруднительно.

В межвоенный период атмосфера недоброжелательства, а то и вражды к "чужакам" еще больше сгустилась. До времени это происходило в скрытых формах, прорываясь иногда то в газетной публикации, то в действиях властей. Наблюдались существенные отличия в отношении к различным общинам. Тяжелее всего приходилось тем, чьи собственные проблемы усугублялись мировыми событиями. Во время Второй мировой войны был наложен секвестр на вклады итальянских граждан в египетских банках (около 6 млн.ег.ф.), на их торговые и промышленные капиталы. Часть закрылась, часть перешла под управление египтян. Около 60 тыс. членов итальянской общины было интернировано.

Еще в более трудном положении находились евреи. К традиционным конфликтогенным факторам добавилась ситуация в Палестине в связи с образованием Израиля. Египетские евреи фактически стали заложниками процессов, на ход которых они влиять не могли. Среди мусульманского населения Египта возникла и стала нарастать юдофобия. Современники и участники событий (М.Мизрахи), позднейшие исследователи (Г.Кремер) согласны в том, что катализатором этого явились сдвиги в Европе (победа нацизма в Германии) и Палестине [371, с. 154; 434]. После 1933 г. бурную антиеврейскую деятельность развили некоторые члены германской общины (1200 человек), более 200 из них стали активистами нацистской партии. В ответ в еврейской общине было создано несколько антинацистских групп, которые организовали довольно успешный бойкот германских товаров, ряд митингов, демонстраций, судебных процессов. Египетские власти предприняли максимум усилий, чтобы погасить конфликт путем ограничения, в том числе репрессивными мерами, деятельности обеих сторон.Позднее к антиеврейской кампании подключились некоторые арабские газеты, связанные с организацией "Братья-мусульмане" и партией "Мыср ал-Фатат". Ссылаясь на события в Палестине, они призывали к бойкотам и демонстрациям. Под их влиянием в 1933 г. прошла студенческая демонстрация под лозунгом "Евреи, вон из Египта!" Несколько демонстраций едва не переросли в погромы. Пресса "Мыср ал-Фатат" опубликовала "черный список" еврейских торговцев. И вновь правительство стабилизировало обстановку, запретив демонстрации. Начавшаяся Вторая мировой война отодвинула еврейскую проблему на задний план. И если не считать паники во время вторжения войск Роммеля в Северную Африку, положение еврейской общины в Египте оставалось относительно стабильным [371, с. 129—136; 434].

Послевоенные события в Палестине стимулировал взрыв антиеврейских настроений, принявших массовый характер. Широкая антиизраильская кампания в прессе приобрела юдофобский характер. По стране прокатилась серия демонстраций, сопровождавшихся погромами, взрывами бомб, поджогами лавок. Особого размаха они достигли после рейдов израильской авиации на Каир и Александрию. Позднее, в "черную субботу" 26 января 1952 г., было расхищено или уничтожено еврейской собственности на 25 млн. долл. [239, с. 93]. "Братья-мусульмане" и "Мыср ал-Фатат" попытались придать этим действиям планомерный характер.

В отличие от довоенных событий, власти не смогли или не захотели пресечь беспорядки. Они сами предприняли ряд репрессивных мер к еврейской общине. Были проведены массовые аресты и депортации, на основании декрета от 30 мая 1948 г. бралась под секвестр "сионистская собственность". Критерии, естественно, были расплывчаты, что создало возможность .для произвола. Жертвами стали апатриды, а также политические активисты, 'Прежде всего коммунисты и сионисты. Секвестр на собственность евреев, а табаке немцев и итальянцев, был снят в конце 1949 г. [622, 1950,№ 418; 623, 31.05, 08.06.1948; 649, 1949, № 881, 889, 899, 1950, № 913].

Все эти события, конечно, встревожили представителей инонациональных "предпринимательских меньшинств". Выходец из старой и богатой еврейской семьи, личный секретарь Сидки-паши вспоминал об этом: "Палестинская война оказалась страшным ударом для нас... Раньше мы смотрели на себя как на египтян, даже понимая, что египтяне считают нас иностранцами. Но сейчас мы были уже не иностранцы, мы были евреи, враги, потенциальная пятая колонна" [465, с. 149]. Это заставляло задумываться о будущем, искать новую линию поведения. Но ощущения надвигающейся катастрофы не было, события воспринимались как эксцессы или временные трудности, вызванные чрезвычайными обстоятельствами. Поэтому вплоть до 1952 г. в Египте не возникло широкого эмиграционного движения и соответствующих настроений. Исключением была массовая репатриация армян в СССР, но при этом действовал не выталкивающий, а притягивающий фактор. Даже растущая напряженность и репрессии против евреев не привели к массовому исходу. Господствовало убеждение, что, несмотря на трудности, жить в Египте можно.

Не беспокоило евреев и их экономическое положение в будущем. Поэтому не было бегства капиталов, более того, наблюдалась высокая инвестиционная активность. Если в 1914 г. из 100,2 млн.ф.ст. акционерных капиталов всем иностранным резидентам в Египте (в том числе инонациональным дельцам) принадлежало 20%, то в 1949 г. доля только инонациональной буржуазии возросла до 33%: (41 млн. из 123,4 млн.ег.ф.). Сохранив свои традиционно сильные позиции в торговле, финансах, операциях с недвижимостью, она сумела завоевать контроль над стремительно развивающейся легкой и пищевой промышленностью (32% всех капиталов, в том числе 41% в текстильной отрасли). В целом в 1949 г. в промышленность и транспорт Египта было инвестировано около 50% инонациональных акционерных капиталов [45, с. 90—92, 149—154; 216, с. 93]. Трудно найти более надежное свидетельство уверенности элиты "предпринимательских меньшинств" в своем будущем в Египте. За этими цифрами стоят неоднородные процессы. Многие семьи и кланы, продолжая заниматься традиционным семейным торговым бизнесом, направляют часть прибылей в акционерные компании, особенно промышленные. Некоторые старью фирмы и товарищества акционируются, особенно при расширении объемов операций. Появляются и новые инонациональные магнаты, новые группировки. Так, после Второй мировой войны несколько мощных текстильных компаний было основано "новичками" - сирийскими семьями Каббани, Шурбаги, Спани, Саммакия, Хомси. Акционерный бизнес, помимо чисто экономических выгод, позволял вступать в теснейшие отношения с египетскими дельцами и политиками. Времена, когда, по выражению С.Саула, "административные советы предприятий напоминали семейные альбомы", постепенно ушли в прошлое [516, с. 22].

Однако интеграционные процессы в социально-экономической сфере не подкреплялись аналогичными сдвигами в области культуры, языка, человеческого общения. Замкнутость общин сохранялась, поддерживались многообразные внутренние связи и жесткое регулирование поведения рядовых членов. Размывание перегородок происходило только в сторону Запада, т.е. весьма активно продолжался процесс, начавшийся на рубеже веков. Несмотря на некоторые меры властей в области "египтизации", рост национального самосознания в принимающем обществе, большинство представителей инонациональных общин продолжали жить в своем довольно замкнутом мире, в котором причудливо сочеталась клановость, приверженность материнскому языку и культуре с "европеизированностью", отчасти — космополитичностью.

Типичную картину рисует в своих воспоминаниях Рахель Маккаби, выросшая в известной александрийской еврейской семье Грин. У девочки были французские и английские гувернантки. Из всей большой семьи и огромного круга родственников и друзей по-арабски мог свободно говорить и читать только отец, поэтому контакты с местным населением почти отсутствовали. Другой представитель старой еврейской семьи Александрии жаловался исследователю, что его отец говорил только по-арабски, тогда как сам он и жена свободно владеют арабским, английским и французским, а их дети арабского не знают. То же самое говорили члены элитарной сирийской христианской семьи. Незнание египетских реалий принимало иногда анекдотичные формы. Так, дочь крупного еврейского менеджера, директора Национального банка Египта Дидар Россано вспоминала, что только познакомившись на каком-то приеме со своим будущим мужем - египетским офицером, она узнала о существовании египетской армии. Многие представители сирийских христианских семей ощущали и подчеркивали свою отъединенность от египтян. В богатой еврейской семье Коэн бабушка говорила только по-арабски, мать знала язык, но стремилась не употреблять, а детям просто запрещала. Желая укорить отца, она говорила: "Ты похож на араба". В семье видного деятеля египетского коммунистического движения Х.Шварца, чей отец был майором британской армии, мать часто говорила: "Ты грязный, как араб" [381, с. 229—230; 465, с. 35-40, 111; 555, с. 441].

Как и раньше, социальная сегрегация опиралась на систему образования, которая у "предпринимательских меньшинств" считалась образцовой. Выпускников греческих школ, куда ходили почти все дети общины, без экзаменов принимали в Афинский университет. Преподавание в греческих и армянских учебных заведениях велось на национальных языках, много внимания уделялось литературе, истории своих народов, очень хорошо было поставлено изучение европейских языков. Представители других меньшинств предпочитали школы с европейскими программами, языком преподавания, учителями. Уровень подготовки позволял продолжать образование в лучших университетах мира. В 1947 г. грамотными была 866 человек из 1000 у греков, 886 -у итальянцев, 823 — у евреев. В 1940 г. в Египте было 190 школ с преподаванием на французском языке (35,7 тыс. учащихся), 68 — на итальянским (11,5 тыс.), 61 — на греческом (12,2 тыс.), 49 — на английском (8,3 тыс.) [557, с. 254-256; 617,28.02.1942].

В межвоенный период среди представителей меньшинств оформились минимум три стратегии решения жизненно важной проблемы безопасности. Среди традиционной элиты преобладал отработанный веками курс - - "не высовываться", быть незаметными, демонстрировать аполитичность, лояльность, готовность услужить любой власти, поддерживать хорошие отношения со всеми. Всячески подчеркивалась преданность Египту, готовность внести посильный вклад в его процветание. Во время палестинской войны лидеры еврейской общины заявили об осуждении сионизма, о полной поддержке военных усилий Египта и создали специальный фонд помощи египетским войскам. Правда, злые языки говорили, что размеры фонда (40 тыс.ег.ф.) были чрезвычайно малы по сравнению с возможностями его создателей (крупные дельцы вносили по 400—1000 ег.ф. [371, с. 21; 617, 30.05.1948]). Такая политика, конечно, не означала отказа от воздействия на принятие решения, но оно оказывалось скрытым, закулисным, с использованием экономических возможностей, связей.

Иной образ действий предпочитали немногочисленные, не слишком влиятельные, но активные инонациональные группы "европеизированных" интеллектуалов и грамотных рабочих. Еще в начале века они включились в политическую жизнь страны. Из среды евреев, армян, итальянцев, сирийцев вышли наиболее яркие и авторитетные журналисты, талантливые и увлеченные пропагандисты европейских социальных и политических доктрин. Известность многих из них вышла далеко за пределы Египта. Можно назвать хотя бы проводников идей свободного предпринимательства, прозападных публицистов, издателей журналов "Аль-Мукаттам" и "Аль-Хиляль" ливанцев Я.Сарруфа и Г.Зайдана, приверженца египетского национализма, публициста, издателя первой в арабском мире сатирической газеты еврея Я.Сануа (Абу Наддара), первых сторонников социалистических идей Ф.Антуана, Ш.Шмайеля, Н.Хаддада [380, с. 172-188; 492, с. 177-193; 493, с. 358-367]. Инонациональными квалифицированными рабочими и интеллектуалами были созданы первые в стране профсоюзы, итальянцы и греки основали первые социалистические и анархистские группы. Исключительную роль они сыграли в зарождении и развитии коммунистического движения. И здесь нельзя обойти имя И.Розенталя (1867—1929), которого считали своим учителем коммунисты многих арабских стран. Русский еврей, ювелир, он прибыл в Египет в 1898 г. и вскоре стал ключевой фигурой в социалистическом и профсоюзном движении. По его инициативе возникло несколько групп, на базе которых и была создана Египетская коммунистическая партия. При основании ЕКП до 80% ее членов были представителями инонациональных меньшинств. У ее истоков стояли также итальянец, несколько греков, ливанцы. Один из них — маронит Ф. ал-Шимали, высланный за коммунистическую деятельность из Египта, стал основателем Коммунистической партии Сирии и Ливана. В дальнейшем ключевой фигурой коммунистического движения Египта становится А.Куриэль — представитель одной из самых родовитых и богатых еврейских семей страны [160, с. 374—382; 336, с. 12—32; 465,; 371, с. 172—182]. В социалистическом и особенно коммунистическом движении участвовали люди, в массе своей индифферентные к национальным проблемам вообще и Египта в частности.

Однако часть политически активных иностранных элементов стремилась участвовать именно в национальной египетской жизни. Они ощущали себя, по крайней мере так говорили, египтянами еврейского или ливанского происхождения. Их преимущественными симпатиями пользовалась партия "Вафд", на первых этапах деятельности которой была заметна активность еврейских политиков. Поддерживая арабский национализм, они, помимо всего прочего, стремились укрепить положение своих общин, способствовать их интеграции в египетское общество. Попытка эта оказалась не очень успешной — по мере роста националистических настроений в стране инонациональные политики мягко, но неуклонно отодвигались или вовсе вытеснялись. Это было характерно даже для коммунистов, стремящихся с подачи Коминтерна приобрести для своей партии арабский облик.

Существовала еще одна модель политического поведения представителей инонациональных меньшинств - ориентация на решение внутриобщинных проблем при полной или частичной незаинтересованности в делах египетской политики. Это было особенно характерно для армянских и еврейских деятелей.

Наиболее известен сионистский вариант этой модели. Первая в Египте сионистская организация была создана еще в 1897 г., в 1921 г. их было пять (2000 членов). В межвоенный период открыто выходили сионистские газеты ("Ревю сионист", "Израиль"), функционировали клубы, спортивные общества. Но их идеи не встречали особого сочувствия среди сефардского большинства общины, чьи руководители, особенно религиозные, относились к ним с явной враждебностью. Отвергали их и коммунисты. Поэтому сионистские газеты были непопулярны, организации немногочисленны и не слишком активны и устойчивы, а масштабы эмиграции в Палестину мизерны (1931 г. — 890 человек, 1932-1939 гг. — 1145, 1940-1947 гг. — 1985 человек). Любопытно, однако, что среди сионистских и коммунистических лидеров преобладали представители младшего поколения патрицианских еврейских семей. Во время палестинской войны те и другие подвергались депортации и арестам, в результате чего сионистское движение заглохло. Всплеск политической активности в еврейской общине наблюдался в 30-х годах. Он был инициирован антисемитской пропагандой, развязанной германским посольством, В ответ возникла Лига борьбы против антисемитизма (1947 г.), вскоре закрытая под давлением властей [371, с. 133; 434; 517, с. 14-15].

Сравнительно высокой политизированностью отличалась и армянская община. Но ее политическая энергия была обращена в основном на внутриар-мянские проблемы. В стране действовали отделения всех трех крупнейших партий диаспоры — "Дашнакцутюн", "Рамкавар", "Гнчак". В борьбе за влияние в общине успех был на стороне дашнаков. Больше интересовались египетскими проблемами армянские коммунисты, но их было мало и они действовали в составе различных групп. Центр активности армянской диаспоры в арабском мире находился в Ливане и отчасти в Сирии, поэтому целесообразно эти проблемы подробнее рассмотреть на соответствующем материале [104, с. 26—32].

В целом монархический период независимого развития Египта был для "торговых меньшинств" временем экономического процветания и политической стабильности. Общины, особенно их предпринимательская и интеллектуальная элиты, закрепляли успехи колониального периода и энергично интегрировались в египетское общество. Были налажены взаимовыгодные связи с властными структурами, что являлось залогом их безопасности. Казалось, успешно преодолен первый, самый трудный этап приспособления к независимому режиму.

Но революция 1952 г. и последующие события показали, что благополучие строилось на песке. К власти пришли силы, поставившие своей задачей достижение политической независимости и национальное возрождение. Ради этого они были готовы пожертвовать многим, в том числе экономическими приоритетами. "Торговые меньшинства" представлялись им коллаборационистской силой. Теснейшие связи с правящей элитой монархического Египта симпатий им тоже не добавляли. Для членов организации "Свободные офицеры" — выходцев из средних провинциальных слоев, чей военный режим был, по оценке известного египетского ученого и информированного участника политических событий 50-х годов А.Абдель-Малека, "одиноким волком", дистанцирование от основных политических сил дореволюционного Египта было делом естественным и органичным [122, с. 104]. Этот курс обеспечивал им поддержку многочисленных мелких и средних торговцев, служащих, чиновников, значительной части интеллигенции, видящих в инонациональных меньшинствах сильных конкурентов. Поэтому становление военного режима сопровождалось ухудшением отношения к ним. Вначале это не выражалось в каких-либо открытых действиях властей, просто все труднее становилось решать какие-либо проблемы, росло количество прямых и косвенных выпадов в прессе, густела националистическая и шовинистическая риторика, все более назойливым становилось внимание спецслужб.

Растущее напряжение прорвалось после англо-франко-израильской интервенции 1956 г., когда граждане этих стран были интернированы, затем депортированы, их имущество было секвестровано. Это коснулось 13 тыс. британских (среди них — более 10 тыс. мальтийцев, греков, евреев и т.д.), 8 тыс. французских подданных (в основном алжирских евреев). Первоначально лидерами страны это оценивалось как обычная для военного времени процедура. По крайней мере, еще в декабре 1956 г. министр внутренних дел Закария Мохи эд-Дин заявил, что эти меры распространяются только на граждан враждебных государств [248, 226; 623, 10.12.1956]. Однако в дальнейшем возобладала точка зрения, высказанная Г.А.Насером в частной беседе: "Сейчас у нас есть повод очистить страну от иностранного влияния, и если мы не сделаем этого, то будем жалеть всю жизнь" [346, с. 270].

Главной жертвой этого курса стала еврейская община. С начала конфликта было арестовано около 2 тыс. евреев, 21 тыс. депортирована. На их собственность (по оценке МИД Израиля, стоимостью 100 млн. долл.) был наложен секвестр. Первыми под удар попали владельцы британских и французских паспортов, затем 14 тыс. апатридов (несмотря на заверения МИД, что на них эти меры распространяться не будут). В 1957 г. в категорию "враждебных граждан" попали новые группы лиц, египетского гражданства были лишены все евреи, получившие его после 1933 г.; затем "лица, симпатизирующие Израилю"; получившие египетское подданство после 1900 г. должны были подтвердить свою лояльность. Вначале депортированным разрешалось вывозить чемодан вещей и 200 долл., затем обмен валюты был прекращен. Все еврейские служащие были уволены, врачи исключены из Египетской медицинской ассоциации и т.д. Всего было выслано 30—50 тыс. евреев. Не помогло и то, что главный раввин Египта Хаим Нахум осудил "варварскую агрессию против нашей дорогой родины — Египта" и заявил, что ни одно правительство мира, особенно израильское, не может говорить от имени евреев Египта. О том, что депортация не была следствием или эксцессом- военной ситуации, свидетельствовал и тот факт, что в паспорт отъезжавших ставился штамп "Без права возвращения в Египет". Секвестрованная собственность в 1957 г. была "египтизирована" [248, с. 228-229; 346, с. 270; 556, с. 417; 623, 07.12, 10.12.1956, 01.02.1957; 632, 1956, vol. 10 № 265].

Хотя прямые репрессии обошли другие общины, ксенофобия, захлестнувшая часть египетского общества и правящую элиту, встревожила все неарабское и немусульманское население страны. Декреты о "египтизации" показали, что тревога не напрасна. Состояние паники охватило греческую общину, а регулярные правительственные заявления о том, что их имущество не будет затронуто процессом "египтизации", только подливали масла в огонь. Руководители греческих общин и торговых палат Каира и Александрии обратились с письмом к президенту Г.А.Насеру, где после прочувствованных слов о преданности Египту и огромном вкладе греков в его развитие содержалась просьба смягчить условия "египтизации". В брошюре советника МИД Греции К.Тсуркаса также подчеркивался вклад греков в развитие страны. В качестве предисловия были напечатаны выдержки из речи Насера перед греками (1953 г.) с хвалебными словами в их адрес [564; 623, 24.02.1957]. В мае 1957 г. делегация общины во главе с греческим послом Д.Ламброзом добилась встречи с Насером. Ламброз говорил о том, что "все они — греческие граждане, но все родились в Египте, семьи большинства из них живут здесь уже в течение двух-трех поколений, и их любовь, лояльность и преданность к Египту так же велика, как и к Греции" [623, 26.05.1957]. В ответ делегация услышала много лестных слов, заверений в дружбе и братстве, но условия "египтизации" для греков смягчены не были.

Материальные потери, даже очень крупные, еще можно было пережить, но у греков, армян, итальянцев, не говоря уже об евреях, с каждым днем росло чувство неустойчивости, зыбкости, временности своей жизни в Египте. Как люди, в массе своей деловые и практичные, они восприняли это ощущение как руководство к действию и начали вывозить капиталы, хитроумно обходя все запреты и ограничения. Более или менее спокойно чувствовали себя только ливанцы и сирийцы как арабы и граждане Египта. Объединение в 1958 г. Египта с Сирией на первых порах благоприятно сказалось на делах этой общины. Но наиболее дальновидные ее представители уже не доверяли режиму и продолжали вывозить капиталы. Текстильный магнат Франсуа Тагер переводил в лондонские банки по 10 млн.ег.ф. в год.

"Социалистические" декреты в 1961 — 1964 гг. полностью подтвердили их опасения. Национализация почти всей цензовой промышленности, внешней, внутренней, оптовой и крупной розничной торговли, банков, страхования, транспорта и т.д. подвели итоги функционированию инонациональных меньшинств в экономике Египта, многие из них вообще перестали существовать.

Такие различные по своим научным подходам, мировоззрению, но одинаково хорошо информированные авторы, как Ш.Исави, ААбель-Малек, Х.Риад (Самир Амин) сходятся во мнении, что эти декреты были направлены не только против меньшинств, но против них в первую очередь. В государственный сектор перешли именно те отрасли, которые были преимущественной сферой интересов греков, армян, ливанцев. Точно выделить их долю трудно, но анализ списков лиц, попавших под "социалистические" декреты, приведенный Ш.Исави, впечатляет. Так, из 1007 лиц, попавших под закон о национализации 1961 г., 55% были египетские мусульмане, 6% — копты, 22% — ливано-сирийцы, 9% — греки, армяне, 5% — евреи, 4% — европейцы. В списке из 850 лиц, чье имущество было взято под секвестр и фактически конфисковано, идентифицирована 641 фамилия, из них 25% были мусульмане, 3% — копты, 18% -ливанцы и сирийцы, 50% — евреи, 1% — армяне, 3% — греки, 1% — европейцы. О стратегии реформ откровенно писал друг и соратник Г.А.Насера — М.Х.Хей-кал. Он считал, что "египтизация" 1957 г. не укрепила экономическую независимость Египта, поскольку египетские капиталисты, к которым отошла египтизированная собственность, остались подставными фигурами для иностранцев. Поэтому теперь власти зарезервировали за собой право вычеркивать из списков коммерсантов "неаутентичных египтян" [122, с. 161; 340, с. 58-90; 502, с. 86]. Одновременно под разными предлогами увольнялись чиновники и служащие — немусульмане, всячески затруднялась и ограничивалась деятельность лиц свободных профессий.Мощный удар был нанесен по грекам и ливано-сирийцам. Последние, будучи арабами и гражданами ОАР, вначале даже извлекли выгоду из реформ 1957—1958 гг., получив по дешевке часть "египтизированной" собственности. Теперь наступила их очередь, и особенно болезненной для них стала национализация текстильной промышленности. Общины, которые располагали покровительством своего государства (греки, итальянцы, ливанцы), сумели добиться компенсации, которая носила, однако, почти символический характер. Так, по соглашению между ОАР и Ливаном в 1964 г. ливанцы получили в качестве компенсации 10 млн.ег.ф. с рассрочкой на 10 лет, причем только 65% деньгами, остальное — товарами [8, с. 14; 16, с. ПО].

Естественным следствием таких "реформ" стала массовая эмиграция. Частично она была стихийной, частично регулировалась межгосударственными договорами. По соглашению Насера — Караманлиса почти в полном составе выехала на историческую родину сорокатысячная греческая община [248, с. 2]. К 1966 г. в Египте осталось лишь 2,5 тыс. евреев, а после войны 1967 г. -несколько сот человек. Точных данных о других общинах не имеется — в силу своей малочисленности они перестали выделяться и учитываться египетской статистикой. По некоторым данным, за 1954—1960 гг. итальянская колония уменьшилась с 23,7 тыс. до 12,7 тыс. человек, а армянская община к 70-м годам составляла 15 тыс. человек [146, 13; 154, с. 96; 171, с. 56-59; 354, с. 20; 404, с. 27].

О массовой эмиграции ливанцев после 1961 г. пишет, не называя цифр, "крупнейший специалист по истории их общины в Египте Т.Филипп [467, с. 149-158].

Приведенные цифры и оценки, при всей их неполноте и отрывочности, однозначно говорят о том, что пресеклась не только экономическая функция инонациональных меньшинств, но и само их существование. Начавшаяся в 70-х гг. политика "открытых дверей и либерализации" ("инфитах"), вместе с которой вновь начали развиваться рыночные отношения, уменьшился полицейский контроль над обществом, уже не смогла возродить угасшие общины. И хотя представители некоторых старых ливанских, греческих, еврейских семей вернулись и даже ввезли капиталы, но вернулись уже в роли иностранцев не только по юридическому статусу, но и по социокультурным характеристикам. Исследуя происхождение слоя коммерческих агентов, выросшего во время "инфитаха", М.Заалук обнаружил, что около половины их происходили из старых буржуазных семей, начавших бизнес еще до революции 1952 г., а около 20% имеют левантийское происхождение (7% -- греческое). Конкретный пример приводится в диссертации В.В.Полякова. Ливанец Адиб Халим Габра в 1952 г. построил фармацевтическую фабрику, которую в 1962 г. национализировали. Выехав в Ливан, он занялся там торговлей стройматериалами. В 1972 г. открыл филиалы своей компании в Западной Африке, позднее — в Париже и Женеве. В 1974 г., приобретя контрольный пакет акций трех египетских компаний, вернулся в страну своей молодости [93, 180; 571, с. 132].

Во многом схожие процессы происходили в Ираке. Отмена мандатной системы в 1932 г. на первых порах мало что изменила в положении еврейской общины. У власти в стране остались те же люди и силы, что и до этого, влияние англичан фактически не уменьшилось. Принятый в 1932 г. закон "О еврейской общине", гарантировавший ее членам равные права и возможности и оставлявший им право на внутреннее самоуправление, продолжал действовать. Не принималось никаких дискриминационных законов и постановлений. В парламенте продолжали активно работать пять представителей общины, а в 1946—1951 гг. ее представляли шесть депутатов и один сенатор. Членом Верховного апелляционного суда в 1923—1946 гг. был еврейский юрист Д.Самра [207, с. 273-274].

О роли общины в крупном бизнесе свидетельствует ее представительство в административном комитете Багдадской торговой палаты: в 1935 г. — 9 человек из 18, в 1948 г. — 7, в 1950 г. — два. Среди 498 членов палаты (1938 г.) было 212 евреев, в том числе 7 (из 25) — 1-го класса (с капиталами в 75 тыс. динаров), 11 (из 29) --- 2-го класса (более 22,5 тыс. динаров), 44 (из 84) — 3-го класса (более 7,5 тыс. динаров), 73 (из 130) — 4-го класса (более 2,3 тыс. динаров), 58 (из 168) — 5-го класса (более 375 динаров), 19 (из 75) — 6-го класса (более 100 динаров). [160, с. 49, 245, с. 271]. Из 2430 членов Иракской торговой палаты 826 были евреи, из них 46 имели активы на 50 тыс. динаров и более, 143 — на 15—50 тыс., 332 — на 5—15 тыс., остальные — на 1—5 тыс. динаров. Примерно такой же была доля евреев среди 4,5—5 тыс. мелких торговцев, не входивших в палату.

По оценкам американского и британского посольств, евреям принадлежало 75% внешнеторговых компаний Ирака, они составляли до половины всех импортеров, оптовиков, розничных торговцев. Финансирование большей части внутренней торговли страны также было в руках еврейских банкиров.

Но евреи занимались не только торговлей. Об этом говорят результаты массового опроса, проведенного в 1950—1951 гг. среди всех только что прибывших в Израиль евреев старше 15 лет. Опросом было охвачено 30 тыс. человек, подавляющая часть членов общины. Остальные — главным образом лица свободных профессий, крупные чиновники и богатые торговцы — выехали в США и страны Европы. Из всех опрошенных 27,5% занимались в Ираке торговлей, 30 - - ремеслами и промышленностью, 11,1 — были заняты в транспорте и торговле, 15,8 — на государственной и частной службе, 5,9 — в свободных профессиях, 4,4 — в личных услугах, 3,3% — в сельском хозяйстве. Евреи составляли большую часть служащих банков и нефтяных компаний, высших чиновников министерства финансов, Иракского национального банка [207, с. 92; 275, с. 273-274].

Это предопределялось высоким уровнем грамотности в общине — 70% лиц в возрасте 15—29 лет, 53% — 30—44 лет, 40% — 45—49 лет и 28% — среди людей старше 60 лет [526, с. 24—28]. Количество школ возросло с 11 до 20 за 1930—1949 гг., а число учащихся в них — с 7 тыс. до более чем 10 тыс.

Хотя в результате ориентации на Запад происходила определенная секуляризация общинной жизни (не все дети изучали Тору, служащие и чиновники работали по субботам), более 60 синагог страны не пустовали. Общинный совет, возглавляемый главным раввином Багдада Хакамом Сассуном Кадури, регулировал внутриобщинные отношения, решал проблемы браков, разводов, собирал внутриобщинные налоги и сборы, за счет которых содержались синагоги, школы, больницы. Уже с начала века решающее слово в совете принадлежало богатейшим торговцам [385, с. 44; 394, с. 37].

Большая часть общинной элиты демонстрировала лояльность стране, королю и подчеркнуто сторонилась политики, уклоняясь от открытых тесных связей с отдельными партиями и группировками. Однако группы образованной молодежи критиковали эту позицию. Уже в 30-е годы определились две наиболее притягательные для них силы: коммунистическое движение и сионизм. Подробнейшим образом участие евреев в коммунистическом движении прослеживается в энциклопедической по характеру книге X. Батату, что освобождает нас от необходимости излагать этот сюжет здесь (см. [160]).

Первая сионистская организация в стране была создана с разрешения властей еще в 1921 г., но уже в 1922-м разрешение было аннулировано, а в 1929 г. сионистская деятельность была запрещена. Однако действовали, и довольно эффективно, подпольные организации, состоявшие в основном из молодежи. По данным Х.Хаддада, они собирали в 2—3 раза больше взносов на душу, чем в Польше, и число выезжавших в Палестину также превышало польский уровень (относительно численности общин) [302, с. 54]. При короле Фейсале (ум. в 1933 г.) сионисты репрессиям не подвергались. Это отражало общую терпимость и даже доброжелательность- к евреям в это время.

Ситуация начала меняться при преемниках Фейсала, тем более что их правление совпало с упразднением британского мандата, с новым этапом становления иракской государственности. По общим для арабских стран причинам стремительно нарастают националистические настроения с неизбежным шовинистическим уклоном. В правящей элите, озабоченной проблемой создания национальной государственности, нарастала подозрительность и недоверие к стремлению инонациональных и религиозных меньшинств сохранить свою этническую и культурную идентичность. Росло влияние тех партий и групп, которые выражали эти настроения или цинично-прагматически их использовали. Не случайно начало 30-х годов стало периодом усиления репрессивной политики против курдов, близких к геноциду операций против ассирийцев.

Что касается евреев, то в прессе постоянными стали прозрачные намеки и прямые выпады в их адрес, происходили отдельные мелкие, но болезненные инциденты. Появились соответствующие ноты и в политике нового короля Гази. В 1934 г. была проведена массовая чистка среди многочисленных еврейских чиновников и служащих в министерстве экономики и транспорта, был ограничен их прием в другие ведомства. В 1935 г. был издан секретный циркуляр по министерству просвещения, вводивший квоту для учащихся евреев. В еврейских школах, кроме религиозных, было запрещено преподавание иврита, усилены меры по "арабизации" обучения. Тогда же из страны был выслан лидер сионистской организации Багдада и несколько еврейских учителей.

Возможно, все это могло остаться локальными эпизодами, если бы не стремительно развивавшиеся события в Палестине. Они стали катализатором и одной из основных причин фатального для еврейской общины исхода из Ирака. В 1936 г. во время очередных волнений в Палестине созданный в Ираке "Комитет защиты Палестины" обвинил евреев в поддержке сионизма. На этой почве происходили избиения евреев, было даже убито два человека. Это заставило главного раввина и лидеров общины подписать декларацию, отделявшую иракскую общину от событий в Палестине. Вышла серия статей ведущих интеллектуалов общины с осуждением сионизма. Кампания, на время утихнув, в 1937 г. возобновилась (во время антисионистских демонстраций было убито два еврея). Нормализовалась ситуация только к 1938 году [302, с. 54; 501, с. 218-220].

Однако вскоре произошли события, печально известные в истории страны как "фархуд". В апреле 1941 г. в Ираке произошел государственный переворот, установился националистический прогерманский режим аль-Гайлани. Против еврееев были выдвинуты обвинения в саботаже, сотрудничестве с англичанами, повлекшие за собой серию арестов, около десяти человек было убито. Но трагедия началась, когда, не продержавшись и месяца, режим пал под ударами британских войск. На несколько дней между падением режима и приходом англичан Багдад оказался во власти толпы. Возглавляемые деморализованными иракскими солдатами массы грабили, жгли, убивали. Погибло 170—180 евреев, несколько сот было ранено. Огромными были материальные потери. В еврейской общине эти события вызвали шок, от которого она уже не оправилась. Сионистский эмиссар Э.Серени писал в 1943 г., что эти два дня разрушили мечту об ассимиляции с арабами и положили конец чувству, что евреи могут жить нормальной жизнью среди арабов в Ираке [275, с. 312; 303, с. 261, 277; 305, с. 193; 501, с. 234].

И хотя с приходом англичан ситуация нормализовалась, а экономический бум военного времени позволил восстановить материальные потери, возвращения к прежним взаимоотношениям не произошло и произойти не могло. Появилось чувство страха, неуверенности, отсутствия перспективы. Особенно острым оно было у молодых. Пережитое ощущение беспомощности во время погрома заставило их вооружаться, создавать подпольные отряды самообороны. Натолкнувшись на неодобрительное отношение к этому лидеров общины, они начинают примыкать к подпольным сионистским организациям, вдохнув в них новую жизнь. В 1949 г. в них состояло несколько сот человек, которые занимались сбором оружия, военной подготовкой, организацией нелегального выезда в Палестину.

Надежды умеренного большинства еврейской общины пережить трудные времена и остаться в Ираке рухнули окончательно во время палестинской войны. Напряженность стала нарастать еще в преддверии ее. В 1945 г. состоялась массовая антиеврейская демонстрация, продолжались чистки в государственном аппарате, уменьшалась квота для еврейских учеников в государственных школах, усилился контроль над европейскими, куда в массовом порядке назначались учителя-мусульмане. Еврейские торговцы, сталкиваясь с бесчисленными бюрократическими ограничениями, брали подставных партнеров — мусульман [501, с. 220—224].

С началом войны главный раввин Багдада официально осудил сионизм и выразил поддержку арабам в Палестине. В общине проводился сбор средств в фонд помощи им (было собрано 500 тыс. динаров) [123, с. 37; 418, с. 364—368]. Но эти и другие демонстрации лояльности уже ничему помочь не могли. Антиизраильские настроения, ущемленное чувство национальной гордости, недовольство правительством, которое обвиняли в проеврейских симпатиях — все это начало изливаться на иракских евреев. Подогреваемые националистическими партиями и прессой, эти настроения вскоре приняли характер истерии. Нарастало количество инцидентов, увеличивались их масштабы. В апреле 1948 г. толпа атаковала синагогу в Багдаде.

Под влиянием этих настроений и давлением националистической оппозиции власти сначала вели себя индифферентно, а затем подключились к этой кампании. Были проведены массовые аресты, уволены без права на пенсию еврейские чиновники и служащие государственного аппарата. После отправки иракских войск в Палестину в мае 1948 г. в стране было введено военное положение, созданы концлагеря, сионизм был объявлен государственным преступлением, которое каралось смертной казнью. Несколько раз на общину налагались огромные контрибуции. Деятельность еврейских торговцев ограничивалась декретами военного времени.

Все эти события подталкивали евреев к отъезду. На это же была направлена агитация приезжих и местных сионистов. Но уезжали самые решительные -большинство колебалось. Степень интегрированности в иракскую жизнь, общество, культуру была слишком велика, чтобы легко разорвать эти связи, бросить нажитое поколениями имущество. К окончательному выбору подтолкнули два происшествия, потрясшие общину.

В 1949 г. благодаря деятельности провокатора была раскрыта сеть подпольных сионистских организаций, большинство их участников арестовано, только руководители сумели бежать в Иран. Арестованные подверглись обращению, которое французский консул назвал гестаповской мерой. Большинство членов общины не поддерживали или не одобряли подпольную сионистскую деятельность, считая ее опасной для всех, но массовые пытки совсем молодых людей ужаснули и ожесточили всех. Второе событие наглядно показало, что даже богатство не может обеспечить еврею в Ираке минимальную безопасность. Был арестован и повешен один из самых богатых людей общины Шафик Адес. Его обвинили в сионизме, коммунизме, тайных связях с Израилем. Его состояние, оценивавшееся в 5 млн.ф.ст., перешло в казну. По всем отзывам, это был абсолютно равнодушный к национальной идее, да и ко всякой идеологии и политике делец. Поводом к аресту послужила действительно темная история с перепродажей партии оружия, которое через третьи руки попало в Израиль. Замешанные в этой сделке мусульмане не пострадали. Вскоре было арестовано еще сорок бизнесменов, но они откупились, внеся по 10 тыс.ф. стерлингов.

Начался массовый исход евреев в Иран. Легальная эмиграция была запрещена, поэтому большие группы людей переходили иранскую границу тайно. Позднее министр иностранных дел Израиля М.Шарет оговорился, что благожелательное отношение иранских властей к иммигрантам было подготовлено "специальными мерами", т.е. взятками. Облавы, аресты, патрули и засады на иракской территории не могли сдержать потока беженцев. Причина была проста и тривиальна -- взятки помогали преодолевать все препятствия. По словам американского консула, все это имело вид "комической оперы".

Массовый исход евреев и отток их капиталов поставили экономику Ирака на грань катастрофы, а по оценке американского посольства, привели к полному хаосу. Были парализованы торговля, финансы, расцвел "черный рынок", резко подскочили цены. Это стимулировало борьбу двух групп в правящих кругах страны. Одна расценивала происходящее как саботаж, с которым необходимо бороться репрессивными методами. Другая считала, что для выхода из кризиса необходимо наладить взаимоотношения с еврейской общиной. Второй курс отчасти возобладал, и в марте 1950 г. эмиграция была легализована. При этом иракское гражданство аннулировалось, собственность конфисковывалась, с собой разрешалось брать только по 140 долл. (56 долл. на ребенка). Оставшимся гарантировалась безопасность и все гражданские и имущественные права. По совпадающим оценкам МВД Ирака и лидеров общины, это должно было внести успокоение и удержать в стране от двух третей до половины евреев. И действительно, миграционный поток стал иссякать, но в апреле серия взрывов в синагогах и частных домах евреев заставила их принять окончательное решение. Иракская официальная версия, разделяемая и сейчас многими специалистами, в том числе еврейскими, гласила, что взрывы были организованы сионистами с целью стимулировать эмиграцию в Израиль. Прочие историки считают это провокацией властей или мусульманских экстремистов. Пока все эти версии не доказаны, вопрос остается открытым. В любом случае цель была достигнута, заявки на отъезд подали 115 тыс. человек, и в июне 1949 г. они были эвакуированы по воздушному мосту в Израиль [123, с. 26-30; 207, с. 33-^35; 275, с. 263-279; 385, с. 46-50; 501, с. 237-248; 577, с. 201].

От 125-тысячной, старейшей в арабском мире процветающей еврейской общины в Ираке осталось всего 6 тыс. человек. Им вернули имущество, гарантировали равные права, выдали иракские паспорта с правом выезда за границу. В 1958 г. были освобождены и депортированы все евреи, арестованные ранее по политическим мотивам. Но численность общины уже не позволяла содержать необходимую инфраструктуру и играть какую-либо роль в жизни страны. А полоса политической нестабильности в 60-70-е годы сделала евреев заложниками внутриполитической борьбы и бессильным объектом манипулирования.

В 1963 г. после падения режима Абдель Касема евреям был запрещен выезд за границу, ограничена их экономическая деятельность. В 1967 г., несмотря на то что главный раввин поддержал действия арабов во время израильской агрессии, осудил Израиль и призвал к сбору средств в фонд иракской армии, были проведены массовые аресты. В 1968 г. 3 тыс. евреев было запрещено передавать или продавать свое имущество, все их доходы должны были депонироваться в банке с правом ежемесячного расходования не более 100 динаров (280 долл.). Тогда же по обвинению в шпионаже были проведены массовые аресты, девять человек казнено. Одновременно была выпущена брошюра на английском языке, где несколько членов общины, в том числе главный раввин, писали о своей полной религиозной и гражданской свободе в стране, поддержке режима, осуждали сионизм и признавали правильными смертные приговоры [335]. Когда у властей отпала необходимость в демонстрации своих антисионистских чувств и понадобилось наладить связи с Западом, евреям было разрешено эмигрировать, но без денег и имущества. К середине 80-х годов в Ираке осталось около 200 доживающих свой век евреев [123, с. 30; 463, с. 337]. Трехтысячелетняя история общины завершилась.

Страны Магриба получили независимость в числе последних в арабском мире. Деколонизация, уход европейских покровителей, пусть своекорыстных, высокомерных, но обеспечивавших безопасность и экономическое процветание общины, приводили в растерянность. Наиболее дальновидные ее представители или пытались заручиться поддержкой влиятельных арабских сил, или готовились к отъезду. Большинство же ожидали решения своей судьбы безропотно и покорно.

Наиболее бескомпромиссно к проблеме деколонизации отнеслись евреи Алжира. Имея французское гражданство, они полностью идентифицировали себя с Францией, с французами. Это и предопределило их позицию в годы войны за независимость. Их сочувствие было полностью на стороне французских войск, наиболее решительные воевали в их рядах, а затем участвовали в ОАС [290, с. 188-196]. Небольшие группы интеллектуалов помогали ФНО, однако их влияние было ослаблено различными эксцессами. В декабре 1960 г. бойцы ФНО разрушили главную синагогу Алжира, оставив на ее руинах надпись: "Смерть евреям!" и изображение свастики, подняв флаг ФНО. Были похищены и убиты ряд видных лидеров общины [152, с. 27; 204, с. 276]. После заключения Эвианских соглашений из 140—150-тысячной общины в независимом Алжире осталось 10 тыс., к 1970 — 1000, к 1982 г. — 300 человек. Только 10—13 тыс. эмигрировали в Израиль, все остальные выбрали Францию [136; с. 54; 239; 94; 303, с. 76; 463, с. 337]. Адаптация к новой жизни была полна коллизий и проблем, тем более что все имущество было брошено и потеряно безвозвратно, но она произошла. Некоторые заняли во Франции высокое положение. Сын алжирского торговца парфюмерией Жак Атгали, закончив ряд престижных учебных заведений, в том числе Политехническую школу, Парижский институт политических наук, Национальную школу администрации, стал советником президента Франции по экономическим вопросам, членом Государственного совета, президентом Европейского банка реконструкции и развития. Его брат Бернар Аттали - генеральный директор авиакомпании "Эр Франс" [581, 30.06.1993]. Конечно, карьера подавляющего большинства была не столь блистательной, но свое место во Франции нашли почти все.

В соседнем Тунисе такой однозначной и решительной реакции на деколонизацию не было. Меньшей, чем в Алжире, была степень "офранцуженности", хотя соответствующие процессы протекали бурно. А общины южнотунисских районов, особенно на о. Джерба, считались центром еврейского традиционализма во всей Северной Африки. Несмотря на многочисленные попытки ВЕС, поддержанные французскими властями, создать там школу европейского типа, это удалось только в 50-х годах. Причиной тому были опасения местного раввината, что такая школа станет "рассадником" идей секуляризма [211 с. 123-135; 231; 529, с. 15-16].

Но и среди "европеизированного" еврейского большинства севера, особенно столицы, не было такого однозначного взгляда, как у единоверцев в Алжире. В 1956 г., накануне независимости французское гражданство в Тунисе имели 35 тыс., а тунисское — 58 тыс. евреев [150, с. 290; 204, с. 187, 347; 317, с. 134]. Это заставляло совсем по-другому расценивать свою жизнь в Тунисе и возможные перспективы во Франции, тем более что палестинская война, образование Израиля уже способствовали определенному отсеву -- заметно сократилось число местных граждан-евреев (в 1947 г. 71 тыс. человек). Независимость Тунис получил мирным путем, не было такого взаимного ожесточения, кровавых эксцессов, как в Алжире. Лидеры освободительного движения стремились сохранить межконфессиональный мир, они неоднократно заявляли о гарантиях безопасности евреев. Евреи участвовали в движении и его руководящих органах, пусть и в небольшом количестве. Поэтому провозглашение назависимости не внесло на первых порах радикальных перемен в жизнь общины.

Важное символическое значение имело назначение в первое правительство независимого Туниса двух евреев. На ключевой пост министра планирования и реконструкции пришел 50-летний текстильный магнат Андрэ Барух. Курс на создание светского государства, где были бы гарантированы равные права всем гражданам, продолжался и в дальнейшем. Об этом неоднократно заявлял президент Бургиба. Он единственный из арабских лидеров признал право на существование государства Израиль. Официальные лица страны посещали синагоги, участвовали в официальных мероприятиях общины. Эта политика подтвердилась в трудные дни израильской агрессии против арабских стран 1967 г. В тунисских городах, в том числе в столице, начались антиизраильские демонстрации, которые переросли в еврейские погромы. Была сожжена главная синагога г. Туниса. Власти быстро и решительно, с применением силы навели порядок: зачинщики были сурово наказаны, пострадавшим выплачена компенсация. В 1973 г. правительство официально осудило беспорядки. Отдельные, малочисленные факты дискриминации, особенно при приеме на работу, еще наблюдались, но это не было проявлением государственной политики или господствующих умонастроений в обществе [136, с. 518; 239, с. 94; 550, с. 256; 551, с. 62].

Тем не менее еврейская эмиграция продолжалась в широких масштабах. О многом говорит динамика процесса. За 1947—1951 гг. численность общины (учтены местные и иностранные граждане) сократилась со 120 тыс. до 105 тыс. человек; к 1956 г. община уменьшилась до 86 тыс. В независимом Тунисе темпы не снизились: 1960 г. — 60 тыс., 1962 г. - 35 тыс., 1967 г. — 24 тыс., 1968 г. -17 тыс., 1975 г. — 6 тыс.,' 1982 г. — 4-5 тыс. человек [408, с. 28; 463, с. 337; 551, с. 64].

Община фактически исчезла, хотя и не такими катастрофическими темпами, как в Алжире. Если говорить о причинах, то следует сказать, что притягивающий фактор Израиля исчерпался к началу 50-х годов, а выталкивающей политики власти не проводили. Более того, режим был стабилен и мог реально обеспечить безопасность общины. Но существовало навеянное общеарабскими настроениями ощущение неуверенности в будущем, а такие события, как волнения в Бизерте, погромы 1967 г., это чувство усиливали. Болезненной была неофициальная дискриминация. Неожиданно ударила по интересам общины политика Бургибы, направленная на создание чисто светского, гражданского общества по европейскому образцу. В ее рамках было ликвидировано право общины на внутреннее самоуправление, в 1958 г. распущен общинный совет Туниса. Для управления религиозными делами правительство назначило консисторию - Временный совет по управлению делами иудейской религии (8 еврейских нотаблей). И хотя религиозные свободы гарантировались, синагоги, еврейские школы действовали свободно, учреждение консистории было болезненно воспринято традиционалистскими кругами и стало серьезным выталкивающим фактором для провинциальных евреев. Столичные евреи были недовольны курсом на "арабизацию" в сфере языка и культуры. Многие стремились сохранить свою идентичность как части французской цивилизации. Однопартийная система и авторитарный режим выталкивали интеллигенцию, особенно творческую. Свою роль сыграла экономическая политика властей. Уже в первые годы независимости в той или иной форме была национализирована собственность французских граждан, в том числе евреев, что вынудило их к отъезду. "Дустуровский социализм", этатизация значительной части экономики ударили по основе существования общины — частному предпринимательству. Одновременно с этими выталкивающими факторами проявлялась огромная притягивающая роль Франции, где возможность для экономической и иной самореализации грамотной, энергичной и честолюбивой еврейской молодежи представлялась несопоставимо более высокой, чем в Тунисе. Сочетание этих факторов и привело к тому, что около 60 тыс. образованных, франкоговорящих евреев уехало во Францию, а провинциалы и представители столичных низов — в Израиль. Несколько тысяч оставшихся евреев с большим трудом поддерживают общинные традиции, не хватает средств для содержания даже действующих синагог, школ. Жизнь общины тихо угасает, и процесс этот, видимо, необратим [317, с. 145; 495, с. 206; 550, с. 64-72; 552, с. 191-199].

Крайне мало известно о судьбе еврейской общины в независимой Ливии. Во время беспорядков в 1945 и 1949 гг., составной частью которых стали еврейские погромы, власти не смогли и не захотели обеспечить общине безопасность, и около 30 тыс. человек покинуло страну. В 1967 г. прокатилась новая волна погромов и эмиграции. Ливийские власти, не сумев обеспечить пятитысячной общине безопасность, облегчили им условия выезда (льготные условия вывоза имущества, выездная виза с правом возвращения и т.д.). На оставшихся несколько сот человек обрушились репрессии и гонения после установления республиканского режима в 1969 г. Антиеврейская пропаганда приняла характер истерии, имущество секвестировалось и конфисковывалось, проводились массовые аресты. В результате эмигрировали почти все члены общины. Многие ливийские евреи осели в Израиле, некоторые перед этим несколько лет прожили в Египте [123, с. 76—79; 136, с. 93; 286, с. 1—9; 345, с. 100]. Еврейские сюжеты остались, правда, излюбленной темой в риторике лидера Ливийской Джамахирии Муамара Каддафи. Среди ряда экстравагантных идей на эту тему было и такое предложение: "Евреи должны покинуть Палестину и вернуться в те страны, из которых они эмигрировали". Впрочем, никаких мер по привлечению и приему ливийских евреев из Израиля предпринято не было.

В Марокко история еврейской общины в постколониальный период оказалась не так коротка и трагична, как в Ливии и Алжире. Правящие круги страны, прежде всего близкие к престолу, неизменно стремятся удержать евреев от эмиграции, сохранить общину. В этом традиционалисты Мухаммед V и Хасан II были схожи с модернистом Бургибой. Мотивы такой политики могли и не совпадать. У Бургибы — это взгляд на евреев и на мусульман как граждан, а у марокканских монархов — продолжение политики покровительства общине. Общим же было прагматическое понимание ценности общин для страны и режима. Но, в отличие от Туниса, марокканским властям удалось сохранить еврейскую общину в стране, хотя и с резко сократившейся численностью. Добиться этого было далеко не просто. Несмотря на огромный авторитет королевской семьи, на ее реальный контроль над властными структурами и политической ситуацией, защитить общину оказалось делом трудным. Этому мешал как израильский фактор, так и рост националистически настроенного мусульманского среднего класса. Для него авторитет монархии не был безусловным фактором.

В канун деколонизации еврейская община испытывала чувство растерянности и неуверенности в будущем, поскольку массовые антифранцузские выступления часто выходили из-под контроля и перерастали в еврейские погромы. Характерно, что если в 1947 —1954 гг. эмигрировало около 37 тыс. человек (т.е. по 5,3 тыс. в год), то в 1955 г. 25 тыс., а в 1956 г. 36,3 тыс. [123, с. 332].

В 1956—1957 гг. власти независимого Марокко предприняли немалые усилия для нормализации обстановки. Инциденты жестко пресекались, общине была гарантирована безопасность, ее членам — равные права с другими подданными. Символическое значение имело назначение еврея д-ра Л.Бензакиена министром связи. По оценке главы еврейской общины в Касабланке, экономического атташе в США, члена Верховного суда М.Обадия, евреи занимали тогда до 15% высших административных государственных постов [123, с. 99].

Однако образование в конце 1958 г. правительства левого крыла партии "Истикляль" привело к нарастанию националистических тенденций. Была запрещена свободная эмиграция евреев, закрыты все их организации, в том числе благотворительные, производились аресты, антисионистская пропаганда принимала антиеврейскую направленность. В 1961 г. были национализированы и подвергнуты "арабизации" школы ВЕС. Экономический кризис 1957-1958 гг. больно ударил по интересам предпринимателей, в том числе еврейских. Последовал отток капиталов за границу. Пытаясь остановить его, правительство потребовало предоставлять декларации об активах за рубежом, что лишь усилило эмиграцию. Запрет на легальный выезд привел к активизации группировок, занимавшихся этим нелегально. Трагическим эпизодом стала гибель корабля с еврейскими беженцами. Со ссылкой на "Монд" от 16.05.1984 г. В.И.Максименко утверждает, что волна эмиграции была спровоцирована израильскими спецслужбами. Не отрицая возможности этого, мы считаем, что решающую роль сыграли все-таки внутренние выталкивающие факторы [73, с. 202].

Вступление на престол Хасана II (февраль 1961 г.) сопровождалось пересмотром политики: была вновь разрешена эмиграция, правда, за исключением Израиля. Обойти ограничение было нетрудно, и в 1961—1964 гг. через Европу в Израиль выехало 80 тыс. человек. Свобода эмиграции стабилизировала обстановку в стране, дала оставшимся уверенность в будущем. Однако события арабо-израильской войны 1967 г. вновь создали напряженность вокруг общины. Некоторые партии развернули активную антиеврейскую агитацию, была предпринята попытка организации бойкотов и других акций [204, с. 269; 389, с. 465—505]. Атмосферу тех дней наблюдал и описал американский ученый Л.Розен, проводивший полевое исследование в провинциальном городке [508, с. 435—451]. Круглые сутки по радио звучали марши и военные сводки. Газета "Истикляль" - орган основной политической партии страны, призывала к бойкоту "пособников сионизма" и публиковала соответствующие "черные списки". Евреи исчезли с улиц, лавки закрылись. Среди большинства мусульман преобладало настроение, которое сформулировал один торговец: "Будем делать то, что скажут "большие люди". Если правительство не вмешается, а "большие люди" прикажут убивать евреев, их будут убивать. Правительство прикажет хорошо относиться, так и будет". Но правительство решительно выступило против всяких гонений на евреев. Газета "Истикляль" была на несколько дней закрыта, был арестован лидер крупнейшего профсоюза за то, что обвинил правительство в просионистской политике, бойкот был осужден как мера, противоречащая исламу. Институт покровительства, отношения симбиоза сохранились, хотя и в ослабленном виде. Возможно, это сыграло не последнюю роль в том, что еврейская община в Марокко не разделила судьбу единоверцев в Египте или Ираке.

Тем не менее ощущение опасности и неуверенности в будущем усиливалось и действовало как выталкивающий фактор. Но уже в 70—80-х годах на первый план выходит экономический мотив эмиграции. Франция с ее огромными возможностями притягивает образованных, динамичных людей. Наметился и еще один притягательный центр для еврейской эмиграции — Канада, где уже образовалась достаточно большая еврейская колония. В результате происходит радикальное сокращение численности общины в Марокко: в 1952 г. — 218 тыс. в 1960 г. — 163 тыс., в 1971 г. — 31 тыс., на начало 90-х гг. -- около 8 тыс. человек [345, с. 107-109].

Несмотря на это, Марокко остается единственной арабской страной, где сохранилась еврейская община как жизнеспособный социальный институт с активно функционирующими синагогами, школами, благотворительными организациями, общинными советами. Действуют раввинантные суды, летний лагерь для скаутов и т.п. Масштабы этой деятельности, конечно, сократились. После 1967 г. замолкла ежедневная радиопрограмма, в 1970 г. закрылась последняя газета общины, в синагогах не хватает раввинов. Когда в 1984 г. состоялся Конгресс еврейских общин Марокко, на него прибыло много официальных представителей из Израиля и от международных еврейских организаций. Власти Марокко разрешили это, вопреки протестам других арабских государств [345, с. 109; 583, 27.05.1984]. Эмигрантов приглашают вернуться в Марокко, приветствуют их визиты, даже если у них израильские документы.

В 1986 г. государственный министр, двоюродный брат короля Ахмед Алауи опубликовал в газете "Матэн дю Саара" статью под названием "Марокканский иудаизм", где писал о возможности и необходимости не только сосуществования, но и "взаимопонимания и гармонии" между мусульманами и евреями. По его мнению, "еврейская мысль - - часть марокканского достояния". Сам Хасан II утверждал: "Та еврейская община, которая жила и живет в Марокко, знает и понимает арабский мир". В 1993 г. в правительство Марокко вновь (впервые с 1957 г.) вошел еврей: С.Бердуго стал министром туризма [590, 13.11.1993; 646,29.05.1986].

По традиции покровительство властей сопряжено с контролем. Власти частично финансируют еврейские школы и раввинатную судебную систему, но через соответствующих министров контролируют их. Лидер еврейской общины, видный предприниматель Давид Амар был фактически назначен на этот пост королем. Он приближен к королевской семье, тесно связан с высшими политическими кругами страны, поддерживает регулярные контакты с посольством США [550, с. 258; 567, с. 260].

Огромные перемены в численности, общественном положении общины, сдвиги в социально-экономической структуре страны привели к кардинальному изменению экономической роли евреев. Их господство в экономике ушло в прошлое еще во времена протектората. В годы независимости постепенно исчерпалась их роль как "торгового меньшинства". Они остались группой городского населения (в 1971 г. около половины их жили в Касабланке [476, с. 1— 4]). Традиционной считается и структура занятости — торговля, свободные профессии, государственная и частная служба, сфера обслуживания, промышленность. Но резкое сокращение численности общины, приобщение огромной массы марокканских мусульман к тем сферам, где всегда сосредоточивались евреи, привели к "растворению" последних, потере ими своей специфики. Теперь они участвуют в экономической деятельности индивидуально, а не как представители общины, корпорации. Их социальная, профессиональная и имущественная структура аналогична структуре всего городского населения. Остаются только конфессиональные и отчасти культурные различия. В целом община интегрировалась в современное марокканское общество.

В Сирии накануне провозглашения независимости проживало 30 тыс. евреев: 17 тыс. в Алеппо, 11 тыс. в Дамаске, остальные на севере страны (по переписи 1943 г.). К 1964 г., по данным МИД, в Сирии осталось 5,8 тыс. человек [586, с. 19]. Сохранились лишь рудименты старых отношений покровительства. В 1967 г. произошли очередные еврейские погромы, в ходе которых было убито 57 человек. С этого времени община, численность которой стабилизировалась на уровне 4—5 тыс. человек, подвергается многочисленным ограничениям в правах: в паспортах ставится особая отметка, запрещено отлучаться более чем на 3 км от дома, до 1977 г. был полностью запрещен выезд за границу. Затем выезд был разрешен, но под залог. Жестко регламентирована торговля недвижимостью и выдача лицензий на коммерческую деятельность. Евреям полностью закрыт путь к государственной службе, доступ к высшему образованию. Община стала заложником в перипетиях внутри- и внешнеполитических конфликтов. В периоды обострения отношений с Израилем проводились аресты и только в 1995 г. была разрешена свободная репатриация в Израиль [(см. [102; 590, 29.04.1992; 599, 1991, № 49].

В Ливане, как уже отмечалось, евреи никогда не играли такой роли в экономике и общественной жизни, как в Ираке или Сирии. К 1957 г. община выросла до 10 тыс. человек за счет беженцев из Сирии. Но поскольку были сняты ограничения на эмиграцию, для многих Ливан стал перевалочным пунктом на пути в Израиль, США, Европу. События гражданской войны сократили численность общины с 5 тыс. в 70-е годы до 100 человек к концу 80-х годов [192, с. 298; 302, с. 59; 345, с. 90-100; 385, с. 54].

Трагические судьбы еврейских общин, исчезновение греческой, ливано-си-рийской, итальянской, мальтийской колоний в Египте дают массу оснований для пессимистического взгляда на настоящее и будущее "торгово-предприни-мательских меньшинств" в арабском мире. В эту картину не вписывается, однако, ситуация с армянами Ливана и Сирии. В условиях экономических трудностей и политических потрясений в этих странах армянские общины сумели укорениться, врасти, адаптироваться к постколониальной ситуации. Этот процесс находится на довольно ранней стадии, опыт Египта говорит о его обратимости.

Ливан в XX в. стал одним из мировых центров армянской диаспоры (спюрка). В межвоенный период численность армян в стране увеличилась с нескольких сотен до 70 тыс. человек [325, с. 63; 533, с. 444]. В годы независимости рост продолжался, достигнув к середине 70-х годов уровня 150—300 тыс. человек. Разброс оценок частично вызван тем, что около 50 тыс. армян, недавно прибывших из соседних арабских стран, не имели ливанского гражданства и потому не учитывались некоторыми авторами. Наиболее распространена оценка в 250 тыс. События гражданской войны вызвали массовую эмиграцию из Ливана вообще и из армянской общины в частности. Ее численность сократилась к концу 80-х годов, по наиболее надежной, на наш взгляд, оценке председателя Комитета по культурным связям с армянами за рубежом Армении К.Л.Даллакяна, до 120 тыс. человек [164, с. 120; 289, с. 329; 348, с. 64; 354, с. 36; 590, 1988, № 57, с. 8].Но не только численность сделала Бейрут неофициальным центром спюрка. Определенное значение имеет концентрация — более 90% армян живет в нескольких кварталах столицы. Здесь преобладает армянская речь, вывески на трех языках - армянском, арабском и французском, здесь сосредоточена религиозная, культурная, социальная и экономическая жизнь общины.

После достижения независимости росла не только численность общины, но и ее экономическая роль. "Встав на ноги" в межвоенный период, армянские торговцы и промышленники с удвоенной энергией осваивали все новые сферы приложения капиталов. Статистических данных на этот счет не имеется, существуют лишь отрывочные сведения и весьма приблизительные оценки. В ряде работ, в частности, приводятся данные о том, что в 1960 г. армянам принадлежало 125 млн. ливан.ф. из 375 млн., вложенных в крупную промышленность, а их доля в капитале средней промышленности составляла 18%, в мелкой — 43%. Что касается более позднего периода, то, по оценке крупного армянского промышленника, возможно преувеличенной, накануне гражданской войны в руках общины находилось до 60% промышленного производства страны. Н.О.Оганесян, со ссылкой на ливанскую прессу, оценивает долю общины в 25% валового национального продукта, а М.Булдукян, со ссылкой на президента Ливанского пресс-синдиката Р.Таху --в 15% национального дохода. Некоторое представление о роли армян в среднем и крупном бизнесе могут дать подсчеты по акционерным обществам и товариществам с ограниченной ответственностью. В начале 70-х годах армяне участвовали в 38 товариществах (капитал 8480 тыс.ливан.ф.) и в 60 компаниях (102,3 млн.ливан.ф.) [83, с. 35; 104, с. 17; 144; 181, с. 132; 599, 1992, № 39, с. 31].

Все эти количественные оценки и подсчеты весьма условны. Но они говорят о том, что роль армян в экономике Ливана значительно превышала их долю в населении. Что касается отраслей, где их интересы преобладали, то это прежде всего ремесла (особенно ювелирное, кожевенное и 'сапожное), промышленность, торговля (в том числе до '/4 операций на рынке золота), посредничество.

Надежная статистика имеется лишь о лицах свободных профессии: 110 из 1800 врачей, 90 из 400 зубных врачей, 70 из 300 фармацевтов, 300 из 3 тыс. инженеров, но 20 из 1,5 тыс. юристов. Естественно, что, при всех имущественных различиях внутри общины, она вошла в число наиболее зажиточных. Накануне гражданской войны среднегодовой доход ливанского армянина составлял 2,7 тыс. долл., или на 40% больше среднего по стране. Им принадлежало не менее 20% сберегательных и текущих счетов в 74 банках Ливана [181, с. 132].

Экономическое процветание заложило надежный фундамент для эффективного функционирования социальной инфраструктуры общины. К 1961 г. община имела 66 школ с 14 тыс. учащихся (преподавание велось на трех языках -армянском, арабском и одном из европейских), колледж "Айказян" с отделением арменоведения. Высшее образование лучшие выпускники получали в американском и французском университетах Бейрута и за границей [386, с. 18]. Однако отчет о ситуации в армянской общине Ливана, сделанный архиепископом, прелатом Армянской апостолической церкви в Америке Гарегином Саркисяном (вскоре ставшим Католикосом Киликийским Гарегином II, а в 1995 г. - - Католикосом Эчмиадзина Гарегином I) по результатам визита в октябре 1976 г., содержит уже иные данные: 21 армянская школа с 5 тыс. учащихся и две религиозные школы. Возможно, учитывались только школы, находившиеся под патронатом церкви. Свою школьную сеть имели некоторые политические партии и общественные организации [146, с. 198]. В отчете отмечалось, что школы частично финансировались правительством, но с начала 70-х годов субсидии не поступали. В журналистской зарисовке Д.Зеленина отмечалось также наличие в Бейруте двух армянских университетов и консерватории [599, 1992, № 39, с. 32].

Огромное внимание к системе образования (и соответствующие расходы) предопределялось вполне осознанным отношением к ней как к фундаменту, краеугольному камню этнического выживания. Другим мощным фактором была церковь, Киликийский католикосат. Под его воздействием происходило становление армян именно в качестве диаспоры, т.е. социума по многим важнейшим характеристикам (образ жизни, психология, ментальность, тип экономического поведения), принципиально отличающегося от населения "национального очага". Среди этих характеристик выделяется подчеркнутая забота о сохранении идентичности, которая воспринимается не как некая объективная данность, конечно, важная, но о которой не очень-то задумывается в обыденной жизни большинство людей. О ней думают и говорят постоянно как о ценности, которую в любой момент можно потерять, особенно если о ней не заботиться. По словам К.С.Худавердяна, "основная задача, стоящая перед общественными кругами зарубежных армянских поселений, заключается в сохранении армянского этноса, культуры, языка" [ИЗ, с. 131].

Не случайно в армянской общине Бейрута регулярно производились разнообразные социологические исследования [36, с. 135-138; 78, с. 98—104; 226, с. 65-73; 227, с. 164-175; 426, с. 185-193], все с той же целью — посмотреть, не перерастет ли естественная и необходимая адаптация в ассимиляцию, не теряется ли, хотя бы в небольшой части, армянская идентичность. Тщательно отслеживается отношение к армянскому и арабскому языкам, обычаям, традициям (вплоть до предпочтения той или иной кухни), отношение к церкви, "армянскому делу", армянским политическим партиям и организациям, к смешанным бракам и т.д. Есть исследование, где сравниваются психологические особенности арабских и армянских студентов и с тревогой констатируется постепенное уменьшение различий. Свободное владение арабским языком, ставшее нормой после введения его в качестве обязательного в армянских школах, оценивается как тревожный симптом, а некоторыми публицистами — даже как реальная опасность. Е.О.Наджарян, например, цитирует несколько высказываний журналистов газеты "Спюрк", среди которых есть такие: "вследствие хорошего ознакомления с арабским языком, культурой и фольклором в первую очередь перерождается интеллигентное сословие нашего народа", "соприкосновение и связи с аборигенами настолько тесны, что бейрутских армян трудно отличить от арабов" [80, с. 3]. Тщательно подсчитывается количество смешанных браков, как чрезвычайно опасная оценивается некоторая тенденция к их увеличению, хотя абсолютные цифры незначительны — около 7% в 1950-1969 гг.

С тревогой отмечая любые проявления адаптации армян к ливанской жизни, расценивая их в категориях ассимиляции, все заинтересованные наблюдатели с удовлетворением писали, что сама структура ливанской общины является непреодолимой преградой для растворения. В общественной, политической, обыденной жизни армяне представляют общину. Только через общину, в ее рамках возможна нормальная, полноценная жизнь отдельного армянина в этой стране.

В систему общин, составляющую конструкцию ливанского социума, армяне вошли как одна из них. На практике это означает, что, получив ливанское гражданство и все связанные с этим права и обязанности, они формально имеют право и на отдельную жизнь с сильными элементами внутриобщинного самоуправления (свои суды, оформление браков, разводов и т.п.). Наряду с другими армянская община имеет свои квоты в органах государственной власти. Из весьма любопытных портретов ведущих армянских политиков Ливана, основанных на их обширных интервью, видно, что идет постоянный эволюционный процесс переноса центра тяжести интересов и деятельности на Ливан. Один из политиков молодого поколения, депутат парламента Андрэ Табурян уже называет себя "ливанцем армянского происхождения", что для деятелей более старшего поколения было немыслимо [289, с. 391—409].

Такая тенденция встречает сопротивление как в рядах традиционных партий, так и вне их. Наиболее серьезным в этом смысле явлением стало образование в 70-х годах ряда нелегальных террористических организаций, среди которых' выделились Армянская секретная армия за освобождение Армении (основана в 1975 г.) и Команда мстителей за армянский геноцид. При опоре на палестинские организации они развернули активную террористическую деятельность против Турции, в ходе которой было убито около 30 турецких дипломатов, захвачен аэропорт в Стамбуле. Основная цель организации — напомнить миру о геноциде 1915 г. и добиться возвращения Западной Армении. В начале 80-х годов организации начинают раскалываться, бороться между собой (вплоть до применения террора) и их активность спадает [198, с. 241—243; 298, с. 610—637; 376; 548, с. 49-73].

Хотя в их деятельности, центром которой был Бейрут, участвовало не более 1000 человек, воздействие ее на диаспору было чрезвычайно велико. Распад СССР, провозглашение советской Арменией независимости, карабахский конфликт несомненно активизировали эту тенденцию и дали ее приверженцам обширное поле для практической деятельности. Тем не менее это вряд ли станет тормозящим фактором для дальнейшей интеграции армянских общин в Ливане.

Несравненно большим было воздействие на этот процесс многолетней гражданской войны в Ливане. Жертвы, разрушения, крах до того процветающей экономики — все это сформировало мощный эмиграционный поток, частью которого стали армяне. Но война выявила и то, что армянскую общину уже не воспринимают в качестве чужой, посторонней силы, как аутсайдера. Атаки на армянские кварталы в 1976—1979 гг. не имели целью уничтожение общины. Их инициаторы — фалангисты — добивались участия армян в войне, рассматривая нейтралитет как уклонение от гражданского долга или привилегию "чужаков" [83, с. 26—43]. Участие в гражданской войне — долг и обязанность своих. Стоит еще раз повторить, что признание своими совсем не означало необходимости ассимиляции. Напротив, частью местной системы стала именно община как единое целое. Возможно, поэтому некоторые армянские авторы с такой же тревогой, как о жертвах и разрушениях, писали об эмиграции в США и Европу. Только Ливан виделся им реальным очагом спюрка, где можно сохранить армянскую идентичность. А Соединенные Штаты Америки изображались ими Молохом, который уничтожит армянское самосознание, армянскую душу. Это кажется странным, учитывая то, что в США имеется многочисленная (860 тыс. человек, включая Канаду), старая, процветающая община с великолепно развитой и эффективно функционирующей сетью церквей, школ, госпиталей, благотворительных учреждений, молодежных и спортивных обществ, прессы и т.д. [14; 83; 148; 590, 1988, № 37].

Но, признавая устойчивость существования общины, отмечая, что эффект "плавильного котла" значительно преувеличен, многие армянские исследователи делают вывод, что происходит постепенный переход через двуязычие к английскому языку как родному, что и сам армянский язык англизируется, что происходят необратимые сдвиги в культуре, образе жизни [215, с. 272—282; 295, с. 37-55].

И действительно, в США могут появиться совершенно немыслимые для Ливана соображения типа тех, что были изложены в чрезвычайно интересном эссе Д.Хагопяна с характерным названием: "Ну, мой папа был армянин, но..." [306, с. 30-33]. Автор, американский армянин во втором поколении, профессор американской литературы, размышляет по поводу своей национальной идентичности и считает свое армянское происхождение чем-то второстепенным, а владение армянским языком — актом свободного выбора. Для него несомненно право человека выбирать язык, национальность. Ливанский армянин так ставить вопрос не может в принципе, он не может не быть армянином ни в своих глазах, ни в глазах окружающих. Это дано рождением.

Гражданская война, уменьшив численность общины, сплотила и консолидировала ее. Эмиграция оттянула наиболее энергичные и самостоятельные элементы, надолго законсервировала общинную структуру армянского социума и затормозила процесс его аккультурации. В любом случае, ливанские армяне уже продемонстрировали впечатляющий пример стойкости общины в чрезвычайно сложном и до того чуждом мире Ливана.

В какой-то степени то же можно сказать и об армянской общине в Сирии. Имея длительную историю, в настоящем виде она сформировалась после Первой мировой войны. В 1948 г. ее численность составила 124 тыс. человек. Это последние официальные данные. После этого, как отмечает сирийский демограф, сирийское правительство, "стремясь к национальной консолидации", перестало публиковать данные об этническом составе населения [103, с. 18, 54]. Поэтому существуют только оценки - от 100 тыс. до 240 тыс. в 70—80-х годах. Наиболее надежны, в силу официального статуса автора, оценки К.Л.Даллакяна — около 100 тыс. на конец 80-х годов [198, с. 244; 354, с. 38; 505, с. 12; 590, 1988, № 37, с. 8]. Большой разброс вызван отчасти тем, что в 70-х годах несколько десятков тысяч армян перебрались в Ливан. Общину отличает высокая концентрация: до 2/3 ее сосредоточено в Халебе. Вторая по численности община находится в Дамаске. В этих городах находятся и две епархии, подчиненные Киликийскому католикосату [102, с. 24; 104, с. 34; 495, с. 514]. До 1963 г. сирийские армяне имели тот же набор общественных организаций и политических партий, что и в Ливане. Они принимали активное участие в бурной политической жизни страны. Однако режим партии "Баас" не способствовал продолжению такой их деятельности, и она почти полностью переместилась в Ливан.

Что касается экономической роли общины, то оценить ее реально и в динамике мешает отсутствие соответствующей статистики, ограниченность и фрагментарность других источников информации. Более или менее достоверные оценки имеются лишь для 40—50-х годов. Они приводятся в содержательной диссертации аль-Сайеда Хуссейна Ахмеда. Проанализировав и систематизировав разрозненные и противоречивые сведения из таких источников, как бюллетени банков, торговых палат, официальных ежегодников, он приходит к выводу, что, играя значительную роль в торговле, ремеслах, мелком бизнесе вообще, особенно в Халебе, все же "по своим капиталам инонациональные дельцы в экономике Сирии занимали незначительное место" [97, с. 194]. Скорее всего, этот вывод основан на анализе акционерного бизнеса, где доля армян в капитале действительно не превышала 11%. Однако в тщательно изученном этим автором бюллетене Халебской торговой палаты за 1960 г. приводятся данные о том, что армянам принадлежало 43 из 145 крупных промышленных предприятий, 87 из 324 экспортно-импортных фирм. Все это говорит о концентрации интересов общины в мелком и среднем бизнесе, который до середины 60-х годов находился на подъеме. Причиной последующего спада не были дискриминационные меры властей, это было результатом их общей политики на этатизацию экономики, на ущемление частного сектора, что и вызвало отток членов общины в Ливан, нелегальный вывоз капиталов. Тем не менее армянская община страны продолжает жить полнокровной экономической и социальной жизнью.

Интенсивная интеграция независимых государств Аравии в мировую экономику происходит при активном участии индийских, персидских, ливанских дельцов. Власти не предпринимали никаких мер по их вытеснению. Некоторым исключением стали шаги по индигенизации торговли в Дубае и Омане, но они обходились за счет привлечения "спящих партнеров", подставных лиц из местных граждан. В Дубае индийцы по традиции контролируют чрезвычайно выгодную контрабандную торговлю с Индией, внутреннюю торговлю текстилем, золотыми изделиями. Но былое господство в торговле региона ушло в прошлое, в бизнес вторглась масса коренных жителей, повысилось влияние иностранного капитала. К тому же старые торговые семьи, живущие здесь в течение двух-трех поколений, растворяются в огромной массе иностранцев, приезжающих в страны Аравии на заработки.

Однако наиболее крупные инонациональные предприниматели вошли в элиту стран проживания, укрепились в них не только экономически, но и социально. В том же Дубае не менее десяти индийских семей имеют состояние в десятки, а то и сотни миллионов долларов. Почти хрестоматийным является пример наиболее известного в мире саудовского дельца Аднана Хашогги. Он родился в 1935 г. в Мекке в семье сирийца — личного врача короля Сауда. Получив образование в Египте и США, занялся посредническим бизнесом, представляя в Саудовской Аравии интересы американских компаний. Сейчас он руководит массой предприятий во многих странах мира. Члены сирийских (Фараон, Шакер), индийских (Султан, Фазиль), персидских (Алиреза, Захид, Галандари, Дервиш, Ливани, Ростмани, Фикри и др.) торговых семей занимают далеко не последнее место среди предпринимательской элиты региона. Процесс интеграции старой торговой инонациональной прослойки идет довольно быстро и, если эти страны сумеют избежать революционных и иных потрясений, она может стать составной частью национального бизнеса [24, с. 187—201; 133, с. 262-267; 263; 485, с. 270-279].

Подводя некоторые итоги, можно констатировать, что деколонизация стала переломным моментом в многовековой истории "торговых меньшинств" в странах Арабского Востока. Рост национального самосознания, националистических чувств и настроений совпал по времени с ускоренным процессом развития рыночной экономики, со втягиванием в нее представителей большинства. Возникшие на этой основе конфликты вкупе с рядом внешнеполитических обстоятельств привели к почти полному уничтожению общин. Сейчас можно говорить лишь о более или менее нормальном функционировании еврейской общины в Марокко, армянской — в Сирии и Ливане, индийской, персидской и ливано-сирийской в Аравии. Но они утратили свое заметное, а иногда и преобладающее положение в городской экономике как из-за резкого сокращения своей численности, так и в силу стремительного внедрения коренного населения в эту сферу. Инонациональные общины оттеснены далеко на периферию экономической и общественной жизни и уже в таком виде интегрируются в новые общественные структуры.

Представители "торговых меньшинств" Тропической Африки в преддверии независимости также испытывали тревогу за свое будущее. Причины те же самые, что и в арабских странах, кроме того, остро ощущавшийся "вакуум власти" - молодая, неустоявшаяся государственность не могла поддержать тот уровень относительной стабильности и порядка, которые существовали при колонизаторах. Насилия, погромы, эксцессы стали на какое-то время делом обычным и почти ненаказуемым. Это провоцировало толпу на агрессию, на решение многочисленных противоречий и конфликтов насильственным путем.

В первые месяцы независимого развития восточноафриканских государств возникла проблема натурализации индо-пакистанцев, их юридического статуса. При англичанах .они были подданными Британской империи и имели соответствующие документы. Проблема возникла у них после провозглашения в Индии и Пакистане. Правительства этих государств недвусмысленно дали понять соотечественникам за границей, что будут оказывать помощь и покровительство только тем, кто примет гражданство принимающей страны и откажется от гражданства Британской империи. Более того, правительство Индии неоднократно призывало индийцев, проживающих в Восточной Африке, идентифицировать себя с теми странами и народами, среди которых они живут, интегрироваться с местным населением. В 1953 г. Дж.Неру заявил: "Они не могут рассчитывать на покровительство и помощь от нас, если будут добиваться каких-либо социальных прав, нарушающих интересы африканцев". Было решительно отказано в просьбах о двойном гражданстве. Правительство Индии не последовало примеру англичан, которые предоставили право (1964 г.) уроженцам Великобритании получать гражданство Кении с правом аннулирования последнего в случае необходимости. С 1975 г. зарубежные владельцы индийских паспортов, имеющие годовой доход свыше 12 тыс.долл., обязаны переводить не менее 10% этой суммы в Индию. Самое же главное — экономические интересы привязывали "азиатов" к Африке и Англии. Как сказал один молодой "азиатский" бизнесмен, община "действует как бы на ничьей земле.

Мы следуем обычаям Индии, живем в Кении, учимся в Англии. Если бы мы вынуждены были уехать, то большинство молодого поколения уехало бы скорее в какую-нибудь западную страну, чем в Индию". В общем, как говорится в распространенной пословице: "Тело индийца в Кении, богатство в Британии, а душа в Индии". Выбор, как водится, был сделан не в пользу "души", и индийские паспорта приобрело незначительное меньшинство [174, с. 39; 243, с. 134; 299, с. 266; 333, с. 330; 447, с. 293].

Еще более серьезно встала, эта проблема после провозглашения восточно-африканскими странами независимости. Сохранять гражданство Британской империи означало бы стать иностранцем, а следовательно, объектом неизбежных ограничений в общественной жизни и бизнесе. Не исключались и более жесткие меры, вплоть до депортации. В то же время этот статус давал какие-то гарантии защиты от произвола местных властей, мог обеспечить вмешательство британского посольства и, главное, оставлял возможность свободного въезда в Англию в случае опасности или по экономическим соображениям. Однако политика Великобритании, направленная на всемерное ограничение притока иммигрантов из бывших колоний, делала эту возможность призрачной. Принятый в 1961 г. закон об эмиграции и особенно специально относившийся к уроженцам Восточной Африки закон 1968 г. до предела ограничивали возможность въезда в страну обладателей британских паспортов [66, с. 32—41; 469, с. 420—427]. Что касается местного гражданства, то его могли получить почти все "азиаты" - постоянные жители на довольно льготных условиях: трехлетний срок для принятия решения и оформления документов, автоматическая выдача паспорта для большинства и облегченная процедура для остальных. Каждый из вариантов таил в себе массу неизвестных и непредсказуемых моментов, а любая ошибка грозила самыми тяжелыми последствиями. Отсрочить выбор или избежать его было невозможно. В результате к концу 60-х годов сложилась следующая картина: местное гражданство приняло 80 тыс. "азиатов" Танзании, 70 тыс. Кении, 43 тыс. Уганды, сохранили различные формы британского гражданства — 25 тыс., 50 тыс., 40 тыс. соответственно, еще 15 тыс. человек по всему региону получили индийские или пакистанские паспорта и около 10 тыс. остались апатридами [235, с. 172; 281, с. 14].

За сомнениями, колебаниями, результатами натурализации иностранцев африканцы, особенно политическая элита, наблюдали с растущим раздражением, а затем и возмущением. Они расценивали все это как демонстрацию пренебрежения к молодым независимым государствам, как проявление нелояльности, непатриотизма и чисто корыстного, деляческого подхода. Это подогревало антииндийские настроения, вызывало немало язвительных или гневных высказываний. По словам президента Замбии К.Каунды, "они сидят возле постоянно упакованных чемоданов, озабоченно выискивая на горизонте признаки надвигающегося шторма... Они раздувают каждый изолированный инцидент во всеобщее бедствие. Каждый сорвавшийся камешек объявлялся обвалом, каждое дуновение ветра — ураганом" [507, с. 191]. А президент Кении Д.Кениата прямо заявил верховному комиссару Индии, что его бесит вид огромной очереди продлевающих паспорта индийцев перед британским посольством. Еще ранее он предлагал "азиатам" "собирать чемоданы и убираться", ибо "нельзя быть одной ногой в Кении, а другой — в Индии" [174, с. 329]. Однако и принявших местное гражданство часто обвиняли в неискренности, называли "бумажными гражданами". Их обвиняют во всем и при всяком случае. Даже на предолимпийском митинге кенийский парламентарий М.Мвитага заявил под бурные одобрения собравшихся: "В Олимпийской команде Кении полное засилье индийцев — Сингх здесь, Патель — там... Я надеюсь, что придет день, когда в команде не будет больше никаких сингхов, а будут одни африканцы" [608, 1974, vol. 73, № 292, с. 347]. Такие выпады, стимулированные массовыми настроениями, в свою очередь, создавали атмосферу истерии.

Все это не могло не породить дискриминационных мер. При общей слабости государственной власти напряженность прорывалась всплесками насилий. Практически любые потрясения (смуты, мятежи, революции) сопровождались индийскими погромами. Так было, например, во время череды солдатских мятежей в странах региона в 1964 г. [140, с. 171]. В том же году произошел антимонархический переворот на Занзибаре. Он имел и расовую подоплеку -борьбу африканского большинства против арабской политической и индийской экономической элиты. С первых же часов переворот принял форму всеобщего погрома. Поджоги, грабежи, убийства стали массовым и повсеместным явлением. Хотя главным объектом насилия были арабы (в эти дни погибло около тыс. человек), большие потери понесла и "азиатская" община. Когда же с установлением революционного режима неконтролируемые эксцессы прекратились, началась планомерная дискриминация: конфискация собственности, массовые аресты, ограничения в правах и экономических возможностях. Около тыс. человек были лишены занзибарского гражданства и стали апатридами.

В ходе кампании по насильственной ассимиляции арабских и индийских девушек силой выдавали замуж за африканцев, преимущественно высокопоставленных деятелей нового режима. И хотя, как отмечают некоторые наблюдатели, благодаря объединению с Танганьикой остров был спасен от "расового холокоста", экономическая и культурная жизнь индийской общины замерла, и численность ее резко уменьшилась (за 1958—67 гг. на 5 тыс., или на 1/3) [29, с. 59; 74, с. 244; 158, с. 324; 213, с. 133; 247, с. 21; 281, с. 16; 401, с. 323-326; 436, с. 15].

О том, что крупномасштабные эксцессы возможны не только в начальный и потому нестабильный этап становления независимой государственности, свидетельствуют события 1982 г. в Кении. В августе этого года военнослужащие частей ВВС предприняли попытку государственного переворота. Несмотря на то что мятежники были быстро разгромлены, на несколько дней в стране возникла обстановка безвластия и хаоса. Повсеместно начались массовые беспорядки и погромы. По официальной статистике, было убито 159 человек (по неофициальной — 600—1800), изнасиловано 200 женщин, разграблено и сожжено 400—500 магазинов. Только в Найроби убытки составили 60— 70 млн.ф.ст. Активными участниками погромов были солдаты и полицейские. Высокопоставленный кенийский чиновник впоследствии подчеркивал: "Громили не только азиатские магазины, но и магазины африканцев, насиловали азиатских женщин, но еще больше - африканок. Единственная разница -было убито 159 африканцев и ни одного азиата". Однако 90% материальных убытков понесли "азиаты". И самое главное, августовские события показали им, что все их материальное благополучие может быть внезапно и страшным образом разрушено. Власти быстро овладели ситуацией, остановили погромы, гарантировали "азиатам" безопасность. Но доверие к их способности выполнить такое обещание было подорвано. Один индийский бизнесмен сказал: "Такого еще не было. И этого мы никогда не забудем. Вначале в центре города это был всеобщий погром. Но когда он перебросился на пригороды, то сфокусировался на азиатах. Нас выбирали, и не только как азиатов, но именно как кенийских азиатов" [361, с. 76; 621, 1987, vol. 303, № 7503, с. 11; 630, 02.09.1982; 640, 1983, № 184, с. 40].

Не слишком успокаивали правительственные гарантии и из-за проводимой властями политики "африканизации". Всесторонне эта проблема проанализирована в монографии С.Ф.Кулика, что освобождает от необходимости подробного ее рассмотрения [71]. Смысл этой политики был сформулирован в плане развития Кении на 1966—67 г.: "Ни в одной другой сфере экономической деятельности так много не контактируют люди, как в торговле. И пока люди, как покупатели, зависят от розничных магазинов, которые почти все принадлежат или управляются неафриканцами, они будут считать, что хотя африканцы установили свой контроль над политической и административной машиной, вся экономическая жизнь находится не в их руках... Поэтому африканизация торговли -- важнейшая цель правительства" [315, с. 89]. Более откровенно и цинично заявил об этом виднейший политик страны Огинга Одинга: "Государственная экономическая политика логически привела к такой ситуации, когда кого-то надо было принести в жертву, чтобы ослабить давление на правительство" [610, 1973, № 52, с. 80].

На практике ставилась задача ненасильственными и относительно законными методами "выдавить" "азиатов" из тех сфер экономики, на которые стали претендовать африканцы: с государственной службы, из розничной и мелкооптовой торговли, провинциального бизнеса. Формально о расовых и этнических приоритетах не упоминалось, но набор "африканизируемых" отраслей экономики говорил сам за себя. Из него полностью выпадали финансы и промышленность, т.е. те сферы, где были особенно велики интересы европейцев. Основным инструментом реализации программы было лицензирование и квоты, что должно было придать процессу "африканизации" определенную гибкость: "азиатским" дельцам не выдавались или не продлялись лицензии там, где на их места претендовали африканцы, и выдавались там, где претендентов не было.

Начало "африканизации" сопровождалось мощной пропагандистской кампанией, в основе которой лежали резкие нападки на "азиатов". Особенно непримирим был тон многочисленных заявлений африканских торговых палат. Общий их смысл заключался в том, что само присутствие индийцев враждебно делу "ухуру", кенийской независимости, и что необходимо вытеснить их из экономики и изгнать из страны, независимо от того, имеют они кенийское гражданство или нет [406, с. 128, 150; 245, с. 146—149]. Не менее решительными были заявления лидеров страны. Особенно острые выпады последовали в ходе мощной эмиграционной волны "азиатов" 1968 г. и в виду насильственной депортации их из соседней Уганды в 1972 г. Комментируя акцию угандийского режима, заместитель министра внутренних дел Кении М.Шикуку назвал ее логичной, практичной и справедливой. Вице-президент Д.Арап Мои заявил, что изгнанные не будут приняты в Кении, где могут быть применены аналогичные меры к тем "азиатам", которые не имеют местного гражданства. Одна из газет прокомментировала это в заголовке: "М-р Мои заявил кенийским азиатам: ваши дни сочтены". Сам президент Д.Кениата обвинял индийцев в том, что "азиатские торговцы не оказывают должного уважения простым африканцам из-за своего богатства". "Кения, — заявил он, — не потерпит тех людей, которые практикуют дружбу кошек и мышей". В декабре 1972 г. он потребовал, чтобы к концу 1973 г. вся экономика страны перешла в руки ее граждан. Один из парламентариев просил не затягивать этот процесс, поскольку, узнав о неминуемом изгнании, "азиаты" вывезут свои капиталы и этим разрушат экономику страны [174, с. 68; 361, с. 45-57; 620, 12.01.1973, 06.04.1973; 638, 27.01.1973; 656, 1967, vol. 7, № 33, с. 46-50; 658, 05.11.1972].

Однако прогнозы и надежды, сформулированные в процитированном заголовке кенийской газеты, не оправдались. Конечно, в начальный период кампании был принят ряд демонстративно решительных мер. Стремительно шла чистка государственного аппарата, были аннулированы сотни лицензий на розничную торговлю и на продажу наиболее ходовых товаров. Хотя это должно было коснуться только неграждан, на деле ограничивали всех "азиатов". Соответствующие цифры есть в книге С.Ф.Кулика, поэтому здесь можно ограничиться общей оценкой ситуации. Было приостановлено предоставление кенийского гражданства. Бывший Верховный комиссар Индии в Кении П.Бхатиа вспоминал, что на одном из приемов он услышал признание, что проблемы многих индийцев с оформлением паспортов вызваны не процедурными моментами, а тем, что "мы не хотим их в нашей стране. Мы хотим выкинуть их". По словам П.Бхатиа, это был не единственный инцидент такого рода [174, с. 68].

Дискриминационные меры в сочетании с общей неуверенностью в будущем и ожидавшимся ограничением "азиатской" иммиграции в Англию вызвали на рубеже 60—70-х годов массовую эмиграцию. Число индийцев в Кении сократилось со 177 тыс. в 1962 г. до 139 тыс. в 1969 г. (из них 61 тыс. граждан Кении), 79 тыс. (33 тыс.) — в 1979 г. Особенно паническим был отъезд в 1967—1968 гг., людей не останавливал даже запрет на вывоз более 2,5 тыс.ф.ст. [358, с. 36-37; 498, с. 12; 662, 1969, vol. 25, № 3, с. 112].

Сокращение индийской общины сопровождалось серьезными переменами в ее структуре. Резко уменьшились группы, попавшие под пресс "африканизации" — чиновники, служащие и мелкие торговцы. Вследствие "выдавливания" индийцев из провинции община стала более "столичной", менее дисперсной. Доля индийцев среди жителей Найроби и Момбасы выросла за 1962—1979 гг. с 75 до 80%. Однако было бы огромным преувеличением сказать, что пропорционально уменьшилась роль "азиатов" в экономике в целом. Исключением стала государственная служба, где уже к началу 70-х годов почти не осталось чиновников-индийцев в провинции и на низших и средних этажах государственного аппарата. Однако некоторое число "азиатов" - местных граждан сохранили должности в армии, полиции, администрации, причем иногда довольно высокие. Среди них можно назвать главу Промышленного суда Кении С.Р.Коккара, генерального прокурора (до 1986 г.) Ч.Мадана, парламентария К.Гаутаму. Но все-таки большая часть из 10 тыс. "азиатов" — врачей, учителей, юристов, бухгалтеров, других специалистов, была занята в частном секторе. "Африканизация" государственного аппарата создала серьезный дефицит квалифицированных кадров, что заставило правительство регулярно привлекать на контрактной основе специалистов из Индии (около 1,5—2 тыс. человек). Платой за такую "рокировку" стало снижение эффективности государственной службы и дополнительные расходы [456, с. 38, 130; 601, 1987, vol. 28, № 13, с. 5-7; 607, 1981, vol. 142, № 3638, с. 522; 625, 02.09.1982].

На труднопреодолимые препятствия натолкнулась "африканизация" в торговле, частном предпринимательстве. Об их природе свидетельствовала ситуация в кенийском городке Китале, изученная М.С.Мюллер [404, с. 293]. Город был закрыт для предпринимательской деятельности неграждан. Это мгновенно уменьшило индийскую общину с 2065 человек (22% населения города) в 1962 г. до 1240 (11%) в 1969 г. [640, 1967, с. 15; 1978, с. 18]. В 1969 г., когда начался переход собственности в руки африканцев, индийцам принадлежало 99 из 240 (41%) лицензий на предпринимательскую деятельность, в том числе 33 из 44 (77%) - - на оптовую торговлю. К 1971 г. доля индийцев сократилась до 29 лицензий. Но такие темпы "африканизации" привели к общему уменьшению числа предприятий до 221 и, что особенно важно, в оптовой торговле -до 25 (12 "азиатских"). Снизилось количество торговцев, обороты и прибыли, уменьшился уровень специализации, сократилось число мастерских, гаражей, авторемонтных предприятий. Начались перебои в торговле, упадок ремесел, рост безработицы. У новых хозяев не хватало капиталов, знаний, отлаженной инфраструктуры деловых связей. Ситуация выправилась только к 1976 г., когда число лицензий выросло до 435. Доля индийцев составила 49, причем в оптовой торговле - 16 из 41 (40%). Цифры эти не полностью отражают реальную картину. У индийцев были самые крупные и эффективно действующие предприятия. Контроль над оптовой торговлей делал их реальными хозяевами города. А главное, как сказал местный чиновник, "имеется масса подставных торговцев, которые находятся в сговоре с неафриканцами". Все это, включая универсальный инструмент решения всех проблем — взятку позволяло индийцам контролировать экономику региона. А снижение численности и уход из мелкой торговли позволили им быть менее видимыми и более защищенными.

Ситуация в Китале была абсолютно типичной. Приспособившись, индийские предприниматели сохранили свои позиции даже в полностью закрытых для них районах и уж тем более там, где имелись законные основания для их деятельности. Опыт первых месяцев "африканизации" отчетливо показал лидерам страны, что кардинальная ломка существующей структуры чревата экономической катастрофой, что африканцы пока не могут и долго еще не смогут обеспечить полноценную замену вытесняемым "азиатам". Крупный чиновник секретариата Экономической комиссии ООН для Африки, комментируя ряд причины неудач "африканизации", отметил прежде всего нехватку африканских кадров. Он привел пример, когда в 1971 г. "африканизации" подлежали 262 магазина в Найроби и Момбасе, причем правительство было готово предоставить африканцам кредиты на чрезвычайно льготных условиях, но подали заявки только 62 человека [334, с. 366]. "Азиаты", в свою очередь, пошли на определенный риск, оставшись в Кении и приняв местное гражданство. Это делалось не только из сентиментальных соображений, но и из-за понимания того, что ни в Индии, ни в Англии у них не будет таких великолепных условий для бизнеса, таких высоких прибылей, как здесь.

Любопытную иллюстрацию взаимной притирки и адаптации может дать ситуация в строительстве, где значительная часть мест, требующих высокой квалификации, была зарезервирована за африканцами. Это вызвало отток из страны массы индийских инженеров, техников и подрядчиков. Усвоив урок, власти стали проводить более гибкую политику и смотреть сквозь пальцы на нарушения условий "африканизации". Вытесненные индийские мастера и подрядчики ("миштри") регистрировались в качестве самостоятельных хозяев. Используя систему найма через африканских субподрядчиков, индийцы сумели в короткие сроки значительно потеснить крупные европейские компании, которые до этого контролировали отрасль [367, с. 66; 447, с. 925].

Для адаптации к новым условиям "азиаты" использовали массу легальных, полулегальных и вовсе нелегальных способов: от направления капиталов в те сферы, которые не привлекали африканцев, до взяток. Широко распространилась практика привлечения подставных лиц и фиктивных партнеров. Тема подставных лиц, этих "проституток бизнеса", по выражению Д.Кениаты [361, с. 50], была одной из самых обсуждаемых в прессе, парламенте. Африканцев призывали проявить патриотизм и не продавать свое имя, но хотя, по понятным причинам, дать количественную оценку самого явления и эффективности призывов нельзя, можно быть уверенным, что возможность получения больших и регулярных доходов ставила патриотизм на второе место.

Побочное следствие такой ситуации — невозможность реально оценить роль "азиатов" в экономике. Официальные данные базируются не на этнорасовом, а на гражданском подходе и, конечно, не учитывают ситуацию с подставными лицами и другие скрытые формы участия в экономике. Поэтому, по официальному обзору торговли, за 1966—1971 гг. доля кенийских торговых предприятий выросла с 48 до 80% (в том числе в розничной торговле — с 55 до 89%), а в объеме продаж — с 30 до 54% (с 44 до 81%) соответственно [315, с. 94—95]. Ближе к реальности оценка на 1971 г., произведенная С.Лейсом со ссылкой на хорошо информированного бизнес-консультанта в Найроби. В несельскохозяйственной сфере (включая плантации) индийцам принадлежало активов на 425 млн. кен. шилл. ("неазиатам" — 225 млн.), в том числе в торговле — 100 млн. (25 млн.), в городской недвижимости — 200 млн. (15 млн.), в промышленности и плантациях — 70 млн. (120 млн.), в акционерном капитале — 20 млн. (30 млн.) и финансовых учреждениях -- 35 млн. (35 млн.) [404, с. 94—96]. Для более позднего периода таких развернутых и относительно надежных оценок нет. Применительно к 80-м годам по разным газетным и журнальным статьям кочует цифра 70-80% розничной торговли и 25% ВВП страны [501, 1987, vol. 28, № 13, с. 5; 1988 vol. 29, № 14, с. 6; 602, 1982, vol. 12, № 2, с. 116; 628, 03.06. 1986; 654, 25.10.1987]. Неконкретность цифр и их неизменность для бурных 80-х годов внушает сомнения в способе их получения, но о динамике по ним судить, видимо, можно.

"Африканизация" способствовала переливу "азиатских" капиталов в финансы и промышленность. Финансовые потребности общины обслуживали три (после 1964 г. — четыре) индийских коммерческих банка, несколько страховых компаний и такое специфическое учреждение, как "Дайамонд траст оф Кениа ЛТД.". Банки, несмотря на относительно небольшие размеры оплаченного капитала (0,5-1 млн. кен.шилл.), имели высокую репутацию и могли привлекать большие ресурсы. "Дайамонд траст" (капитал 31,8 млн.кен.шилл.) был основан в 1946 г. как закрытый финансовый институт общины исмаилитов-ходжа. Его первоначальный капитал был составлен из даров членов общины своему главе — Имаму Ага-хану III по случаю очередного юбилея его понтификата. С того времени во много раз выросли активы банка, он стал заниматься всеми видами финансовых операций и превратился (через выпуск акций) в открытую акционерную компанию [361, с. 31—45; 609, 1985, № 80, с. 61].

Приток капиталов в промышленность начался еще во время Второй мировой войны, и процесс этот продолжается до сих пор. Как правило, промышленные предприятия основывались торговыми домами с целью наиболее прибыльного помещения капиталов (в 50-х годах уровень прибылей составлял здесь 15—50%) [404, с. 44]. "Африканизация" добавила еще один стимул — доброжелательное отношение властей. Благодаря индийской общине Кения стала развитой, по африканским, конечно, меркам, промышленной страной. В 1977 г. здесь имелось 2352 предприятий обрабатывающей промышленности, в том числе 1093 использовали 10 и более занятых [652, 1978, с. 94—96]. Это позволяло удовлетворять потребности во многих потребительских товарах как в самой Кении, так и во всей Восточной Африке. Уже к 1961 г. не менее 67% всех промышленных предприятий с 50 и более занятыми принадлежали "азиатам", из них же рекрутировалась большая часть их управленческого и инженерно-технического персонала. После провозглашения независимости эта доля не уменьшилась.

Таким образом, уже в середине 70-х годов стало ясно, что многочисленные прогнозы относительно того, что вскоре "придет конец интересам азиатов в Восточной Африке" [612, 1969, February, с. 10], не оправдались. Пожертвовав некоторыми позициями, перегруппировав интересы, "азиаты" сумели сохранить свой контроль над значительной частью экономики Кении.

Формально "африканизация" продолжалась, призывы к ее усилению превратились в ритуал, непременную часть выступлений политиков, чиновников, профсоюзных деятелей и самого президента А.Мои. В частности, в одной из своих речей (1979 г.) он сетовал на то, что "африканизация" идет медленно, требовал более решительного проведения кампании. В 1982 г. он обрушился с нападками на индийцев и угрожал им депортацией в случае злоупотреблений и махинаций. В 1986 г. президент заявил, что не менее 51% акций совместных предприятий должно принадлежать африканцам [620, 04.01.1979; 626, 03.06.1986; 644, 16.02.1982]. Можно бесконечно перечислять эти однообразные по форме и содержанию выпады. Но за этими решительными речами не следовали столь же решительные действия.

Власти не хотят или не могут полностью реализовать провозглашенные цели "африканизации". Первые решительные попытки привели к нехватке кадров, к большим расходам по их найму за границей, к перебоям в торговле. Африканцы не смогли занять освобождаемую для них нишу. "Азиаты" в очередной, но не в последний раз продемонстрировали свою незаменимость. Их община, вдвое уменьшившись, стала более компактной и однородной. Один из иностранных послов в Найроби отмечал: "Сейчас здесь осталась богатая община, представляющая собой средний класс, высокоорганизованная, трудолюбивая. Я слышал, что есть немного бедных азиатов, но никогда не встречал таких". Остались люди, готовые к риску, способные к адаптации в стремительно меняющихся условиях. Чтобы выжить и добиться делового успеха, они должны были выработать новые стратегию и тактику. Накопленный эмпирический опыт обрабатывался профессионалами-аналитиками. Ни до, ни после этого индийцами не проводилось столько семинаров и конференций, не издавалось столько статей и книг, в которых обсуждались проблемы их прошлого и будущего в Африке. При всей разноголосице преобладало мнение, неоднократно высказывавшееся известными специалистами братьями Гхай: чтобы выжить — надо приспособиться, не надо подчеркивать своих отличий, никакого расового высокомерия, всяческая демонстрация лояльности (см. [281)].

Ключевым моментом этой стратегии стало налаживание тесных деловых и социальных связей с африканской элитой. Это было не просто, поскольку она сама, не испытывая добрых чувств к "азиатам", ощущала такое же мощное давление снизу, игнорировать которое не могла. "Африканизация" отвечала и ее собственным настроениям и настроениям масс. Многие считали, что ее надо осуществлять более решительно, но катастрофический опыт Уганды, да и собственные трудности заставили взглянуть на вещи более трезво. Услуги индийцев вскоре стали совершенно необходимыми как для управления страной, так и для личных целей. Некоторые становились реальными партнерами африканцев, принося деньги, опыт и связи. Это происходило на всех уровнях — от провинциальных чиновников до самого президента Д.Кениаты, дочь которого еще в 1962 г. начала свой бизнес, вложив в пивоваренную компанию деньги, собранные для отца индийцами.

Еще более распространенной, фактически универсальной формой налаживания взаимовыгодного сотрудничества является вульгарная взятка. Стремясь не вмешиваться в политическую и клановую борьбу в африканской элите, индийские предприниматели предусмотрительно финансируют как официальные структуры КАНУ, так и неофициальные группировки за ее пределами. В общем, как писал лондонский "Экономист", "кенийский капитализм не мог бы существовать без них, а кенийские руководители — процветать" [621, 1987, vol. 303, № 7503, с. 10]. В целом можно говорить о далеко зашедшем процессе сращивания интересов как основе стабильности, гарантии жизни и деятельности индийцев.

Стабильность эта, однако, весьма непрочна. Мятеж 1982 г. показал, что власти могут выпустить ситуацию в стране из-под контроля. Нет твердой уверенности в будущем, как и гарантий от повторения погромов. Поэтому при полном нежелании покидать Кению "азиаты" как люди деловые и предусмотрительные готовятся к любым событиям. Создаются "запасные аэродромы" за границей, многие сохранили или приобрели иностранные паспорта и т.п.

Универсальная форма страхования от возможных потрясений — вывоз капиталов. Как сказал в приватной беседе один индийский бизнесмен, "те, кто нелегально вывез деньги из Уганды перед тем, как их выслал Амин, оказались "в порядке", а те, кто не сделал этого, — все потеряли". Очень четко сформулировал эту проблему другой бизнесмен: "Мы живем хорошо. Мы делаем деньги, добиваемся успеха. Но никто из нас не чувствует себя здесь действительно дома и никто из нас не чувствует себя в безопасности. Если говорить прямо, то почти все мы здесь находимся, чтобы зарабатывать деньги. Мало кто считает, что у нас в этой стране есть будущее. Поэтому все вывозят деньги. И чем в меньшей безопасности мы себя чувствуем, тем больше вывозим денег" [640, 1983, № 184, с. 40].

Найдена масса способов безопасного нелегального вывоза капиталов и постоянно изобретаются новые, все более изощренные. Используются все, начиная от примитивного вывоза денег "на теле" до сложнейших махинаций с банковскими документами, счетами за экспортированную продукцию. Одно время широко практиковался реэкспорт нелегально ввезенных из соседних стран алмазов. Все это, естественно, сопровождается подкупом чиновников — от таможенника до высокопоставленного функционера министерства финансов или центрального банка. По понятным причинам дать количественную оценку этому явлению невозможно. По мнению информированных западных наблюдателей, после 1963 г. вывозилось не менее 50% ежегодных доходов индийской общины, а в некоторые годы эта цифра доходила до 80%. Квалифицированные эксперты МВФ, проследив динамику движения товаров и валюты, оценили зарубежные счета кенийцев (а это преимущественно "азиаты") в 4—5 млрд. долл. (1987 г.). По их подсчетам, только за первую половину 1988 г. страна потеряла таким образом 175 млн. долл., при валютных резервах в 250 млн. долл. [601, 1988, vol. 29, № 14, с, 6; 654, 25.10.1987]. Это, конечно, создавало проблемы для бизнеса самих "азиатов", поэтому широко использовались кредитные возможности, заемные средства даже под завышенные проценты.

Законные, одобряемые властями средства страхования капитала от политического риска были доступны только мощным предпринимательским группировкам, таким как Чандария, Мехта, Мадхвани. Они еще с колониальных времен создавали предприятия по всей Восточной Африке. Группа Чандария, например (кроме 23 в Кении), построила или приобрела промышленные и торговые компании, предприятия в Танзании, Замбии, Заире, Бурунди, Эфиопии, Уганде, Нигерии, Марокко, а также 15 предприятий в Западной Европе и восемь — в Азии. Для управления ими были созданы холдинговые компании на Бермудских островах и острове Джерси [158, с. 322; 243, с. 138; 361, с. 64; 546, с. 128]. Традиционные семейные предприятия постепенно эволюционировали в своеобразные ТНК. Повышалась доходность и, главное, безопасность дела. Через сложную и почти не контролируемую систему холдинговых и дочерних фирм капиталы перетекали из страны в страну, обходя налоговые законодательства. Часто прибыли, полученные в Кении, пройдя через эту сеть, возвращались в страну уже в качестве иностранных капиталов с соответствующими гарантиями против национализации. Их охотно привлекают к реализации ключевых экономических проектов, предоставляют государственные кредиты, создают совместные с государством предприятия. Так, в 1979 г. группа Мехты создала комплекс из сахарной плантации и сахарного завода на 90 тыс. т. продукции в год. Средства на все это были получены от кенийского правительства и международных организаций.

Формирование альянса Африканской элиты с индийской предпринимательской верхушкой проходило негладко и небезболезненно. Приходилось преодолевать как взаимное недоверие и неприязнь, так и последствия объективных процессов. На этой почве регулярно возникают скандалы и кризисы взаимоотношений. Механизм их проявления довольно прост, а способы разрешения однотипны.

Показательны в этой связи кризисы, возникшие в Кении в 1982 и 1987 гг. В феврале 1982 г., в разгар экономических трудностей, президент А.Мои заявил: "Вместо того чтобы использовать свои знания и помочь африканцам увеличить свои прибыли, азиаты в нашей стране подрывают экономику, вывозя из Кении контрабандным путем валюту, накапливая огромные запасы жизненно важных товаров и продавая их с черного хода". "Отныне, — говорил он, — всякий, кто будет уличен в накоплении запасов или в контрабанде, будет подвергаться суровому наказанию. Если это азиат, он будет немедленно выслан, даже если он кенийский гражданин". Такой жесткий курс был поддержан в парламенте, прессе. Обвинениям в финансовых махинациях подвергся даже представитель семьи Мадхвани. Однако, вызвав панику в "азиатской" общине, кампания быстро стихла. Чуть ли не единственной жертвой ее стал кенийский "азиат", демонстративно арестованный в аэропорту Найроби при попытке контрабандного вывоза 30 тыс. долл. [617, 1983, № 3, с. 105; 644, 16.02.1982].

Более острым стал кризис, последовавший после финансового скандала 1987 г. Тогда было арестовано несколько "азиатских" бизнесменов и руководители двух индийских банков, уличенных в махинациях со счетами за экспортированный кофе. Таким путем было незаконно вывезено из страны 1032 млн. кен. шилл. (135 млн.ф.ст.). Возможно, не случайно это произошло после того, как эксперты МВФ в ответ на просьбу об очередном займе выразили обеспокоенность огромной утечкой капиталов из страны. Кенийская пресса много и открыто писала, что это дело — только вершина айсберга, что махинации такого размаха невозможны без поддержки крупных чиновников. Группа парламентариев потребовала отставки министра финансов и управляющего центральным банком. Президент А.Мои заявил, что будут приняты самые жесткие меры, которые позволят вдвое увеличить поступления в казну. В парламент был представлен законопроект о контроле над валютными операциями.

Хотя в заявлениях властей не звучало антииндийских нот и часто подчеркивалось, что в деле замешаны представители всех рас, но то, что все арестованные (13 человек) были "азиатами", встревожило индийскую общину. По некоторым сведениям, ее лидеры заявили на самом высоком уровне, что их терпение иссякло и они начинают действовать.

Тут же произошел "обвал" кенийского шиллинга на валютном "черном рынке", который полностью контролировался индийцами. Шиллинг, который до этого пользовался репутацией "швейцарского франка Восточной Африки", упал ниже уровня 1971 г., когда "азиаты" были изгнаны из Уганды. Даже в январе 1978 г., когда кризис был давно преодолен, курс составлял 65 шилл. за 1 ф.ст. (официальный 32 шилл.). Резко возрос вывоз капиталов. Это был недвусмысленный сигнал властям — продолжение кампании чревато самыми серьезными экономическими и, следовательно, социальными потрясениями.

Сигнал был услышан и правильно понят. Президент А. Мои резко снизил тон обвинений, была остановлена публикация уже подготовленной серии из 38 антиазиатских статей в официозной "Кениа Тайме". К июню 1988 г. курс установился в пределах 40—49 шилл. за 1 ф.ст., причем падение до 49 шилл. было вызвано сугубо временными и второстепенными обстоятельствами. Кризис был преодолен, ситуация стабилизировалась, особенно после победы А.Мои на очередных президентских выборах.

Далеко не случайно эти события разразились в разгар общего экономического и политического кризиса в стране. Об этом свидетельствовали студенческие волнения, выступления мусульман в Момбасе, возникновение вооруженной оппозиционной группировки "Мве-Кения". Начиная антииндийскую кампанию, власти рассчитывали, с одной стороны, задобрить МВФ и получить особенно необходимые в этих условиях кредиты, а с другой — направить часть недовольства кенийцев на традиционного "козла отпущения" — "азиатов".

Кризис отчетливо выявил и создавшийся порочный круг — неуверенность "азиатов" в будущем заставляла их вывозить капиталы, а это еще больше усиливало негативное отношение к ним. С первых лет независимости в стране не было таких мощных антииндийских настроений. Дошло до того, что учащиеся сожгли здание своей школы-интерната, директором которой был "азиат" [601, 1987, vol. 28, № 13, с. 5; 1988, vol. 29, № 14, с. 6; 625, 10.11.1987].

Экономическую и интеллектуальную мощь индийской общины пытались использовать представители различных племен и кланов в своей ожесточенной борьбе за власть. И вмешательство, и невмешательство в эту борьбу для "азиатов" было чревато негативными последствиями. Примкнуть к одной группировке означало вызвать ненависть остальных, а стремление держаться в стороне расценивалось как желание "сидеть на заборе", как равнодушие к судьбе страны, нежелание нести свою долю ответственности. Именно в таком контексте рассматривалась в кенийской прессе карьера индийского юриста Ч.Мадана. А.Мои назначил его следователем по делу своего главного противника Нджонджо, а после завершения процесса — генеральным прокурором страны. Однако он был отправлен в отставку после сенсационного оправдания лидера кикуйю и опаснейшего врага А.Мои С.Чивингуру, обвиненного в финансовых преступлениях. По мнению осведомленных наблюдателей, это означало'нежелание "азиатов" ссориться с элитой кикуйю даже в угоду своему главному союзнику и покровителю — А.Мои [601, 1987, vol. 28, № 13, с. 5].

В целом же, несмотря на общую неустойчивость взаимоотношений, в годы независимости был найден новый баланс интересов. Африканская элита убедилась, что "азиаты" полезны и достаточно сильны, чтобы в случае чего разрушить экономику страны. Индийцы же стремятся укрепиться в Кении, не забывая о создании "запасных аэродромов" за рубежом. И хотя Кения, как и другие африканские страны, не застрахована от потрясений, первыми жертвами которых по традиции становятся "торговые меньшинства", эти отношения стали определенной гарантией сохранения баланса.

Иной вариант интеграции "азиатской" общины был продемонстрирован в соседней Танзании. На первых порах все было, как в Кении. Тот же подъем антииндийских настроений, которые открыто демонстрировали многие ведущие политики. Уже в 1961 г. профсоюзные лидеры решительно (вплоть до организации забастовок) протестовали против предоставления "азиатам" гражданства и равных прав с африканцами. Их требования, однако, не были поддержаны, забастовки запрещены, а профсоюзы реорганизованы и поставлены под контроль правящей партии ТАНУ. В 1962 г. против общины резко выступило несколько парламентариев, которые обвинили их в экономическом колониализме, монополизации экономики и системы образования, негативном влиянии на политику и т.д. В 1963 г. министр торговли и промышленности Т.Карама заявил о том, что "монополия азиатов в торговле представляет опасность и должны быть разрушена. Неафриканские бизнесмены должны смириться с тем, что правительство будет оказывать всемерную поддержку африканцам, которые захотят заняться коммерцией" [140, 171; 311, с. 76; 527, с. 68].

По кенийскому образцу была разработана и стала проводиться в жизнь программа "африканизации". Чистка государственного аппарата вызвала массовую эмиграцию индийских чиновников и служащих и привела к острейшей нехватке квалифицированных управленческих кадров. Для вытеснения "азиатов" из торговли планировалось всемерно развивать кооперативное движение, чья доля за годы первого пятилетнего плана в этой отрасли должна была возрасти до 30—40%. С этой целью было создано несколько государственных организаций [281, с. 28; 527, с. 69].

Результаты оказались скромными, а иногда и вовсе неожиданными. Индийцы, особенно влиятельные и сплоченные последователи Ага-хана, отреагировали на ситуацию достаточно динамично и эффективно. Значительная часть ресурсов общины была переброшена из торговли в промышленность. Характерно, что 189 из 569 действовавших в 1956 г. промышленных предприятий (34%) были основаны после 1961 г., почти все они принадлежали "азиатам". Масштабы явления были таковы, что многие авторы писали о промышленном инвестиционном буме [213, с. 169; 321, с. 68; 511, с. 122].

Община предприняла большие пропагандистские усилия, с тем чтобы сбить накал антииндийских настроений. В 1964 г. "азиатская" по составу Торговая палата Дар эс-Салама обнародовала собственную программу "африканизации" через займы, обучение африканцев, партнерство с ними. Программа широко рекламировалась, но осталась на бумаге [281, с. 96]. Куда более эффективными были неафишируемые традиционные меры — привлечение подставных лиц и взятки. Все это позволило общине полностью сохранить свои позиции. По регистру компаний (1967 г.) в стране было 2135 местных компаний, в том числе 2055 — частных (капитал — 81,2 млн.ф.ст.). Не менее 85% последних принадлежало "азиатам" [219, с. 53]. Еще большей была их роль в некорпоративном бизнесе. Неудачи экономической "африканизации" власти пытались компенсировать жесткими административными мерами, в частности, на 1967 год намечались массовые высылки "азиатов", не имевших местного гражданства [233, с. 331].

Однако этому помешала радикальная смена курса страны. Арушская декларация (1967 г.), провозгласившая курс на социализм, для "азиатов", избравших танзанийское гражданство, означала не только формальное, но и фактическое уравнение в правах. Президент Дж.Ньерере заявлял: "Я абсолютно уверен, что если мы будем делать различие между индийцами-эксплуататорами и индийцами-эксплуатируемыми и если мы будем относиться к эксплуатируемым так, как к другим рабочим, то они помогут нам претворить в жизнь наш курс на социализм и самостоятельность" (цит. по [74, с. 234]).

Этот курс выдерживался жестко, и все наблюдатели отмечают, что прилагались огромные усилия для поддержания межрасового мира, сотрудничества, для интеграции "азиатов" в общественную и политическую жизнь страны. Всячески приветствовалось их вступление в ТАНУ, уже в 1968 г. ими возглавлялось 10% низовых организаций партии в столице. Начиная с выборов 1965 г. индийцы постоянно избираются в парламент Танзании, причем в соперничестве с местными претендентами в африканских избирательных округах. Символом участия общины в управления страной стал исмаилит Амир Джамал. Уроженец Танганьики, он в 1943 г. окончил университет в Индии. На родине быстро приобрел репутацию блестящего юриста и в 1959 г. стал министром в колониальном правительстве. Тогда же вошел в круг ближайших соратников Дж.Ньерере. В независимой Танзании входит в руководство ТАНУ, неоднократно побеждает на парламентских выборах, назначается на посты министра финансов, торговли и промышленности. В независимой Танзании выступал сторонником "социалистических идей", но при этом был чрезвычайно прагматичным и компетентным администратором [140, с. 172; 281, с. 38, 482, с. 51].

Активно и целенаправленно интегрируются системы образования "азиатов". Сеть учебных заведений "африканизируется" через унифицированные программы, состав преподавателей и учащихся. Большое значение придается Национальной службе, где африканские и индийские юноши и девушки вместе проводят 0,5—2 года. Для стимулирования интеграции были отменены радиопередачи на индийских языках, запрещены закрытые расовые клубы.

Но эти интеграционные меры во многом обесценивались экономической политикой. Строительство "африканского социализма" предусматривало национализацию частных предприятий. Уже обнародование Арушской декларации сопровождалось декретами о переходе государству всех коммерческих банков и страховых компаний, экспортно-импортных фирм, крупных промышленных предприятий. Была национализирована вся сизалевая отрасль. В 1970—1971 гг. последовала новая волна национализации, особенно болезненно воспринятая "азиатами", поскольку в руки государства помимо промышленных и торговых предприятий переходила городская недвижимость. Следующие несколько дет были также отмечены наступлением на частный бизнес. В результате к середине 70-х годов было национализировано не менее 85% крупных и средних предприятий страны.

Власти всячески подчеркивали, что эта политика не носит расового характера и не направлена против "азиатов". За национализированную собственность была обещана (и начала выплачиваться) компенсация. Бывших владельцев всячески уговаривали остаться в качестве директоров и менеджеров, в некоторых фирмах им оставляли по 30—40% акций. Но все это, конечно, не смогло примирить азиатских предпринимателей с "африканским социализмом" — начался массовый исход. Определить его количественные параметры трудно из-за отсутствия официальных данных. В распоряжении автора имеются только материалы переписи населения 1967 г., да и то не в официальном издании, а в изложении шведского эксперта, помогавшего ее проведению. В этот год насчитывалось 75 тыс. "азиатов", в том числе 30 тыс. граждан страны [247, с. 13; 626, 1972, № 6729, с. 28]. Поэтому оценка в 100 тыс. на 1983 г., которая содержится в авторитетном справочнике С.И.Брука, вызывает сомнение [18, с. 556]. Ближе к истине представляется оценка Х.Тинкера — 52 тыс. в 1972 г. [558, с. 135]. Это совпадает с оценками демографов, которые даются со ссылками на индийские правительственные источники: 50—59 тыс. на 1981 г. [316, с. 127; 407, с. 458].

Уезжали в основном бизнесмены и, естественно, не с пустыми руками. Несмотря на жесткий валютный контроль, шел огромный нелегальный отток капиталов. Применялись разные способы — от подкупа таможенников до вывоза танзанийской валюты в соседние страны и обмена ее там [334, с. 211]. Хотя власти проявляли особенно бережное отношение к промышленности и попытались найти компромисс с бывшими хозяевами, спад произошел и в этой отрасли. Характерно, если в крупной промышленности, где преобладали иностранные и государственные капиталы, ежегодный прирост добавленной стоимости в 1963—1975 гг. составлял 13%, то в мелкой и средней, где преобладали индийцы, — 3% (причем наибольший прирост наблюдался до 1970 г.) [466, с. 92]. А поскольку именно здесь производилась большая часть потребительских товаров, то резко ухудшилось снабжение населения.

Розничная торговля осталась в руках частников, в том числе индийцев. Дж.Ньерере в 1980 г. говорил: "Страна пока еще не является социалистической. Есть еще остатки капитализма и капиталистов. Они будут тем не менее находиться под защитой, как и другие меньшинства, пока партия считает, что такие капиталисты не захватывают ведущих позиций" [158, с. 320]. Сочетание государственной оптовой и частной розничной торговли привело к разрушительным последствиям: рухнула сформировавшаяся в течение десятилетий инфраструктура связей, отношений, система кредита. Огромные масштабы приняла коррупция, ставшая как раз той "смазкой", без которой торговля в этих условиях вообще не смогла бы функционировать. Начался разгул дефицита, рост цен, операций "черного рынка".

Многие "азиатские" дельцы приспособились и к этой ситуации. Имея отлаженные связи в государственном аппарате, снабженческо-сбытовых организациях, подкрепляя эти связи взятками, они действовали на грани легальности и получали огромные доходы, которые, естественно, тут же вывозились за границу. Одним из свидетельств огромных масштабов этого явления стало сетование председателя Комитета по золоту Федерации горнодобывающих ассоциаций Танзании на размах контрабанды золота [651, 1987, № 86, с. 108]. Особенно большие доходы давало посредничество между государственными и частными предприятиями, игра на разнице цен официальных и "черного рынка". По свидетельству танзанийского ученого, многие наживались при "африканском социализме", как никогда раньше. Он цитирует господствовавшее среди "азиатов" мнение: "Времена для бизнеса никогда не были так хороши, как сейчас. Но будущего у нас в Танзании нет, поэтому надо вывозить капиталы" [527, с. 84].

Власти отвечали репрессиями против коррупционеров и дельцов "черного рынка", обвиняли их в подрыве курса на "африканский социализм". Уже в 1973 г., когда в результате распада торговой сети возник острейший дефицит текстиля, виновными были объявлены "азиатские" торговцы. В 1981 г. были проведены аресты индийских дельцов, смещено два региональных комиссара и министр. В 1983 г. в целях борьбы с "черным рынком" были проведены массовые обыски. Репрессии, призывы министра торговли А.Рулегуры "строже соблюдать принципы социализма" и его же заверения, что курс на национализацию торговли необратим, выйти из кризиса не помогали [245, с. 5; 637, 22.10.1980].

Осознание того, что главная причина кризиса — сами "социалистические преобразования", привело во второй половине 80-х годов к мерам по либерализации экономики. Радикально расширилась сфера деятельности частного сектора, были сняты многие ограничения, "азиатов" призывали использовать свои зарубежные ресурсы для увеличения импорта в Танзанию и обещали не интересоваться источником происхождения этих средств. По некоторым оценкам, это увеличило импорт на ¼ [605, 28.09.1981; 625, 01.07.1987]. Однако широкому участию общины в рыночной экономике препятствовал ряд серьезных обстоятельств. Не исчезли опасения индийцев по поводу возможных потрясений в стране, поскольку рыночные отношения предполагают рост конкуренции, в частности между "азиатами" и африканскими предпринимателями. Реальной и сложной проблемой несомненно останется подмеченное И.Шивджи "повреждение нравов". При "социализме" бизнес неизбежно находится на грани криминала и, как правило, эту грань переходит. При коррумпированности государственного аппарата взяткой сопровождается любое действие "азиатов", легальное или нелегальное. Индийский бизнесмен рассказывал корреспонденту как о вещи само собой разумеющейся, что приходится платить по 100—200 шилл. за оформление любой банковской операции. Никого не удивил случай с индийской семейной парой - - гражданами Танзании, которых не впускали в страну после поездки за границу, до тех пор пока они не дали взятку. Это было нормой, которая, с одной стороны, гарантировала определенную безопасность и позволяла наживаться, а с другой — подрывала "деловую мораль" самих бизнесменов. Криминализировавшиеся дельцы с трудом вписывались в более или менее нормальные рыночные отношения [281, с. 82; 643, 1981, vol. 57, № 381, с. 385]. Однако в период "социалистического эксперимента" община сохранилась, в том числе в качестве "торгового меньшинства".

Наиболее драматичной была судьба индийцев в независимой Уганде, где в короткий срок сменилось несколько моделей отношения к ним. Как и во всей Восточной Африке, на первые месяцы независимости пришелся пик массовых антиазиатских настроений. Правилом хорошего тона были соответствующие выпады в речах африканских политиков. Либеральные условия предоставления местного гражданства сопровождались повсеместной практикой оттяжек и проволочек при его оформлении, а с 1964 г. этот процесс был заморожен. Активно проводилась программа "африканизации" по кенийскому образцу, правда, в более умеренных и медленных формах. Сокращение числа чиновников-индийцев происходило в основном естественным путем. Причем оно относится к тем, кто не приобрел угандийского гражданства; с учетом натурализовавшихся доля "азиатов" на высших постах выросла с 5,7 до 14,3% [281, с. 19].

По кенийскому же типу проводилась "африканизация" торговли, окончательно оформленная законом "О лицензировании торговли" (1969 г.). Только граждане страны могли торговать 34 категориями ходовых потребительских товаров и владеть торговыми предприятиями с капиталом менее 80 тыс. уганд. шилл.; "африканизировалась" также оптовая и внешняя торговля, скупка сельскохозяйственной продукции. На деле эти меры остались на бумаге — "азиаты" ушли только из розничной торговли в мелких городках и деревнях.

Чтобы удержаться на плаву, использовался весь уже знакомый набор средств — от системы подставных лиц и взятки до широко разрекламированных планов помощи африканцам в приобщении к рыночной экономике. Происходил также перелив капиталов в промышленность. Три мощнейших предпринимательских группировки страны — Мехта, Мадхвани и исмаилитский "Индастриэл промо-ушн сервис" (ИПС) создают в это время десятки промышленных предприятий, в том числе в таких новых отраслях, как производство металлоизделий [347, с. 248-252; 412, с. 247-260; 544, с. 214].

Правительство Уганды во главе с М.Оботе, несмотря на жесткую риторику, на практике не стремилось к вытеснению "азиатов". Многие авторы считают даже, что М.Оботе фактически вступил в соглашение с верхушкой общины в своей схватке с сепаратистами Буганды, настроенными бескомпромиссно антииндийски [3—1, с. 67; 484, с. 81—90]. Для "азиатских" магнатов он выделил три из девяти специальных мест в парламенте, самый влиятельный из них — Джайант Мадхвани — стал его экономическим советником.

Косвенным подтверждением воздействия бугандийского фактора может послужить то, что после кризиса 1966 г. (см. подробнее [87, с. 40—47]), когда власть традиционных правителей была ликвидирована, в политике президента М.Оботе антииндийские мотивы резко усилились. В 1968 г. в докладе специального парламентского комитета констатировался провал "африканизации" и предлагались меры по ее активизации. Тогда же председатель государственной Национальной торговой корпорации М.Мпамбара заявил: "Близится время, когда проживающие в Уганде выходцы из Азии покинут страну, ибо сейчас многие африканцы хотят заняться торговлей". Реальным шагом в этом направлении стало принятие в 1969 г. закона "О лицензировании торговли" (цит. по [368, с. 44].

Резкое ухудшение в это время отношений с Великобританией дало М.Оботе повод заявить: "У Уганды нет азиатской проблемы. Это проблема 30 тыс. британских граждан в моей стране". Последних президент пригрозил выслать, что вызвало отток людей и капиталов. Тревога усиливалась тем, что с 1968 г. был ограничен въезд "азиатов" в Великобританию. Чтобы привлечь внимание общественности, некоторые члены индийской общины пошли на довольно необычные меры. Например, адвокат Рао инсценировал похищение английского дипломата, что наделало много шума, но никаких результатов не дало.

Новый этап антиазиатской кампании начался после обнародования в 1969 г. "Хартии простого человека" и так называемого "поворота Уганды влево". По примеру Танзании началось огосударствление экономики, особенно тех отраслей, где преобладали интересы "азиатов" — промышленность, торговля, финансы. Было национализировано (за выкуп в течение 15 лет) 60% акций 85 предприятий, в том числе принадлежащих "большой тройке" (ИПС, Мехта, Мадхвани). Преобразовывались в угандийские предприятия и частично национализировались филиалы двух индийских банков. Внешнюю и внутреннюю оптовую торговлю монополизировала государственная Импортно-экспортная корпорация (ИЭК).

Немедленным результатом стало сокращение индийской общины с 74 тыс. до 50 тыс. за 1969—1971 гг., причем уехала наиболее зажиточная и образованная ее часть. Только в 1970 г. из страны было вывезено 313,6 млн.уганд. шилл. (оценка Банка Уганды). Большинство все-таки осталось, рассчитывая приспособиться. Надежда появилась, когда Дж.Мадхвани был назначен руководителем ИЭК, которая стала действовать через индийские фирмы, контролировавшие этот бизнес раньше. Частичная национализация промышленных предприятий не привела их владельцев в восторг, но в их руках осталось 40% капитала, управление, возможность использовать государственные ресурсы и покровительство. Это дало основание такому компетентному и вдумчивому исследователю, как М.Мамдани, расценить события как установление классового союза индийской торговой буржуазии и угандийской бюрократии [412, с. 265—274].

Однако плата за "союз" выглядела слишком высокой, опека бюрократии — обременительной, социалистическая риторика пугала. Поэтому военный переворот 1971 г., в результате которого к власти пришел генерал Иди Амин, община встретила с радостью и облегчением, хотя и с некоторой настороженностью. Как отмечала "Хиндустан Тайме", "азиаты" довольны отменой "социалистических" мероприятий, прозападным курсом новых властей, установлением более спокойной и свободной обстановки [623, 29.03.1971].

Действительно, в июне 1971 г. было объявлено о радикальном пересмотре законов о национализации 60% акций в 100 предприятиях. Теперь в этом списке осталось семь предприятий, еще в 11 правительству переходило 49% акций. Лидеры нового режима неоднократно заявляли о важности частного сектора, призывали индийцев "строить новую Уганду" вместе с африканцами. Когда в августе 1971 г. умер Дж.Мадхвани, И.Амин в траурной речи заверял: "Джайанта всегда будет не хватать всем, кто его знал. Он работал для всего общества, всех рас, как для своей собственной. Джайант был великим сыном Уганды, его жизнь и деятельность будут помниться всегда" [620, 06.08.1971].

Потеряв осторожность, лидеры общины потребовали оформить угандийское гражданство тем 12 тыс. индийцев, чьи документы лежали без движения в канцеляриях 7—8 лет, отменить ограничения в области экономической деятельности, иначе, на их взгляд, ситуация в стране может обостриться [600, 1971, № 2, с. 25; 620, 11.01.1972; 654, 13.08.1972]. Меморандум был вручен Амину в декабре 1971 г. на конференции лидеров общины. Однако выступление президента было подобно ушату холодной воды для собравшихся. Упомянув о заслугах "азиатов" в деле экономического строительства, он заявил, что Уганда — не индийская колония и она не потерпит того, чтобы "азиаты" установили над ней свой контроль. Он обвинил индийцев в экономических злоупотреблениях, нелояльности, в нежелании интегрироваться, в расовой отъединенности, в дискриминации африканцев, в расистском отношении к ним. Тут же было заявлено, что 12 тыс. заявок аннулируются.

Были и другие настораживающие сигналы. Министр иностранных дел В.Кибеди (родственник Амина), назвав себя социалистом, заявил, что "азиатам" - негражданам страны придется из нее уехать. Министр просвещения обвинил "азиатских" студентов в подстрекательстве к волнениям. В октябре 1971 г. была проведена перепись "азиатов". Все они, независимо от гражданства, должны были явиться в специальные регистрационные пункты с документами о гражданстве, рождении и браке. Там они получали специальные свидетельства, без которых было невозможно жить в стране и выехать из нее [310, с. 296-302; 547, с. 7, 619, 10.02.1971; 620, 9.12.1971, 06.01.1972].

Дальнейшие события показали, что именно выступление президента на конференции лидеров общин стало программным и легло в основу "азиатской" политики И.Амина. Впрочем, предшествующие месяцы пребывания Амина у власти приучили всех к его импульсивности, непоследовательности, иррациональности и резким поворотам в политике. Когда в начале 1972 г. страну посетил верховный комиссар ООН по делам беженцев принц Ага-хан, президент Уганды заверил его, что хорошо относится к "азиатам", ценит их деятельность и не будет что-либо предпринимать против них [597, 1971, № 2, с. 27; 620, 08.05, 13.11. 07.11.1971, 24, 02.1972]. Поэтому вспомнили о декабрьской речи 1971 г. только летом следующего года, когда произошел очередной поворот во внешней и внутренней политике. Прежний проанглийский и произраильский курс сменился проливийским. Последовал разрыв с Англией, ей была объявлена "экономическая война".

В этой войне "азиаты" стали одним из врагов. В августе 1972 г. И.Амин повторил весь набор прежних обвинений против них и заявил, что индийцы должны покинуть Уганду в трехмесячный срок. В последующие недели последовал еще ряд противоречивых заявлений, в которых отдельные категории населения то освобождались от депортации, то подлежали ей. В конце концов было решено выслать всех. Для остающихся строили концлагеря, Амин совершил по ним инспекционную поездку, которая широко освещалась в прессе. Собственность депортируемых бралась под секвестр и подлежала распределению среди африканцев. Разрешалось вывозить только по 50 ф.ст. и носильные вещи.

Имеется много описаний того, что началось вслед за этим. Помимо массы журналистских статей, опубликованы воспоминания тогдашнего посла США Т.Мелади и его жены, историка и университетского преподавателя индийца М.Мамдани, видного политического деятеля С.Кивануки, бывшего преподавателя колледжа Св.Марии г.Прюни [368; 410; 425; 484]. Все они пишут о вакханалии грабежей, насилий и издевательств, воцарившейся в стране. Депортация и конфискация собственности были поручены военным, и они грабили в первую очередь. В Кампале шли повальные обыски в домах и на предприятиях депортируемых. Арестовывали и нередко пытали, надеясь "выбить" припрятанные деньги. Провинциальные "азиаты" в панике бежали в Кампалу, подвергаясь по дороге грабежам и насилиям. Тогда стали создаваться караваны, сопровождаемые добровольцами-иностранцами. Безграничный произвол коснулся всех -от лавочника, бежавшего из своей деревни и теперь неприкаянно бродящего по столице; пожилого учителя, лишившегося пенсии и знающего, что за границей у него нет никаких перспектив, до финансовых и промышленных магнатов Мехта и Мадхвани. Вся их собственность также была секвестирована, сами они были высланы из страны. М.Мадхвани был арестован и провел три недели в солдатском бараке, подвергаясь опасности расправы. Его невестка — вдова Дж.Мадхвани вынуждена была нелегально бежать из страны, после того как И.Амин захотел сделать ее одной из своих жен [129, с. 191—203; 620, 24.11. 4.11.1972; 643,9.11.1972].

Тяжелым испытанием был и сам процесс выезда. Соседние Кения и Танзания категорически отказались принять депортируемых. Индийское гражданство имели немногие. Обладатели британских паспортов убедились, что путь в Англию также закрыт. М.Мамдани с гневом описывает, как в самые страшные дни, когда в Кампале скопились тысячи индиийцев, которые сутками жили под стенами британского посольства в ожидании визы, чиновники работали по пять дней в неделю. Процедура оформления были специально затруднена и занимала много времени. Совершенно трагичным было положение владельцев угандийских паспортов, ставших апатридами [410, с. 23; 467, с. 420—427; 547, с. 10-16; 625, 09.08.1971; 644, 11.08.1972]. Получившие визу сутками стояли в очереди в МВД Уганды, чтобы получить разрешение на выезд. Трудным и опасным делом был сам отъезд, поскольку в автобусах и поездах грабили, убивали и насиловали, а авиационных рейсов не хватало, билеты были дороги.

В конце концов под влиянием общественного мнения Англия согласилась принять всех обладателей британских паспортов, эвакуацию своих граждан и части апатридов провела Индия, выделили квоты на въезд США, Канада, некоторые европейские страны, был организован воздушный мост. К концу трехмесячного срока было эвакуировано 49 тыс. человек, в Уганде осталось 0,5—4 тыс. человек, которым предстояло коротать свой век в концлагерях. По другим данным, которые учитывали тех, кто уехал чуть раньше, общее число беженцев составило 52 тыс. человек [189, с. 158; 347, с. 288].

По свидетельству очевидцев, вначале "азиаты" не восприняли всерьез заявление Амина о депортации. Но когда по телевидению передали репортаж о его поездке по строящимся концлагерям и тем более когда начались погромы, наступил шок. Произошло несколько самоубийств, одни проматывали деньги в ресторанах, другие впали в апатию. Но большинство проявляли чудеса энергии и невероятную изобретательность, чтобы спасти хотя бы часть имущества. Из соседней Кении привозили номерные знаки для автомобилей или подделывали их на месте. Кто-то придумал скупать авиабилеты во все направления, с тем чтобы за границей сдать их. За неделю, пока власти не спохватились, было куплено билетов на 175 тыс.ф.ст. Многие другие способы переправить деньги за границу так и остались нераскрытыми [234, с. 380; 410, с. 18—41; 425, с. 25; 619, 19.08.1972]. Все попытки протеста и сопротивления были признаны бесполезными. К мировому общественному мнению обращались с единственной просьбой — помочь в эвакуации.

Говорить от отношении угандийцев к событиям трудно, поскольку любое проявление сочувствия к "азиатам" могло стоить жизни. Тем не менее свидетели и жертвы пишут о попытках помощи, о единственном публичном протесте со стороны Национального союза студентов Уганды, который в своем заявлении осудил все формы расовой дискриминации. Прибывшему в университет Амину была устроена обструкция, после чего университет был занят парашютистами. Но отношение большинства было индифферентным или враждебным. Состоялось несколько массовых демонстраций в поддержку депортации. Особенную активность проявляли торговцы, чью позицию сформулировал президент Угандийской ассоциации африканских торговцев: "Они захватили нашу торговлю, а сейчас она вернется африканцам" [410, с. 46; 425, с. 75; 620, 19.08.1973; 644, 20.08.1972].

Неожиданно острой и громкой была международная реакция на события в Уганде. И до, и после мировое общественное мнение спокойно и даже равнодушно относилось куда к более масштабным и жестоким депортациям, например высылке миллиона ганцев из Нигерии. Теперь же волна откликов и сочувствия в западных странах позволила решить действительно сложные проблемы гражданства, эвакуации, расселения и адаптации беженцев. Сдержанной, но твердой была позиция индийского правительства, направленная на защиту жизни и имущества 4,5 тыс. своих граждан [614, 1972, vol. 12, № 10, с. 12]. Неоднозначной была реакция в африканских странах. Президент Гвинеи Секу Туре полностью одобрил эту акцию как важный шаг в борьбе с империализмом. Сдержанно одобрительной была Позиция кенийских властей. Дж.Ньерере заявил: "Все расисты мира - так или иначе животные и у них нет будущего". И.Амин ответил ему телеграммой: "Я хочу сообщить Вам, что если бы Вы были женщиной, я бы женился на Вас". Реакция Дж.Ньерере неизвестна. Президент Замбии К.Каунда заявил: "Это чудовищно, отвратительно, позорно и страшно", за что министр информации Уганды назвал его "агентом империализма и выродком среди африканских лидеров". Президент Малави Х.Банда, осудив Амина, пообещал принять часть беженцев [373, с. 7, 56; 625, 09.08. 23.08.1972; 628, 24.08. 20.11.1972; 619, 23.08.1972; 655, 22.08.1972].

Угандийские события довольно широко освещались в советской прессе, но, по традиции того времени, оценки газет и журналов отражали позицию властей. Она заключалась в безоговорочной поддержке "революционного предприятия", направленного против "мафии", которая контролировала экономику. "Очистительная гроза пронеслась над Угандой", — восклицает журналист при виде толпы беженцев в аэропорту Кампалы. "Опыт Уганды показывает, — писал другой журналист, — что решительные антиимпериалистические, антиколониальные меры - залог успеха в борьбе за экономическую и политическую независимость развивающихся стран". Даже орган южноафриканских коммунистов "Африкен коммюнист" не поддержал эту позицию, увидев здесь конфликт между "черной буржуазией" и "азиатской буржуазией", созданный и спровоцированный империализмом. Депортация как способ разрешения конфликта осуждалась [409, с. 70—83].

Думается, однако, что инструментарий классового анализа, который использовал и такой квалифицированный исследователь, как М.Мамдани, попытки объяснить эти события через призму расовой или племенной вражды, противоборства внешних сил, через психологию Амина (как это зло, талантливо и смачно сделал Б.Асоян в памфлете "Принципы Додо"), должны использоваться в комплексе для объяснения того, что можно охарактеризовать как государст-венноорганизованный погром [412; 423, с. 261—278; 547; 592, 1988, № 10, с. 180—202]. Не менее важно проанализировать последствия этого погрома, который не только сыграл огромную роль в истории Уганды, но и стал серьезным уроком всей Африке. Уроки той "экономической войны" до сих пор не забыты в мире.

Такой аспект проблемы, как участь депортированных индийцев, меньше всего волнует кого-либо в Африке. Вся их собственность в Уганде (на 250—400 млн.долл. по разным оценкам) была конфискована. Правда, в 1973 г. было объявлено о готовности выплатить компенсацию, но не определены сроки и размеры. Послеаминовские режимы также обещали возвратить имущество бывшим владельцам, но настолько неопределенно и с такими оговорками, что шансы получить хотя бы часть потерянного имеют, пожалуй, только Мехта и Мадхвани. О возвращении в страну самих хозяев речь не идет вообще [347, с. 341].

Несколько десятков могущественных семей и раньше имели счета, недвижимость, предприятия по всей Восточной Африке, в Индии, в Европе. Накануне событий они вывезли из Уганды свои финансовые ресурсы, а оборотные средства их предприятий формировались за счет кредитов. Амин жаловался потом, что на счетах Мехта и Мадхвани в угандийских банках находилось лишь несколько шиллингов. Материальные потери этих семей были огромны, но это не было катастрофой. Послеаминовские режимы, стремясь хоть как-то восстановить разрушенное, были не прочь вернуть им фабрики и заводы. Не было у них проблем и с британским гражданством, английским языком и образованием.

Какие-то средства сумели вывезти не только магнаты, но число таких счастливчиков среди беженцев было не слишком велико. Несколько английских и канадских ученых провели обследования по горячим следам, которые дали относительно реальное представление о различных аспектах адаптационного процесса [128, с. 158; 173; 189; 260, с. 361-368; 373; 642, 1973, vol. 2, № 2,3]. Опросив 5452 человек (более 10% беженцев), в том числе 2703 глав семей, они отмечают, что 68% глав семей не имели теперь ни денег, ни имущества, 8% имели то и другое, 4% только имущество, 12% — деньги. Правда, беженцы наверняка прибеднялись, рассчитывая получить побольше пособий. Большего доверия заслуживают ответы по поводу масштаба их потерь в Уганде, т.к. имелась надежда на компенсацию. Из 1240 опрошенных глав семей 7% не потеряли ничего, 14% — до 50 тыс.шилл., 13% — 50—99 тыс., 16% — 100— 499 тыс., 5% — 500—999 тыс., 9% — более 1 млн. Из них личную собственность потеряли 44%, предприятия — 34%. Типичным был ответ: "Мы потеряли магазин, дом, два "мерседеса", вещи и 250 тыс.шилл. сбережений". В целом потери общины оцениваются в 6—7 млрд.шиллингов.

Возможность адаптации беженцев резко понижалась с возрастом, поэтому 30% глав семей старше 50 лет имели мало шансов, в отличие от 40—49-летних (26%), 30—39-летних (26%) и лиц моложе 30 лет (17%); 37% имели начальное образование 33% — среднее, 15% — среднее специальное и 14% -- высшее. В общем эти данные подтверждают вывод Х.Тинкера, что не менее 20% беженцев приспособиться не смогут [552, с. 161]. Остальные, пройдя через этап безработицы, снижения статуса и доходов, прижились на новых местах. Успешнее всего шла адаптация у исмаилитов (около 8 тыс. отправились в Канаду и благодаря огромной поддержке единоверцев всего мира чрезвычайно быстро обрели там прежний статус и уровень жизни). Стратегия общины в принимающих странах была направлена на вторжение в сферу бизнеса, где благодаря внутриобщинным займам, обмену информацией, стипендиям для молодых людей они завоевали сильные позиции. Таким образом, депортация стала для "азиатов" огромной трагедией, однако они сумели пережить это и довольно эффективно адаптировались на новом месте, к новой жизни. В каком-то смысле им даже повезло: вскоре после депортации в стране начался кровавый террор, продлившийся и после Амина, в котором погибли сотни тысяч человек. Если бы не изгнание, участь "азиатов" была бы самой трагической — шансов уцелеть у них не было.

Чем обернулась для Уганды потеря этого в общем-то немногочисленного меньшинства? В условиях острейшей нехватки специалистов и просто грамотных людей страна потеряла (по переписи рабочей силы 1967 г.) 592 крупных и средних чиновника, 116 учителей, 200 врачей (около половины зарегистрированных врачей страны), 48 фармацевтов, 40 медсестер, 90 юристов, 80 инженеров, 12 архитекторов, 40 химиков, 100 бухгалтеров и 100 их заместителей, более 2 тыс. механиков, ремонтников, горных мастеров, около 2 тыс. клерков, счетоводов, секретарей, всего 10,5 тыс. квалифицированных специалистов [453, с. 100; 650, 1973, № 1, с. 9]. По переписи населения 1959 г., 11% экономически активной части членов общины были лицами свободных профессий или имели высшее техническое образование, 16% — чиновниками, 30% — служащими, 30% — квалифицированными рабочими. Примерно такое соотношение дают материалы обследований среди беженцев [557, с. 51; 558, с. 155; 642, 1973, vol. 3, с. 262, 1975, vol. 4, № 2, с. 155-166].

Уже говорилось о полном контроле индийцев над торговлей и промышленностью в Уганде. В их руках находилось не только какое-то количество лавок, магазинов, отелей, плантаций и фабрик, но и развитая инфраструктура связей и отношений, которая и обеспечивала связь сельского хозяйства страны с мировым рынком, поддерживала ее нормальную жизнь. Передавая все это в руки африканцев, Амин рассчитывал решить первоочередные задачи по укреплению своей диктатуры, отвлечь внимание людей от стремительно нарастающих экономических трудностей, найти "виноватого" в них, удовлетворить или хотя бы успокоить антииндийски настроенных традиционалистов-баганда, не реставрируя монархию в Буганде, против чего категорически выступали выходцы из других регионов, подкрепить материально лояльность армии и служб безопасности — опоры режима. По мнению А.Мазруи, за этим стояли и более глубокие задачи — создать африканский капиталистический класс. Вообще-то трудно говорить о существовании у Амина каких-либо отдаленных планов, о наличии у него государственного мышления вообще. Авторы "Кембриджской истории Африки" не без основания называют его режим "бандой грабителей". Но как-то, выступая перед студентами, Амин высказался в том смысле, что "экономическая война" должна сформировать слой "черных миллионеров" [193, с. 443; 411, с. 39; 423, с. 277].

Планировалось, видимо, что эти "черные патели", как окрестила африканских предпринимателей пресса (см. [450]), получив "азиатскую" собственность, обеспечат нормальное функционирование экономики. "Бизнес — наша естественная природа", - заявил тогда министр торговли и промышленности В.Лутара [620, 04.11.1972]. Была разработана схема передачи собственности: хозяева-"азиаты" под угрозой строгих санкций должны были составить опись своего имущества и "по акту" передать ее представителям властей. Те через систему аукционов и продажу акций перераспределяли ее среди африканцев. Банки должны были предоставить африканцам кредиты для выкупа крупных предприятий. Амин искренне недоумевал: почему никто не берет эти кредиты? Передел собственности в частном порядке, помимо государственных структур, категорически запрещался.

Но эта "стройная" схема осталась на бумаге. "Азиатскую" собственность стали присваивать отнюдь не законным путем. По словам Угандийского совета обороны, "не осталось ни одного азиатского дома и магазина в Уганде, который был бы не ограблен после изгнания азиатов". Грабили как мародеры с улицы, так и организаторы кампании. В руки родственников и приближенных Амина, прежде всего офицеров, без всяких аукционов и прочих формальностей сразу перешло не менее половины "азиатских" предприятий. Пример "неформального" отношения подавал сам Амин, который, в частности, распорядился отдать отель "Спекс" полковнику Богаре за "исключительно преданную службу в армии". Значительная часть конфискованного имущества была передана в дар Высшему мусульманскому совету. Новые собственники обязаны были быстро наладить нормальную деятельность предприятий, выплатить единовременный налог, а офицеры и чиновники — оставить государственную службу. Все эти требования повсеместно игнорировались. По официальным данным (1977 г.), частным лицам было передано 5299 предприятий и 144 плантации, правительству — 169 и 8, полугосударственным службам — 32 и 1, благотворительным организациям — два объекта [347, с. 289; 368, с. 107; 603, 1973, № 2, с. 34; 619, 31.01.1973; 620, 04, 23, 24.11.1972; 625, 17, 21.11.1972; 655, 26.02.1973; 647, 19.11.1972].

Последствия этих мер нетрудно было предсказать. Первые недели после изгнания "азиатов" Кампала, по словам одного дипломата, выглядела "как после эпидемии чумы". Были закрыты лавки, магазины, школы, больницы, ремесленные и ремонтные мастерские и т.д. Тут же катастрофически выросли цены, но даже за бешеные деньги купить что-либо было невозможно, в частности сахар и соль. В прессе колоритно рассказывалось о том, как жена министра торговли ездила покупать соль в северную Уганду и купила ее там в 6 раз дороже установленной цены [625, 21.11.1972; 644, 13.11.1972; 655, 26.02.1973].

У новых хозяев не было опыта, знаний да и желания заниматься всерьез бизнесом. Для многих полученная собственность была трофеем, который следовало побыстрее сбыть с рук. В лавках и магазинах не оказалось товаров, а где их брать, они не знали. Рухнула сложнейшая система связей от импорта и опта до розничной сети, разрушился кредит. Исчезла разветвленная закупочная система, ранее обеспечивающая скупку товарных культур у производителей, их первичную обработку и экспорт. Крестьяне не могли купить инвентарь и удобрения. Встали хлопкоочистительные и сахарные заводы: не поступало сырье, ломалась техника и не было денег на импорт запчастей, некому было сбывать готовую продукцию. Резко выросла безработица — "азиаты" содержали около 100 тыс. рабочих и 50 тыс. служащих-африканцев [425, с. 26; 644, 13.11.1972]. Прекратился туризм, сократилась иностранная помощь.

Первоначальный энтузиазм населения сменился сетованиями на живодерство "черных пателей", которые оказались хуже индийцев. Типичным в этом смысле было письмо: "Иностранцы доили нашу экономику, и слава Богу, что мы отделались от них. Наши братья получили иностранные предприятия. Но если они не пьют нашу кровь, то как можно назвать то, что они делают?" (цит. по [88, с. 57]. Сам Амин вынужден был отметить, что некоторые африканские бизнесмены "еще большие мошенники, чем азиаты" [636, 26.02.1973].

Страна вошла в экономический штопор. Количественно описать масштабы катастрофы трудно. Ни о какой национальной статистике не могло быть и речи. Хаос и отсутствие безопасности отпугнули иностранных наблюдателей, которые могли бы дать хотя бы оценочные сведения. Та отрывочная и не всегда надежная информация, что имеется, расходится в оценке масштабов экономической катастрофы, а не в ее факте. По данным М.Мамдани, за 1970—1977 гг. производство основных видов потребительской промышленной продукции сократилось до 0—16%. Объем денежной массы в обращении вырос в 6 раз. Производство основных экспортных сельскохозяйственных культур сократилось: табака — с 5 тыс. до 1,5 тыс.т., чая — с 18,2 тыс. до 10,9 тыс.т., хлопка — с 76,3 тыс. до 11,1 тыс.т., кофе - арабика — с 16,2 тыс. до 5 тыс.т., кофе - робуста — с 159,3 тыс. до 75 тыс.т. Стоимость жизни выросла на 800%, индекс цен на основные продукты питания в Кампале — на 1238%.

Почти полностью рухнул товарный сектор экономики, страна выживает только за счет натурализации жизни и примитивного бартера. Господствуют отношения "черного рынка" ("магендо"). Все попытки бороться с хаосом репрессивными мерами не дали никаких результатов. Крестьяне, лишившись посреднической сети, переходят от производства хлопка к выращиванию картофеля и огурцов. Перечень примет катастрофы можно продолжать без конца, но это мало что добавит к тому, что широко освещала пресса [7, с. 52-52; 411, с. 48; 520, с. 47; 538, с. 627—656 и др.]. Тем не менее следует подчеркнуть, что катастрофа вызвана не только "экономической войной" и изгнанием "азиатов". К ней привела вся поистине безумная внешняя и внутренняя политика Амина и гражданские войны послеаминовского периода. Оценить количественно и даже качественно удельный вес рассматриваемого фактора, видимо, просто невозможно. Можно лишь констатировать, что крах начался с попытки "окончательно решить "азиатскую проблему", и это придало экономическому штопору такое ускорение, что выйти из него не удалось до сих пор.

Кения, Танзания и Уганда продемонстрировали основные модели взаимоотношений с "торговыми народами". В этих странах, переживающих начальную стадию развития рыночных отношений и становления собственной государственности, концентрировалась большая часть "азиатов" и их основные интересы. Но для лучшего понимания проблемы, расширения круга сравниваемых объектов стоит хотя бы кратко остановиться на положении индийцев в Центральной Африке — в Малави, Замбии и Зимбабве.

Наиболее драматично сложилась их судьба в Малави. При провозглашении независимости практически все 10 тыс. членов общины получили право на местное гражданство, но воспользовались им лишь 50 человек. В это время произошло несколько инцидентов в сельских районах, но власти моментально навели порядок и успокоили общину. В 1969 г. президент X. Банда заявил о ненормальности ситуации, когда "99% бизнеса страны... находится в руках других, нежели африканцы, рас". Однако тут же он добавил, что поощрение африканского бизнеса не будет означать дискриминации или вытеснения "азиатов". Планировалось только не возобновлять им торговые лицензии в сельских районах. В 1972 г. X. Банда решительно осудил депортацию индийцев из Уганды как антигуманную и нехристианскую акцию, пригласил на жительство беженцев (приехало около тысячи человек) [237, с. 327-373; 333, с. 224, 264—257; 547, с. 15]. Он неоднократно высказывался за гармоничное сосуществование африканцев, белых и "азиатов", но с 1975 г. резко изменил этот курс. Для проживания индийцев было выделено три города, куда они должны были переселиться в 1978 г. С тех пор индийцы открыто подвергаются дискриминации, им запрещено участвовать в политике, их имущество в любой момент может быть конфисковано. Это вызвало массовый отток и сокращение общины до 5 тыс. человек в 1980 г. [237, с. 54; 316, с. 128; 483, с. 221; 599, 1993, № 12, с. 12]. И хотя глухие упоминания некоторых авторов о повторении в Малави угандийской трагедии и о полной высылке всех "азиатов", видимо, не подтверждаются, но положение их действительно опасно и неустойчиво [243, с. 146; 555, с. 161].

Если малавийский вариант близок к угандийскому, то в Замбии ситуация больше напоминает кенийскую. В 1966 г. началась антииндийская кампания в прессе, а в 1968 г. - "африканизация". Вначале "азиаты" вытеснялись из розничной торговли, особенно в провинции. В крупных фирмах правительству переходил 51% акций. В 1972 г. было объявлено о полной "замбианизации" всей розничной и оптовой торговли. Однако эта программа не коснулась тех, кто имел замбийские паспорта. Как и везде, эффективно действовала система подставных лиц в сочетании с коррупцией. Не случайно многие дельцы целенаправленно добиваются превращения "замбианизации" в "африканизацию", называя "азиатов" нелояльными "бумажными гражданами".

Руководство Замбии не одобрило меры, направленные против "азиатов". В 1972 г. (пик "замбианизации") президент К.Каунда резко осудил депортацию индийцев из Уганды. Правда, правительственная "Замбиа Дейли Мейл" отметила окончание визита президента Индии В.В.Гири редакционной статьей, где часть "азиатов" обвинялась в нелояльности, экономических злоупотреблениях, в том, что они якобы не хотят быть "друзьями народа, на котором они годами делают свой бизнес", не хотят помогать африканцам [663, 07.10.1972]. Но каких-то организационных мер это не вызвало. В 1974-1975 гг. отношение к "азиатам" изменилось в лучшую сторону — за счет местных и приглашенных из-за рубежа индийцев удалось преодолеть острый кризис, возникший в связи с нехваткой специалистов, в том числе инженеров, врачей, учителей. Отсутствуют видимые конфликты на расовой почве. Косвенно это подтверждает полевое исследование Б.Капферера (60-е годы). Он изучал ситуацию на швейной фабрике, где хозяевами были индийцы, а персонал — африканцы. Осознанно конфликтовали рабочие с нанимателями, а не африканцы и "азиаты". В целом существовала стабильная обстановка, благоприятствующая спокойной экономической деятельности индийцев и их интеграции. Наблюдался даже некоторый рост общины — с 5,5 тыс. в 1956 г. до почти 11 тыс. в 1969 г. Для более позднего периода статистики нет, а оценки колеблются в пределах 10—22,6 тыс. человек [163, с. 190; 172; 316, с. 129; 333, с. 223-259; 349; 443, с. 59-77].

Без больших потерь удалось пережить бурные политические и военные события 9-тысячной (1969 г.) индийской общине в Северной Родезии (Зимбабве). После 1965 г. они получили гражданство, что обеспечило им свободу экономической деятельности и участия в общественной жизни. Показательно, что индийцами были 80 из 850 студентов университета Солсбери. "Азиаты" подчеркивали политическую индифферентность, стремясь не испортить отношений ни с расистскими властями, ни с африканскими освободительными движениями. Их экономической деятельности мешала блокада расистской Родезии со стороны мирового сообщества, ограничивалась возможность заграничных поездок, так важных для бизнеса, для связей с Индией. Окончание гражданской войны, образование независимого Зимбабве не привели к каким-либо потрясениям. Статус "азиатов" не изменился, их права охраняются, экономической дискриминации не наблюдается. Подтверждением стабильности является то, что в 1977—1987 гг. в Индию уехало 802 и приехало 2243 человек. Процесс адаптации общины идет успешно, меняется ее профессионально-отраслевая структура — от торговцев к интеллектуальным профессиям [412а, с. 3; 555, с. 35].

О "торговых народах" независимых государств островов Индийского океана известно совсем мало, официальная статистика скудна, да и для большинства исследователей и журналистов этот сюжет неинтересен, поскольку не изобилует драматическими коллизиями. Политическая жизнь этих государств была бурной, насыщенной ожесточенной борьбой, переворотами, сменой режимов, часто это сопровождалось насилием, но "торговые меньшинства" сумели остаться в стороне и ведут привычный образ жизни.

На Мадагаскаре наиболее тревожными для индийцев и китайцев были первые годы независимости. В прессе, парламенте развернулась мощная антиазиатская кампания, раздавались призывы к ограничению экономической деятельности, к запрету смешанных браков. Сам президент Ф.Циранана назвал китайцев "желтой опасностью" и пригрозил им высылкой из страны "за подрывную деятельность" [483, с. 226; 536, с. 401]. Малагасийское гражданство будет предоставляться только тем, кто ассимилируется и будет говорить на нашем языке, заявил он. Поэтому в 60-х годах не менее 2/3 китайцев и индийцев имели паспорта КНР, Индии, Пакистана, Франции или были апатридами [560, с. 2671. Болезненнее воспринимались экономические ограничения — запрет на покупку сельскохозяйственных земель, "малагасизация" экономики, начавшаяся в 60-е годы, а затем "социалистические" эксперименты. Внешняя торговля была передана в руки четырех полугосударственных компаний, установлены твердые, очень низкие цены на основные потребительские товары. Но все эти ограничения легко обходились, попытки волевым путем регулировать экономические процессы вели к возникновению "черного рынка", который почти полностью контролируется "азиатами". В целом серьезной угрозы своим интересам они не чувствуют, поэтому и численность общин остается стабильной. В 1962 г. в стране было 13,2 тыс. индийцев и около 9 тыс. китайцев, в 1972 г. — 18,3 тыс. и 10 тыс. соответственно. Довольно быстро идет процесс их культурной адаптации, чему способствовало введение единой сети школьного образования с преподаванием на малагасийском языке. Сохранившиеся национальные школы не очень популярны из-за низкого уровня преподавания. Особенно далеко продвинулись эти процессы в китайской общине, где разрешаются браки с малагасийцами. И китайцы, и индийцы подчеркнуто отстраненно относятся к политике и политической борьбе [236, с. 85; 535, с. 176; 560, с. 265-276, 601, 1985, vol. 26, № 13, с. 7].

На Маврикии, население которого целиком переселенческое, перед "торговыми меньшинствами" не стояло проблемы приспособления к принимающему обществу. С установлением независимости не возникла проблема гражданства. Поскольку жизнь маврикийского общества организована по общинному принципу, в стране удалось предотвратить межобщинные столкновения и связанные с этим катаклизмы. Не было здесь и "социалистических" экспериментов. Численность китайской общины стабилизировалась в 1970—1980-е гг. на уровне 25—26 тыс. человек, половина их живет в китайском квартале Порт-Луи. Они, как и раньше, монополизируют оптовую торговлю, в их руках гостиницы, рестораны, бары. Растет число людей с высшим образованием, увеличивается прослойка чиновников. При внешней "европеизации" (в одежде, манерах) они остаются приверженцами общинным ценностям. Община имеет свои газеты, радиостанции, торговую палату, школы, культурные и благотворительные организации. Политики они сторонятся, считая, что это может подорвать бизнес. Но один член правительства — всегда китаец, В чем-то положение китайцев на Маврикии сходно с положением армян в Ливане - это одна из общин, небольшая, но равноправная.

В странах Западной Африки независимость принесла ливанским общинам те же проблемы, что и другим "торговым народам". Однако в отличие от индийцев в Восточной Африке, евреев, армян, греков в арабских странах, численность их резко возросла. В чем-то это уникальное явление в данных обстоятельствах, и оно заслуживает особого анализа. Прежде всего о количественных параметрах феномена. Относительно точных данных о численности ливанцев в Западной Африке (тем более по странам и в динамике) нет вообще. Здесь почти не проводились переписи населения, а имеющиеся ливанцев не учитывали. Качество их настолько низко, что им весьма трудно доверять. Поэтому придется полагаться на оценки и косвенные данные, которые почти всегда противоречат друг другу. Иногда они не совпадают на порядки: для 1979 г., например, имеются оценки в 66 тыс. и 500 тыс. человек [112, с. 60]. Помимо отсутствия надежной статистики, этот разнобой вызван еще и мобильностью ливанских иммигрантов, их частыми перемещениями из страны в страну, значительным нелегальным выездом, массовым притоком с началом гражданской войны в Ливане, разным подходом к учету детей от смешанных браков, политическими соображениями (стремлением одних преуменьшить численность и значение общины, а других — преувеличить их), различным гражданством и т.д. С учетом всех обстоятельств численность общины на начало 80-х годов можно определить в 100-200 тыс. (Кот д' Ивуар — 40—60 тыс., Сенегал — 20—30 тыс., Нигерия — 15—20 тыс., Сьерра-Леоне и Либерия — по 8—10 тыс.). К настоящему времени возможен прирост еще на 100—200 тыс. человек. Таким образом, оценка в полмиллиона представляется вполне реальной [594, 1986, № 2, с. 20-22; 607, 1984, № 291, с. 33; 616, 1969, № 107, с. 4-17; 1982, № 4881, с. 19; 659, 1982, № 3402, с. 2709].

Из-за событий на исторической родине для нескольких поколений ливанцев эмиграция стала образом жизни, бизнесом, привычкой. Для целых районов и деревень Ливана переводы из-за границы — основной источник финансовых поступлений. На протяжении века менялась интенсивность и направленность миграционного потока. В 70—80-е годы к выталкивающим экономическим факторам добавилась гражданская война. Если в межвоенный период общее число эмигрантов составляло 160 тыс., в 50-е годы --26 тыс., то только в 1975—1977 гг. -- 626 тыс., 1978 г. -- 200 тыс. человек. В последующие годы интенсивность потока не уменьшилась. В первой половине века основная масса эмигрантов устремилась в Америку, теперь на первое место выходит Сирия, страны Персидского залива, Западная Африка. В Сирию уезжают люди, ощущающие себя беженцами, настроенные вернуться сразу после войны, в страны Залива - люди, имеющие образование и квалификацию. Западная Африка привлекает тех, кто стремится разбогатеть, не обладая ни тем, ни другим [378, с. 10-25; 379, с. 40-52; 589, 1979, № 6, с. 43]. Десятки тысяч ливанцев устремились туда как в места уже обжитые и богатые возможностями.

В том же направлении действовали экономические и политические условия в независимых государствах. Ситуация стала менее стабильной, чем при колонизаторах, но не такой катастрофической, как на севере или востоке континента. Ливанцев недолюбливали, а то и просто не любили как "чужаков" и "торгашей". Активная антиливанская пропаганда со стороны белых поселенцев внесла свой вклад в формирование таких представлений. И хотя к моменту независимости эксцессов почти не было, молодые политические режимы не могли этого не учитывать. Выпады и обвинения политиков, чиновников, вообще представителей элиты в адрес ливанцев в первое десятилетие независимости не отличались от тех, что звучали в Восточной Африке. Еще долго вспоминали факты сотрудничества ливанцев с колонизаторами, как они создавали добровольческую милицию для помощи англичанам против "борцов за свободу" [170, с. 54], упрекали в нелояльности к молодому государству, в предрасположенности к экономическим преступлениям (вывоз капиталов, коррумпирование государственного аппарата, сокрытие товаров и их продажа на "черном рынке"), в пренебрежительном отношении к африканцам.

Но уровень неприятия ливанцев, "градус вражды" к ним оказались намного ниже, чем к евреям в арабских странах или индийцам в Восточной Африке. Долгое время ливанцев в Западной Африке было просто меньше, что в сочетании с дисперсностью, разбросанностью по всем странам региона, сделало их менее заметными. Ливанские кварталы не выглядят таким чужеродным телом, как "меллы" в севроафриканских или "маленькие Бомбей" в восточно-африканских городах. Ливанцы в западноафриканских странах продемонстрировали намного меньшую, чем индийцы, степень обособленности, социокультурной изоляции. Они проявляли больше готовности следовать нормам и обычаям окружающего большинства. Индикатором служило отношение к смешанным бракам: они не приветствовались, но и не запрещались. Многие дети от таких браков получали хорошее образование, становились законными наследниками и полноправными членами общины. Иногда они добивались блестящих успехов в бизнесе, как, например, крупнейший торговый магнат Сьерра-Леоне, да и всего запада континента, миллионер, советник и друг президентов, получивший прозвище "король Джамиль", Джамиль Сайд Мухаммед -- сын ливанца и африканки. Конечно, браки с африканками часто распадались, но это вызывалось не расовыми, а скорее клановыми мотивами, что было понятно африканцам и не вызывало у них протеста. Иногда, хотя и очень редко, ливанские девушки выходили замуж за африканцев. В светской хронике отмечены браки президента Мавритании, премьер-министра и президента Сенегала с ливанками. И если продолжать тему матримониальных связей элиты, внучка президента Кот-д'Ивуара вышла замуж за ливанского бизнесмена [162, с. 54; 601, 1984, vol. 25, № 5, с. 5, 1988, vol. 29, № 17, с. 8; 1990, № 3770, с. 154]. Для индийцев в силу кастовых обстоятельств такие формы интеграции были исключены.

Благоприятствовал интеграции ливанцев в принимающем обществе и религиозный фактор. Ливанские христиане и мусульмане не стремились к тесным контактам со своими африканскими единоверцами, не входили в их религиозные общины, но чужеродными в религиозном отношении они не считались. В этом было принципиальное отличие от индусов в Восточной Африке или евреев в арабском мире. Кроме того, благоприятствовал более лояльному отношению к ним чисто предпринимательский характер общины. Ливанцы не составили ни малейшей конкуренции таким влиятельным слоям африканского общества, как чиновники, служащие, лица свободных профессий. Опыт же стран Восточной и Северной Африки показал, что именно роль "торговых меньшинств" в этих сферах стимулировала остроту противостояния.

Коренные предпринимательские группы в Западной Африке были развиты намного меньше, чем в других регионах. На первых порах африканцы видели в ливанцах не только конкурентов, но и партнеров, особенно нуждаясь в помощи оптовиков и импортеров. Рост местного предпринимательского слоя сопровождался конкуренцией, но это не совпало, как в Восточной Африке, с наиболее болезненными первыми годами независимости, что дало иммигрантам дополнительный шанс. Помогает им их региональная мобильность, тесные связи между общинами разных стран региона, которые позволяют перебрасывать ресурсы, а при необходимости и семьи из стран с неблагоприятным экономическим и политическим климатом.

Уровень и характер связей ливанской общины с колониальными властями был слабее, чем у индийцев Восточной Африки, и ее положение не осложняли такие факторы, как израильско-палестинская проблема. Они и раньше были более, чем другие народы, ориентированы на собственные силы, а значит в глазах африканцев несли ответственность только за себя и свои действия.

Наконец, надо отметить чрезвычайно высокую степень адаптивности и приспосабливаемости ливанцев. Независимость африканских стран они встретили без восторга, но как факт, как новую реальность, в которой надо жить. Для этого требовалось приложить известные усилия, пойти на некоторые жертвы и расходы. Опыт показывал, что ключ к выживанию и успеху — покровительство со стороны власть и силу имущих. Требовалось найти общий язык с африканской элитой. Правда, накануне и в первые годы независимости она еще не устоялась, в ней происходили резкие перемены, шла ожесточенная борьба. Трудно было определить, на кого сделать ставку. К тому же эта элита формировалась на платформе национализма, испытывала соответствующее давление снизу. Поэтому сотрудничество с "чужаками", не слишком любимыми "торгашами"-ливанцами было делом небезопасным. Последние прекрасно понимали, что возможен только "брак по расчету". Требовалось доказать свою полезность и незаменимость новым хозяевам. Для этого у них было два главных инструмента — деньги и профессиональные знания. Если на первых порах африканских политиков и дельцов больше интересовали деньги, то по мере стабилизации режимов на первый план выходил долговременный расчет, понимание необходимости ливанцев как фактора экономического роста и стабильности их стран.

Инструмент "смычки" был прост и безотказен — финансирование вождей, чиновников, офицеров, политических деятелей, партий, движений, профсоюзов. Формы были различны — от прямого подкупа и взяток до существенных взносов в фонды партий и организаций. Впрочем, грань здесь была нечеткой и размытой. Имеется весьма колоритное свидетельство того, как происходило налаживание таких отношений. В 1959 г. в г. Кано (Нигерия) состоялось собрание ливанской общины. На нем выступил представитель Конгресса народов Севера и заявил, что его организация — хозяин в этих местах и что тем, кто его не поддержит, придется убираться. Тут же был создан ливанский филиал конгресса, собрано 6000 ф.ст. в виде вступительного взноса. Представитель партии забрал деньги и, не попрощавшись, ушел [586, с. 327]. Влиятельным людям выделяли акции компаний, делали их директорами и совладельцами фирм, щедро предоставляли льготные кредиты и не слишком настаивали на их возвращении. В Кот-д'Ивуар говорят, что у каждого министра есть ассистент-француз для составления докладов и ливанец — для решения личных проблем [637, 15.03.1990].

Взятки, взносы и услуги предоставляются на всех уровнях — от рядового полицейского и мелкого чиновника до премьер-министров и президентов, от 500 фр. клерку до миллиона министру. По понятным причинам, достоверных сведений об этом мало, однако в самих африканских странах никто не подвергает сомнению тотальность, всеобщий характер явления. В Сьерра-Леоне, например, враждующие между собой и свергавшие друг друга президенты были едины в одном — все поддерживали тесные финансовые связи с ливанцами.

Как сказал один африканец, ливанцы готовы заплатить даже за то, чтобы попасть в царство небесное. Справедливость такого взгляда не отрицают и сами члены общины, обосновывая это тем, что "ливанец не любит бумажную волокиту и не выносит бюрократизм. Он предпочитает дать функционеру несколько банкнот, а не заполнять формуляры". Обозначена и другая сторона: "Поскольку я ливанец, от меня постоянно ждут денег" [637, 15.03.1990].

Обычно лидеры ливанских общин стремились "не складывать яйца в одну корзину", поддерживая как "сильных людей", так и оппозиционеров. Упомянутый уже Джамиль Сайд Мухаммед финансировал президента С.Стивенса и преемника последнего Д.Момо. Как он сам сказал в интервью: "Я работал со всеми режимами и со всеми был в хороших отношениях" [642, № 26, с. 60; 659, 1985, № 3524, с. 435]. Как замечательный пример дальновидности и предусмотрительности расценивается наблюдателями случай, когда лидер ливанской общины Монровии доктор Ареф Кассас финансировал будущего президента Либерии С.Доу в бытность того еще начальником центральной тюрьмы. Став президентом, С.Доу взял общину под свое покровительство и при помощи ее лидеров быстро обогатился. Ливанские дельцы внакладе, видимо, не остались [601, 1388, vol. 28, № 21, с. 2-4; 659, 1982, № 3402, с. 2710].

Сомнительная репутация "рассадника коррупции" не должна заслонить того обстоятельства, что взятка является всеобщей и универсальной формой решения всех проблем на Африканском континенте, отчего уже давно в обороте характеристика большинства политических режимов как "клептократий" [645, 04.07.1982]. В этом смысле ливанцы являются органической частью сложившейся системы. С другой стороны, взятка и то явление, которое у нас называется "блат", стали совершенно необходимой частью экономической жизни общества.

Так или иначе, деньги оказались тем инструментом, который позволил инонациональным дельцам обрести благожелательно-покровительственное отношение африканской элиты. Иметь ливанца в качестве делового партнера, советника и друга стало делом чрезвычайно выгодным и полезным. Такой дружбой не гордятся и не афишируют ее. Редкий африканский политик признается публично в хорошем отношении к ливанцам и дружбе с ними. Более того, антиазиатская риторика, обвинения в злоупотреблениях всегда сопутствуют такой дружбе, но при этом им не отказывается и в покровительстве.

По мере усиления африканской элиты, консолидации власти, укрепления политических режимов растет значение другого фактора, заставляющего оказывать покровительство "торговому меньшинству". Собственный и чужой опыт применения репрессивных мер показал, что больше всего от них страдает экономика собственных стран, а значит подрывается и социально-экономическая стабильность в них. Со временем росло понимание того, что опыт, знания, энергия, капиталы ливанцев еще долгое время не смогут быть заменены ни африканцами, ни европейцами. Они были и остаются жизненно важным элементом экономики западноафриканских стран. Именно это заставило патриарха африканской политики, президента Кот-д'Ивуара Ф.Уфуэ-Буаньи публично признаться в том, о чем многие его коллеги думают, но что открыто произнести не решаются: "Ливанцев нам сам Бог прислал. Наша задача — сохранить их" [659, 1989, № 3756, с. 1329].

Путь к такому пониманию был далеко не прост. Независимая Западная Африка имеет свою историю борьбы за вытеснение или уничтожение "торговых меньшинств". По своим формам (но не масштабам) она похожа на то, что происходило в Восточной Африке. В самом общем виде в ней можно выделить меры в рамках государственной политики, эксцессы, стихийные массовые действия.

Государственная политика в отношении инонациональных общин в концентрированном виде выражалась в курсе на "африканизацию" экономики. В первое десятилетие независимости редкая Африканская страна не имела подобной программы. Обычно они включали как меры по национализации (за 1960—1974 гг. в Тропической Африке насчитывали 340 подобных актов [334, с. 30]), так и введение квот и лицензий. Если в Восточной Африке модель была разработана Кенией, то на западе континента в роли полигона выступила Гана, где политика властей по этому вопросу несколько раз радикально менялась. Фактически Гана испытала почти все модели поведения по отношению к "торговым меньшинствам", что делает опыт этой страны чрезвычайно интересным.

Уже в первые дни независимости Ганы при обсуждении в парламенте проекта закона об иммиграции раздавались резкие нападки на ливанцев. Кампания была поддержана в прессе. Особую враждебность демонстрировали дельцы. Однако президент Нкваме Нкрума, искусно используя националистическую и антикапиталистическую риторику, взял общину под свою защиту. Во время его правления была введена только система импортных лицензий и некоторые ограничения для иностранных граждан. При помощи взяток это без труда обходилось. Вопреки ограничениям на иммиграцию резко возрос приток ливанцев. Более того, в 1959 г. близкий к общине торговец-миллионер, грек-киприот по происхождению, А.К.Левентис получил правительственный заем на 2 млн.ф.ст. на чрезвычайно льготных условиях. Причину многие авторы находят не только в том, что Левентис оказывал большую финансовую поддержку Нкруме и его партии в годы борьбы за независимость, но и стремлением Нкрумы не допустить роста ганского предпринимательства, ганского капитализма. До тех пор пока не окреп государственный сектор, он предпочитал иметь дело с ливанскими и даже западными "капиталистами", но не с ганскими дельцами [252, с. 14-24; 272, с. 78; 357, с. 21;459, с. 139].

Реальная "африканизация" началась после свержения Н.Нкрумы. В двух ключевых документах (законах о развитии ганского предпринимательства 1968 и 1970 гг.) была сформулирована ее стратегия [272, с. 132—138; 283, с. 66—70].

Только граждане Ганы могли быть полными или частичными хозяевами торговых предприятий с годовым оборотом менее 500 тыс. седи и оптовых с оборотом менее 1 млн.седи (по закону 1968 г.) и 500 тыс.седи по закону 1970 г.; (2,45 нового седи — 1 ф.ст.). Иностранцам запрещалась торговля на рынках, в киосках и с лотков. Для ганцев резервировалось коммерческое представительство иностранных фирм, такси, коммерческий автотранспорт, полиграфия и ряд производственных сфер (в том числе промышленные предприятия с числом занятых менее 30 человек или с капиталом менее 100 тыс. седи). Во исполнение этих документов аннулировались торговые лицензии, соответствующие предприятия подлежали продаже или ликвидации. В сопровождавшем текст закона 1970 г. комментарии министров финансов и информации указывалось, что под ограничения попадут 600 предприятий с 4 тыс. занятых и с общим годовым оборотом 15 млн. седи. Указывалось, что в других сферах иностранный капитал будет приветствоваться и всячески поощряться [283, с. 71—80].

Как и в Кении, основная задача "африканизации" в Гане заключалась в том, чтобы расчистить поле деятельности для африканского бизнеса в наиболее доступных и привлекательных для него сферах — мелкой торговле и некоторых видах услуг. Результаты кампании также оказались аналогичными [459, с. 140— 155]. Ганцы не смогли выкупить "африканизируемые" предприятия из-за отсутствия средств и возможности получения кредита. Последовала волна их закрытий, что значительно увеличило безработицу. Выкупленные же заведения испытывали огромные трудности, оставшись вне оптовой системы и источников кредита. В итоге — нехватка товаров, рост цен, оживление "черного рынка", интенсивный вывоз капитала, расширение контрабандного ввоза товаров, всплеск коррупции, формирование системы подставных лиц. Экономический кризис заставил уже в 1975 г. принять меры к смягчению условий "африканизации" — ее основным направлением было провозглашено оказание финансовой помощи ганским предпринимателям.

"Африканизация" сопровождалась инспирированной сверху пропагандистской антиазиатской кампанией. В 1972 г. министр юстиции и член Совета национаньного спасения Ганы Э.Мур заявил: "Хотя Уганда вправе выслать тех азиатов, которые не имеют угандийского гражданства, я не считаю, что отношение к этим людям вполне гуманно", на что президент Ачеампонг в специальной телеграмме в резкой форме дезавуировал это заявление и полностью одобрил политику И.Амина.

Принеся стране дополнительные трудности, кампания не привела к вытеснению ливанцев из бизнеса. Более того, как писал в дальнейшем противник военного режима, ученый и политический деятель К.Авунор, президент Ачеампонг получал огромную финансовую помощь от ливанских бизнесменов, а взамен покровительствовал их "финансовым махинациям, разорявшим страну". Приводятся и конкретные примеры, в частности, афера с экспортом риса из Таиланда [150, с. 91—93]. Правда, рассматривая свидетельства К.Авунора, надо иметь в виду его личную и нескрываемую ненависть к Ачеампонгу и его режиму.

Новый этап в жизни ливанской общины в Гане начался после переворота 4 июля 1979 г., в период первого правления Д.Ролингса. Эволюция этого человека и возглавляемого им режима — предмет особого разговора. Здесь же важно отметить доминирующую на первом этапе его деятельности тему борьбы за справедливость, равенство, мощный антибюрократический и антикоррупци-онистский запал. Сразу после переворота были арестованы и казнены по обвинению в коррупции лидеры предшествующих режимов и их многочисленные сторонники. Начались массовые неконтролируемые грабежи и погромы, в которых активно участвовали сторонники Д.Ролингса. После прекращения погромов развернулась кампания за "установление справедливости". Прокатилась волна повальных обысков для изъятия припрятанных товаров (найдено запасов на 45 млн. седи), посажены под арест десятки торговцев. Оставшиеся буквально под дулом автоматов должны были торговать по "справедливым", т.е. по низким, ценам. Уличенных в уклонении от уплаты налогов, во вздувании цен, укрытии товаров подвергали порке, им обривали голову. Символизируя "победу над торгашеством", запылал центральный рынок "Маколе".

Особенным репрессиям подверглись ливанцы и индийцы. Уже после первой, неудачной попытки переворота (май 1979 г.) среди других целей Дж.Ролингса называлась высылка из страны всех ливанцев, число которых выросло в это время до 9 тыс. человек. Когда же следующая попытка переворота увенчалась успехом, то помимо общих обвинений в торговых злоупотреблениях и коррупции, им стали инкриминировать подготовку и финансирование заговора против нового режима. В июле Революционный совет распространил сообщение о том, что якобы состоялось секретное совещание лидеров ливанской общины, на котором было обещано 10 млн. седи тому, кто убьет Ролингса. Несмотря на то что представители общины категорически отвергли это обвинение, заявили о своей полной поддержке режима и преподнесли ему в дар 2 млн. седи, на ливанцев были произведены массовые облавы. В заявлении Революционного совета говорилось, что цель облав — не покарать общины, а выяснить, было ли такое предложение. Тогда же Ролингс искренне, как и все, что он делал, сказал в одном из интервью: "У нас есть хорошие ливанцы, усердно работающие, честные ливанские граждане нашей страны, и они могут оставаться и продолжать свою деятельность. Но имеются и продажные ливанцы, к которым мы примем меры. Имеются и продажные ганцы, к которым мы также будем принимать меры. Так что дело вовсе не в противопоставлении ганцев и ливанцев. Мы пытаемся восстановить в нашей стране здоровую основу, которая бы не позволила продолжаться вопиющей эксплуатации" [644, 30.07.1979]. В виде показательного примера было национализировано семь предприятий ливанского концерна "Аскар". Его владельцы (13 из которых были высланы) обвинялись в неуплате налогов на сумму в несколько миллионов седи.

Грабежи, облавы, массовые аресты, национализация вызвали волну эмиграции. За несколько дней из страны уехало не менее половины членов ливанской общины. Стоит ли говорить, что уже через пару месяцев легальная торговля в стране рухнула, возникла обстановка всеобщего дефицита, запредельных цен и господства "черного рынка". Оставшиеся в стране ливанцы, невзирая на дополнительный риск, приняли участие в формировании этой атмосферы самое активное участие и извлекли немалые выгоды [150, с. 111; 464, с. 61; 619, 12.07.1979; 625, 27.01.1982; 644, 06.07.1979, 30.07.1979].

Возможно, эти катастрофические результаты "борьбы за справедливость" заставили Дж.Ролингса проводить более реалистическую политику после его второго прихода к власти 31 декабря 1981 г. Суть одного из направлений этой политики сформулировал видный бизнесмен: "Ролингс понял, что необходимо сотрудничать с представителями бизнеса" [625, 27.01.1982]. В последующие годы лейтмотивом заявлений и речей лидеров режима стало признание необходимости поощрять и защищать "честный" бизнес и бороться с "нечестным". Министр финансов К.Бочвей так сформулировал свое видение проблемы (1987 г.): "...Любой, кто проанализирует распределение нашего национального дохода, не может не сказать, что рабочие вынуждены туже затягивать пояса, тогда как буржуазия купается в роскоши. Правда, буржуазия сейчас не прикарманивает слишком много. Мы забираем у них излишки для финансирования национального развития. В этом и состоит различие между нашим и прежними режимами" [655, 06.03.1987; 659, 1988, № 3673, с. 48].

Что касается непосредственно ливанцев, то специальный советник Временного совета национальной обороны констатировал: "Революции противостоит компрадорская буржуазия, связанная с транснациональными корпорациями, а также проживающие в Гане инонациональные отряды буржуазии (ливанского, сирийского, индийского происхождения)". В то же время Д.Ролингс обещал, что "ни одному честному иностранцу не грозит опасность в Гане", любой, кто делает "честный" бизнес, будет защищен правительством независимо от того, местного или иностранного он происхождения [605, 05.07.1982; 659, 1988, № 3673, с. 48]. Это не было пустыми обещаниями. При тесном сотрудничестве с МВФ и МБРР в стране была создана атмосфера, способствовавшая росту активности частного сектора, в том числе ливанской его части. Почти все беженцы вернулись в страну, начался стабильный приток новых "искателей счастья" из Ливана. Центром экономической жизни столицы вновь стал восстановленный и расширенный рынок "Маколе". Все это привело к двум важным результатам: с одной стороны, качественно и количественно вырос слой ганских предпринимателей, а с другой — вновь прибывшие ливанцы энергично вторглись в мелкий и средний бизнес, что неизбежно приводило к конфликту.

И тогда режим Д.Ролингса начинает новую "африканизацию". В 1985 г. вводится инвестиционный кодекс, согласно которому для ганцев резервируются все предприятия розничной и оптовой торговли с капиталом до 500 тыс. седи (исключая универмаги и супермаркеты), вся торговля на рынках, в киосках, с лотков, с рук, представительство в иностранных компаниях, такси, авторемонт, автотранспорт, ряд услуг и отраслей промышленности [659, 1985, № 3544, с. 1534]. Д.Ролингс полностью повторил те меры, которые безуспешно пытались провести в жизнь расстрелянные им в 1979 г. руководители военных режимов. И хотя экономическая ситуация в стране в годы его правления безусловно оздоровилась, скорее всего, исход этой кампании будет аналогичным. Видимо, учитывая уроки предшественников, были приняты жесткие меры к нарушителям закона. В частности, МВД разработало специальный план контроля над выполнением принятого инвестиционного кодекса. Он предусматривал выявление подставных лиц, их суровое наказание, проверку документов, прав иностранцев на проживание в Гане и ведение деловых операций. Для этого был создан специальный комитет. С большим шумом было арестовано и выслано более десятка иностранцев (в основном ливанцев) по обвинению в нарушении тех или иных законов и правил. В заявлении МВД по этому поводу говорилось даже, что присутствие иностранных граждан "не идет на пользу экономическому и социальному благополучию страны". Через какое-то время накал пропагандистской кампании спал, репрессивные меры прекратились, ливанцы продолжили свой бизнес.

В большинстве соседних стран ливанские общины не испытали подобных притеснений. Не было серьезных попыток "африканизации" в таких наиболее важных для ливанцев странах региона, как Кот-д'Ивуар, Сенегал, Сьерра-Леоне. В Кот-д'Ивуар все обычно ограничивалось отеческими внушениями президента и неопределенными угрозами "ивуаризировать" предприятия и пересмотреть иммиграционные законы. Реальная же позиция Ф.Уфуэ-Буаньи отражалась в его словах: "У нас в стране проживает более двух миллионов человек, которые не являются коренными жителями, они в полной мере интегрировались в наше общество". Как писал американский журналист, — это "страна без паспорта: можно приехать, уехать, остаться. Чаще всего остаются" [132, с. 23; 208, с. 128; 659, 1989, № 3756, с. 1329].

В Сенегале инвестиционные кодексы 1962 и 1972 гг. предусматривают всяческие льготы для иностранного капитала, в том числе право свободного вывоза капиталов и прибылей, налоговые льготы и т.д. Ливанцы, как граждане страны, так и иностранцы, не подвергались никаким особым социальным и экономическим ограничениям. Раздающиеся иногда призывы (особенно со стороны активистов Экономического объединения Сенегала — организации африканских работодателей) применить "благотворные меры" Амина, "защищать себя таким же способом" не находят отклика у лидеров страны. Здесь вообще на государственном уровне не заходила речь о "сенегализации" или "африканизации" [233, с. 321-327; 525, с. 159].

Некоторые попытки ограничить влияние ливанцев предпринимались в 60-е годы в Сьерра-Леоне. Им до предела затруднили приобретение гражданства.

В конце концов они получили статус постоянных жителей. Сложнее обстояло дело с потомками от смешанных браков — после некоторых колебаний им предоставляли гражданство, но без права участия в политической деятельности. Африканские политики не без основания опасались конкуренции энергичных, хорошо образованных и пользующихся поддержкой родственников, и по отцу, и по матери ливанцев. Наиболее заметной фигурой из них был в это время Джон Аккар. После учебы в США он работал на национальном радио и стал его главой. Талантливый композитор (автор гимна страны), энергичный администратор, честолюбивый политик, он считал свой немалый пост только стартовой площадкой для продолжения карьеры. Многие ограничения на политическую деятельность для ливанцев вводились с оглядкой на него. В конце концов его нейтрализовали, предоставив престижный, выгодный и удаленный от страны пост посла в США.

Но подавляющее большинство ливанцев к политической и чиновничьей карьере не стремились. Их больше тревожили призывы к "африканизации" экономики. Типичным было, скажем, выступление президента Торговой палаты Сьерра-Леоне Т.Тейлор-Моргана, призывавшего, с одной стороны, к привлечению иностранных капиталов, а с другой — к вытеснению ливанцев [659, 1986, № 3572, с. 344]. Под их давлением принимались ограничительные меры, входившие в стандартные программы "африканизации". Они были сформулированы в законе "О негражданах (регистрация, иммиграция, высылка)" (1965 г.), его последующих модификациях, а также в законе "О розничной торговле и бизнесе" (1969 г.). Негражданам запрещались сделки с землей, торговля некоторыми товарами (например рисом) на территории отдельных районах. В ряде сфер экономики только африканцам разрешалось иметь предприятия с капиталом менее 20 тыс. леоне, а также открывать супермаркеты. В 60-х годах в руки африканцев перешло несколько десятков ливанских предприятий, причем, как выяснила созданная в 1967 г. комиссия по расследованию последствий военного переворота, основную выгоду извлекли из этого высшие чиновники и политики. В частности, 29 бывших министров и их заместителей приобрели за бесценок предприятия и недвижимость. Но у ливанцев хватило сил для защиты своих интересов. За любой реальной попыткой "африканизации" мгновенно следовал рост цен, дефицит, разгул "черного рынка". Как везде, безотказно действовала взятка. Ее принимали все — от торгового инспектора, который закрывал глаза на торгующего в розницу "азиата", до премьер-министра. После того же переворота 1967 г. было официально заявлено, что незаконные документы о натурализации добывались через самого А.Маргаи. Ему было предъявлено требование внести в казну 385,5 тыс. ф.ст., незаконно полученных от ливанцев. Поэтому на деле вся "африканизация" осталась в рамках политической риторики. В 1978 г., после полутора десятков лет ее проведения, в Лондоне состоялась демонстрация сьерра-леонских торговцев с протестом против засилья ливанских торговцев в стране [377, с. 285—304; 391, с. 100—103; 433, с. 216-222; 659, 1989, № 3762, с. 1618; 1989, № 3744, с. 1618].

Можно продолжить описание страновых моделей отношений к инонациональным меньшинствам, но оно будет укладываться в совершенно стандартную схему: требования африканских дельцов и политиков, законы об "африканизации", шумное начало их осуществления, быстрое сворачивание. В ряде стран не было и таких попыток. В целом уже в 70-х, а особенно в 80-х годах относительно консолидировалась африканская элита, повысилась ее способность эффективно управляться с властью, а значит, и возможность действовать на перспективу. Кроме того, эта элита убедилась, что при всей нелюбви к ливанцам лучше, однако, оставить их в покое. Репрессии против них чреваты крупными экономическими и политическими потрясениями, а покровительствуя им, можно извлечь немало пользы для страны и себя лично.

Это, однако, не означало, что наступил совершенно стабильный и безопасный период для "торговых меньшинств". Шансы пасть жертвой во время борьбы за власть между различными группировками, хотя и сократились, но не исчезли. Но главная опасность исходила теперь от неконтролируемых сил во время смут, переворотов, межплеменных столкновений, гражданских войн и пр.

Наиболее серьезным, можно сказать, трагическим испытанием подверглась в последние годы ливанская община в Либерии. До гражданской войны в стране была одна из самых богатых и благополучных общин в Африке. За 60—90-е годы ее численность возросла с 2 тыс. до 18 тыс. человек. Как и везде,_в_ее_руках была розничная и оптовая торговля, бары, рестораны, гостиницы, крупнейшие промышленные предприятия. Еще в 1955 г. общая сумма их доходов равнялась доходам остальной части населения страны, в их руках было 65% всех коммерческих предприятий Либерии [162, с. 54].

Лидеры ливанской общины славились особенным умением ладить с властями. Когда в начале 60-х годов по примеру соседних стран в Либерии начались нападки на ливанцев, президент У.Табмен заявил, что страна нуждается в ливанцах, поскольку либерийцы торговать не умеют. Принятая в духе времени программа "либериализации" экономики отличалась умеренностью, но и она была сразу "положена под сукно". Военный переворот и приход к власти С.Доу перемен не принесли. Д-р А.Кассас, друживший с президентами Табменом и Толбертом, прозорливо оказал финансовую поддержку С.Доу, когда тот был еще просто сержантом. Став президентом, Доу наладил активное деловое сотрудничество с ливанскими бизнесменами. В обмен на отчисления от прибылей он обеспечивал покровительство, выгодные государственные заказы. Предпочтение ливанским бизнесменам было настолько явным, а получаемые ими льготы -- такими крупными, что либерийская часть Торговой палаты осмелилась, несмотря на террор, выступить с протестом [601, 1988, vol. 29, № 21, с. 3; 659, 1985, № 3529, с. 734]. Община всячески демонстрировала лояльность жестокому и непредсказуемому президенту. Стоило ему объявить о создании "Национально-демократической партии Либерии", как в ее кассу было пожертвовано 1 млн. долл. Когда правительство начало кампанию по сбору средств для выплаты внешнего долга страны, ливанцы собрали еще 400 тыс. долл. Президент Ливанского культурного союза Либерии М.Алауи сообщил, что не менее 5 тыс. членов союза оказывали финансовую помощь школам, колледжам и больницам. Только лидер общины — д-р А.Кассас внес 100 тыс. долл. на содержание сирот, 50 тыс. долл. на постройку тюрьмы в Монровии. После подавления очередной попытки переворота в 1985 г. один из лидеров союза заявил о полной поддержке Доу и выразил огромную благодарность за наведение порядка и за то, что ливанцев никто не тронул [601, 1985, vol. 26, № 7, с. 8; 659, 1982, № 3402, с. 2710; 1985, № 3561, с. 2497; 1989, № 3742, с. 722].

Не в последнюю очередь благодаря ливанцам С.Доу за несколько лет обзавелся счетами в швейцарских и южнокорейских банках на 60—70 млн. долл. Но экономика страны была разрушена, что было вынуждено признать правительство. После 1980 г. среднегодовые темпы спада экономики составляли 3,4%, внешний долг вырос с 0,7 млрд. до 1,5 млрд. долл., начался массовый отток иностранных капиталов. Уже в 1985 г. правительство оказалось не в состоянии расплачиваться с чиновниками. Финансовая система рухнула.

Естественным итогом этого правления стала разрушительная и кровопролитная гражданская война. Многолетний кровавый хаос заслонил судьбу ливанцев, о которых имеются только отрывочные сведения. Вооруженные формирования противоборствующих сторон и просто неконтролируемые группы людей грабили и жгли лавки и магазины ливанцев. Была полностью уничтожена клиника д-ра Кассаса. Все это вызвало массовый исход ливанцев. Английский корреспондент описывал в 1990 г., как это происходило: паника, насилия и вымогательства со стороны солдат и служащих, грабежи, стоимость одного места в самолете достигла 400—500 долл. Уже в первые месяцы войны община сократилась с 18 тыс. до 5 тыс. Оставались те, кто не мог эвакуироваться, или наиболее авантюрные дельцы. Действуя через либерийских посредников, они наживали огромные деньги на операциях на "черном рынке".

Характерно, что большинство ливанцев эвакуировались в соседние страны не потому, что там было дешевле и проще, а из-за нежелания уезжать из Западной Африки. Они небезосновательно надеются вернуться после войны. Либерия не станет в этом исключением. Очень часто в журналистских репортажах из стран, переживших какие-либо катаклизмы, отмечалось появление ливанских лавок в качестве одного из признаков нормализации обстановки (см., например [67]).

В общем, хотя ситуация в западноафриканском регионе, с точки зрения ливанцев, далека от идиллии, но все это компенсируется великолепными условиями для бизнеса. Гражданская война и экономическая катастрофа в Ливане вызвали приток в этот регион новых иммигрантов и нежелание уезжать старых. Уже не таким безоговорочным стало стремление умереть на родине. Детей обучают в местных школах и университетах, а те, кто побогаче — в Европе. Как сказал владелец ресторана во Фритауне: "Я пробыл в Ливане восемь месяцев и затосковал. Уже не могу без этой страны. Я чувствую, что мой дом — Сьерра-Леоне" [644, 09.07.1984]. По оценке ливанского посла в Сенегале Ф.Шукейра, не более 25% членов общины стремятся вернуться в Ливан, и то при условии нормальных условий для жизни и бизнеса там [659, 1990, № 3816, с. 2661].

Маневрируя, уходя из одних отраслей в другие, укрепляя внутриобщинные связи, ливанцы усиливают свои позиции на Африканском континенте. Оценить эти позиции количественно, видимо, невозможно. Сами ливанцы приложили немало усилий, чтобы уклониться от того, чтобы попасть в любые досье или списки. В условиях господствующей коррупции это не так уж трудно. Как сказал влиятельный ливанский юрист в Сьерра-Леоне, "ливанцы здесь не любят привлекать к себе внимание" [644, 09.07.1984]. Поэтому, говоря об экономической роли общины в разных странах региона, приходится опираться на оценки (как правило, весьма приблизительные) журналистов, исследователей, официальных и полуофициальных экспертов. Видимо, нет необходимости приводить сведения по всем странам региона (по некоторым, их вовсе нет). Можно ограничиться теми, которые отражают основные интересы общины и где она играет не просто заметную, а ведущую роль.

В первую очередь это, несомненно, Кот-д'Ивуар. Здесь самая большая в регионе община — по разным оценкам, от 30 до 300 тыс. человек на середину 80-х годов (ближе к реальности, видимо, цифра 100—200 тыс. [647, 1989, № 3756, с. 1329; 1985, № 3557, с. 2249], наиболее устойчивые и спокойные условия жизни и деятельности. В этой стране сосредоточены огромные экономические интересы общины. На начало 80-х годов ливанские инвестиции оценивались в 40 млрд. афр.фр., а по другим данным — в 15 млрд. долл.[659, 1982, № 3402, с. 2711]. Официальная, явно заниженная оценка — 21 млн. долл. (2% общих инвестиций в экономику страны) [630, 07.12.1995; 624, 1983, an. 39, № 1964, с. 1622]. Это явно не согласуется с тем фактом, что ливанцам принадлежит до 60% городской недвижимости (по данным абиджанского отделения Ливанского мирового культурного союза, заинтересованного скорее в преуменьшении влияния общины). Под контролем ливанских оптовиков находилась У10 часть рынка страны, от 20 до 60% оборота в торговле важнейшими товарами и услугах [606, 1984, an. 14, № 291, с. 32-38; 616, 1982, an. 54, № 4881, с. 19; 659, 1382, № 3402, с. 2711]. По более поздним оценкам, они контролировали 80% недвижимости, 70% оптовой, 50% розничной торговли. До 80% операций по скупке и экспорту кофе и какао (основных экспортных культур) также контролируется ими. Они предоставляют фермерам кредиты под будущий урожай и скупают какао по 100 фр.фр. за 1 кг при государственной цене в 400 фр. Не менее 40% официально зарегистрированных ливанских капиталов страны вложено в Промышленность (180 предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции и производству потребительских товаров). Учитывая, что доля явно завышена (значительная часть капиталов в торговле укрыта от регистрации), это важнейший симптом: в условиях политической стабильности и относительно высокого уровня безопасности ливанские капиталы интенсивно переливаются из торговли в промышленность, что означает новый уровень интегрированности в экономическую жизнь принимающего общества. Давая общую оценку экономической роли ливанцев в стране, некоторые авторы считают ее сопоставимой с французской [132, с. 23; 601, 1989, vol. 30, № 21, с. 6; 606, 1981, an. 14, № 291, с. 36; 637, 15.03.1980; 19.08.1989; 15.03.1990; 659, 1985, № 3557, с. 2249].

Относительно 24-тысячной (начало 80-х годов) ливанской общины в Сенегале сведений еще меньше. По официальным данным (1979 г.), их доля в торговле составляла 12%, но, учитывая, что это относится к владельцам сенегальских паспортов (75% общины), эту цифру можно смело поднять по 20%. Среди 175 крупных оптовиков было 62 ливанца, из 358 мелких и средних — 149.

Количественных, да и качественных оценок места ливанцев в экономике такого гиганта Западной Африки, как Нигерия, найти не удалось. Возможно, потому что серия продуманных и целенаправленных законов об индигенизации (1972, 1977 гг.) заставила их или покинуть страну, или "уйти в тень", укрыться от пристального внимания общественности и властей. Косвенным показателем того, что община укрепила свои позиции, является постоянное возобновление (особенно при смене режимов) законодательства об индигенизации, пристальное внимание к его реализации ученых, прессы, деловых кругов. Ревниво отмечалось, например, что частично вытесненные из сферы скупки и экспорта арахиса ливанцы обогатились во время нефтяного бума. Однако, учитывая огромное влияние иностранного капитала, бурный рост африканского предпринимательства, да и масштабы экономики страны, роль 20-тысячной ливанской общины является хоть и заметной, но не преобладающей. Примерно то же можно сказать и о такой же по количеству индийской общине (см. [149, с. 29-76; 195, с. 249-279; 256, с. 164-186; 583, с. 11-54; 659, 1982, № 3402, с. 2711, 1986, № 3583, с. 969].

В Сьерра-Леоне ливанская община — ключевой фактор экономики и важнейший элемент общественно-политической жизни. В руках 30 тыс. ливанцев еще с колониальных времен находится скупка и перепродажа экспортных культур (70% в 1970 г.), около 60% всей внутренней торговли, большая часть автотранспорта и автосервиса, до 75% алмазной торговли (почти вся контрабанда), кинотеатры, много ресторанов, баров, значительная часть строительных работ, растущая доля в промышленности [371; 601, 1983, vol. 24, № 22, с. 8; 637, 30.11.1986].

Не меньше, чем эти весьма приблизительные оценки о роли ливанцев в стране, говорит колоритная фигура упомянутого выше Джамиля Сайда Мухаммеда. Он начал свою карьеру водителем грузовика, а сейчас этот глава огромной деловой империи скромно говорит о себе: "Я никогда не претендовал на то, чтобы считаться самым крупным бизнесменом в Сьерра-Леоне. Есть и другие люди, делающие свой бизнес". Обогатился он во время алмазного бума в 1955 г., когда занимался скупкой, перепродажей и, по слухам, контрабандной драгоценных камней. Был даже арестован британскими властями с партией алмазов на 30 тыс. долл., но сумел отделаться годом тюремного заключения. К 80-м годам под его безраздельным контролем была уже группа из полутора десятков торговых, горнодобывающих, транспортных, строительных, рыбоперерабатывающих, страховых компаний, банк, газета. У него имеются обширные деловые интересы в Ливане, Европе, США, в других странах Западной Африки. С ним были вынуждены считаться и дружить президенты. Как он сам сказал в одном из интервью: "Я работаю со всеми режимами и со всеми был в хороших отношениях". Безграничным стало его влияние при президенте Сьерра-Леоне С.Стивенсе, который знал его с детства. Джамиль несколько раз предоставлял правительству займы, когда в казне не было денег, чтобы выплатить жалованье чиновникам и офицерам.

Предоставив правительству заем в 100 млн. леоне, он получил 15% акций полугосударственной компании, имевшей монополию на добычу и все торговые операции с золотом и алмазами. Став ее исполнительным директором, он приобрел полный контроль над отраслью, которая давала 80% экспортных поступлений страны. Он фактически безгранично распоряжается большей частью валютных поступлений Сьерра-Леоне. Фактически под его контролем и на его деньги создается отборное полицейское подразделение по борьбе с контрабандистами. Пикантность ситуации состоит в том, что у всех существует полная уверенность, что Джамиль контролирует и контрабанду. От нее государство ежегодно теряет до 150 млн. долл., при общих доходах от добычи золота и алмазов 100 млн. долл. Некоторые журналисты сравнивают его с колумбийскими "кокаиновыми баронами" - по роли в экономической и политической жизни страны. Соответствующим был образ и стиль его жизни. О его дворцах, "мерседесах", собственных самолетах, роскоши задаваемых приемов ходят бесконечные слухи и сплетни.

Президент Д.Момо, сменивший С.Стивенса, в своей первой речи заявил о своем огромном уважении к общине и к Джамилю лично. Однако когда Д.Момо под влиянием советников из МВФ попытался потеснить Джам-иля из алмазного бизнеса, тот в 1987 г. инициировал и финансировал заговор во главе с бывшим вице-президентом Ф.Миной и бывшим главой антиконтрабандистской службы Г.Каикаи. Заговор провалился. Под суд попали и несколько ливанских служащих Джамиля, но сам он заблаговременно выехал в свою лондонскую резиденцию. Однако и там он продолжал оставаться хозяином экономики Сьерра-Леоне. Любой более или менее известный ее житель, в том числе члены официальных правительственных делегаций, непременно наносят ему визит. Правительство несколько раз предлагало ему вернуться, но Джамиль ставит неприемлемые условия.

Еще до заговора Джамиль спонсировал визит в Сьерра-Леоне Я.Арафата и чуть было не добился согласия Д.Момо на создание учебного лагеря для палестинских боевиков. Соглашение в последний момент сорвалось из-за опасения непрогнозируемых действий такой серьезной вооруженной силы. Одно время влиянию Джамиля пытался бросить вызов израильский концерн "Лиат", который создал мощное лобби в правительственных кругах. Однако борьба завершилась победой Джамиля, когда хозяин концерна, выходец из СССР С.Калманович был арестован и осужден в Израиле за шпионаж в пользу Советского Союза. Завершая разговор об этом ливанском магнате, можно привести распространенное в Сьерра-Леоне выражение, что в стране "есть президент и король Джамиль". Причем существует ясное понимание того, что президенты меняются, а король — он и есть король (см. [595, 12.03,1993]).

Африканская политическая элита отчетливо представляет, что любая попытка бросить вызов людям типа "короля Джамиля" может привести к непредсказуемым последствиям. С другой стороны, ливанские общины, связав свою судьбу с Африкой, заинтересованы в стабильности. Чем грозит ее нарушение, показал трагический опыт Либерии. Правда, существует осложняющее обстоятельство. Гражданская война в Ливане создала такой мощный приток новых иммигрантов, что численность общины за несколько лет выросла на порядок. Новички, не успев адаптироваться, нарушили сложившееся равновесие в общинах, становятся слабоконтролируемым фактором. Многие из них устремляются в криминальную среду — традиционную уже контрабанду алмазов, золота, потребительских товаров. Резко активизировался наркобизнес, центром которого стал Сенегал, а организаторами — ливанцы [601, 1989, vol. 30, № 21, с. 7].

Чего совершенно не было ранее, теперь ливанцы участвуют в обычном хулиганстве и уголовных делах. Они сводят свои счеты, устраивают скандалы и разборки с применением оружия в ресторанах, вообще ведут себя чрезвычайно вызывающе. Один западный дипломат в Абиджане рассказывал: "Сегодня вооружено большое число ливанцев, включая террористов, которые приезжают сюда из Бейрута на пару недель, чтобы отдохнуть и развлечься". В прессе появились сведения, что представители воюющих в Ливане группировок приезжают, чтобы собрать деньги для покупки оружия.

Иммиграционный поток изменил и религиозный состав ливанской общины. Если раньше преобладали христиане, то новая волна стала преимущественно мусульманской, в первую очередь шиитской. С этим связывают активизацию проиранской фундаменталистской пропаганды, соответствующую политическую деятельность. В 1984 г. во Фритауне состоялась Исламская конференция, на которой председательствовал уроженец Ливана шейх Хуссейн Шехад, который восхвалял Хомейни и исламскую революцию. Его считают руководителем шиитской общины страны. "Король Джамиль" финансирует партию этой общины "Амаль". Власти западноафриканских государств, у которых и своих проблем хватает, встревожены новым дестабилизирующим фактором. Об этом свидетельствуют регулярные и частые аресты и высылки ливанцев, причем, если раньше их обвиняли в экономических махинациях, то теперь за участие в контрабанде, терроризме и рэкете [582, с. 204].

Недовольство же, как водится, обращено против всей общины. Опасаются, что межобщинная вражда из Ливана может переброситься в Африку. Реальной стала перспектива, что ливанцы здесь будут не только сочувствовать единоверцам, но и сделают полем битвы Африку. Старые иммигранты всячески пытаются избежать этого. Но у них не хватает инструментов воздействия на "новичков". Думается, однако, что естественный ход событий, мощные ресурсы общины, хорошие отношения с властями сделают свое дело: наиболее беспокойные элементы уедут или будут высланы, остальные займутся бизнесом, что позволит им "вписаться" в местные экономические и социально-политические структуры, приняв местные правила игры.

Таким образом, Тропическая Африка продемонстрировала целый спектр моделей отношения к "торговым меньшинствам" в условиях формирования государственности в сочетании с бурным ростом рыночных отношений и их индигенных агентов. Крайние точки в этом спектре - - Уганда, мгновенно уничтожившая "азиатов" как агентов экономических отношений, с одной стороны, и Кот-д'Ивуар, предоставивший ливанцам почти полную свободу экономической деятельности и гарантии безопасности — с другой. Экономический крах в Уганде и трудное, но относительно стабильное развитие Кот-д'Ивуара, Сенегала демонстрируют разброс результатов этих стратегий. Опыт африканских государств свидетельствует, что наиболее грозные репрессии и погромы пришлись на первый этап независимости, на самый трудный период формирования государственности и консолидации правящих элит. Если удастся миновать этот этап, опасность может подстерегать только в условиях ослабления власти со стороны неконтролируемых уличных групп или участников гражданских войн. При всей тяжести подобных событий они все-таки скоротечны и преходящи. Там, где общины сумели преодолеть "ревущие шестидесятые", они получили шанс на интеграцию в принимающих обществах.

Главная страница