Заключение

 

 

Наиболее распространенная версия советской политиче­ской истории 30-х годов исходит из того, что до начала "боль­шого террора" в Политбюро противостояли друг другу две "фракции" — сторонники жестких мер и приверженцы отно­сительно "умеренного" курса. Разные авторы строят различ­ные предположения по поводу состава этих "фракций" и отно­шения к ним Сталина. В большинстве случаев в числе "уме­ренных" называют Кирова, Орджоникидзе, Куйбышева. В "либерализме" подозревают также тех членов Политбюро, ко­торые погибли в годы террора (логика здесь проста»: не слу­чайно же, именно на них был обрушен удар репрессий). К радикальным лидерам, отстаивающим политику террора и эс­калации классовой борьбы, столь же часто относят Каганови­ча, Молотова, Ежова. Сталин, в принципе симпатизирующий "радикалам", как считают многие историки, колебался между двумя группировками (должен был считаться с наличием про­тивников жесткого курса в своем окружении) до середины 30-х годов, пока окончательно не встал на сторону приверженцев террора.

Очевидно, что все эти предположения по поводу противо­стояния "фракций" в Политбюро имеют принципиальное зна­чение для понимания политической истории 30-х годов. Если придерживаться этой точки точки зрения, то механизм функ­ционирования высшей партийно-государственной власти в СССР описывается при помощи достаточно четкой, непроти­воречивой схемы. Прежде всего, наличие и противоборство двух "фракций" объясняет колебания "генеральной линии" в 30-е годы между всплесками государственного террора и "ре­формами". Понятно, что в том случае, когда верх брали ради­калы, усиливались репрессии и преобладала чрезвычайная политика, победа же "умеренных" приводила к попыткам "ре­форм". Более объяснимыми становятся также обстоятельства подготовки "большого террора" и сам террор 1937-1938 гг. На­личие "умеренных" сдерживало Сталина и его радикальных сторонников. Воспользовавшись ослаблением позиций "уме­ренных" после убийства Кирова и смерти Куйбышева, Ста­лин, опираясь на радикалов, сделал окончательный выбор в пользу массовых репрессий. Причем "умеренные" члены По­литбюро, ограничивающие власть Сталина, были одной из первых целей террора. Их уничтожение способствовало за­вершению сталинской "революции сверху", утверждению единоличной диктатуры Сталина.

Эта достаточно логичная схема всегда подтверждалась оп­ределенными источниками и фактами. Уже современники со­бытий наблюдали некоторые колебания политики высшего со­ветского руководства. В экономике — от индустриальных скачков до резкого снижения планов промышленного роста, от коллективизации и раскулачивания до поощрения личных приусадебных хозяйств, от попыток свернуть торговлю и вве­сти прямой продуктообмен до провозглашения "социалистичности" товарно-денежных отношений. В идеологии — от про­поведи "революционного аскетизма" до лозунгов "зажиточной жизни". Во внешней политике — от обличения социал-демок­ратии до поддержки "народных фронтов". Даже в проведении государственного террора, представлявшего собой наиболее устойчивую основу режима, наблюдались как всплески чрез­вычайной жестокости, так и периоды демонстрации относи­тельной "умеренности". Все это позволяло предполагать нали­чие сторонников различных политических линий в высшем руководстве СССР. Подобные предположения, появлявшиеся в западных изданиях в 30-е годы, завершились солидным обобщающим материалом Б.И.Николаевского в "Социалисти­ческом вестнике". В свою очередь, "Письмо старого большеви­ка" было подтверждено (во многих случаях, можно сказать, проиллюстрировано) некоторыми утверждениями беглецов из СССР. Например, самый знаменитый из таких эмигрантов, бывший генерал НКВД А.Орлов, свою широко известную кни­гу построил в основном на концепции Николаевского, придав этой концепции дополнительный вес и правдоподобность.

В 50-60-е годы, во время хрущевской "оттепели" версия о конфликтах в высших эшелонах власти получила новое раз­витие. Руководителям партии, сплотившимся вокруг Хруще­ва, по политическим причинам было необходимо разделить старых соратников Сталина на "плохих" и "хороших". К пер­вым причислили Берия, Маленкова, Молотова, Кагановича, Ежова. Среди вторых остались сам Хрущев, Ворошилов, Ми­коян, Калинин, Орджоникидзе, а также все репрессирован­ные в 30-е годы члены Политбюро. На "плохих" вождей были списаны преступления прежнего режима (при этом сам Ста­лин нередко выводился из-под критики, объявлялся жертвой интриг "плохих" членов Политбюро).

"Хорошие" вожди, на­следовавшие власть, намекали, что они и их "хорошие" сто­ронники пытались бороться с произволом уже в сталинские годы. В наиболее полном виде эти идеи были сформулированы в докладе Хрущева на XX съезде партии, а потом и в воспоми­наниях старых большевиков, собранных историками-дисси­дентами. Благодаря этому появились новые сведения: о неких совещаниях высших партийных функционеров, которые во время XVII съезда ВКП(б) якобы вынашивали планы замены Сталина Кировым на посту генерального секретаря ЦК; о том, что сам Киров был убит по приказу Сталина, видевшего в ленинградском секретаре своего политического противника; об обстоятельствах смерти Орджоникидзе в результате конф­ликта со Сталиным, о выступлении Постышева на февральско-мартовском пленуме против репрессий и т.п.

Ни одно из вышеперечисленных свидетельств, правда, не было подкреплено какими-либо подлинными документами. Странным образом даже Хрущев, в распоряжении которого находились все архивы партии предпочитал пользоваться вос­поминаниями старых коммунистов, вернувшихся из лагерей. Однако это обстоятельство мало смущало историков. Абсо­лютная закрытость советских архивов и, мягко говоря, скрыт­ность советских политических деятелей была общеизвестной. Для многих историков было достаточно лишь намеков, про­звучавших в докладе Хрущева и в официальной советской печати, чтобы предположить, что за этими намеками стоят какие-то реальные факты и документы.

Открывшиеся несколько лет назад архивы, однако, пока не подтверждают распространенные версии о наличии в Полит­бюро "фракций". Документы показывают, что отношения между членами Политбюро зависели в основном от их слу­жебных контактов. Немаловажную роль играли также лич­ные связи. Дружеские отношения, например, существовали между Орджоникидзе (которого традиционно причисляли к "умеренным") и Кагановичем (как повелось считать со времен Николаевского, одним из лидеров "радикалов"). Эти личные связи накладывали существенный отпечаток на решение де­ловых вопросов. Оставаясь во время отпусков Сталина на "хо­зяйстве" в Политбюро, Каганович, как показывают докумен­ты, старался максимально удовлетворять все просьбы и требо­вания Орджоникидзе. После перехода Кагановича в наркомат путей сообщения, дружеские контакты между ним и Орджо­никидзе подкреплялись общностью ведомственных интересов: оба конфликтовали с Госпланом и руководством правительства за капиталовложения, оба старались предотвратить бескон­трольные чистки в их наркоматах и т.п.

Другой очевидно прослеживаемый по документам тандем представляли Куйбышев и Молотов. Работая вместе в 1930-1935 гг. (Куйбышев был заместителем Молотова в СНК), они придерживались схожих взглядов по основным проблемам со­циально-экономического развития и поддерживали друг друга во всех конфликтных ситуациях с ведомствами. Переписка между Молотовым и Куйбышевым свидетельствует, что обыч­но они предварительно согласовывали между собой инициати­ву по наиболее важным проблемам. Подобные отношения между Куйбышевым и Молотовым также выпадают из при­вычной схемы: "умеренные" (к ним однозначно причисляется Куйбышев) -- "радикалы", (одним из основных лидеров кото­рых многие историки считают Молотова).

Что касается личных позиций, то один и тот же советский лидер в разных обстоятельствах и ситуациях мог выступать то как "умеренный", то как "радикал". Историки уже давно обра­тили внимание на тот факт, что Орджоникидзе, например, находясь на посту председателя ЦКК, в конце 20-х годов был одним из активных сторонников форсированной индустриа­лизации и борьбы с "вредителями". Однако после перехода на должность председателя ВСНХ (затем наркома тяжелой про­мышленности) , придерживался иной точки зрения: ратовал за более сбалансированные темпы прироста промышленного производства, требовал прекращения гонений на специали­стов и вмешательства карательных органов в управление предприятиями. Сходные метаморфозы можно наблюдать и у Кагановича после перехода его на пост наркома путей сообще­ния. Ежов, инициировавший ряд дел в защиту хозяйственни­ков в начале 30-х годов, когда он занимал пост заведующего промышленным отделом ЦК, "прославился" как организатор кровавых террористических акций 1937-1938 гг. Молотов был одним из последовательных сторонников снижения капита­ловложений в промышленность, что способствовало более сбалансированной экономической политике. В то же время Орджоникидзе требовал новых вложений в тяжелую индуст­рию, что отвечало интересам возглавляемого им ведомства, но подрывало экономическую стабильность и способствовало распространению чрезвычайных методов управления народ­ным хозяйством. Подобные примеры можно продолжать.

Особо следует сказать о Кирове, которого многие историки традиционно считают чуть ли не лидером "умеренной фрак­ции". Пока создается впечатление, что главной причиной подозрений по поводу реформаторских наклонностей Кирова яв­ляется его трагическая гибель. В этом случае срабатывают чисто логические построения. Раз Киров был убит, и в резуль­тате этого относительно "умеренный" курс 1934 г. сменился явным наступлением террористической линии — значит Ки­ров был одним из столпов "умеренности". Никаких основа­тельных фактов, подтверждающих это точку зрения, однако, не существует. Из известных документов трудно сделать за­ключение о наличии у Кирова политической программы или хотя бы отдельных политических намерений, отличных от сталинских. Материалы Политбюро вообще выявляют мини­мальную роль Кирова в деятельности высших органов партий­ной власти. Крайне редкими были его появления в Москве. Лишь в исключительных случаях подпись Кирова можно най­ти под решениями Политбюро, принятыми опросом членов Политбюро. Инициативы и предложения Кирова не выходили из ряда инициатив, выдвигавшихся другими секретарями крупных партийных организаций. Он просил о дополнитель­ных ресурсах для Ленинграда, боролся за местные, ленинград­ские интересы в различных спорных вопросах, защищал своих подчиненных и т.п.

На основе имеющихся фактов инициатором разного рода акций, предопределявших направление политического курса, может быть назван прежде всего Сталин. По его предложени­ям (в большинстве случаев, можно сказать, приказам) прово­дились как государственно-террористические акции, так и "реформы". Пока не известно ни одно принципиальное реше­ние, принятое в 30-е годы помимо Сталина, а тем более против его воли. Это не означает, конечно, что вся советская история этого периода предопределялась исключительно личными пристрастиями и представлениями вождя, что он был абсо­лютно свободен в собственном выборе. Подробное исследова­ние логики решений Сталина, влияния на его деятельность различных факторов — реальных социально-экономических процессов, ведомственных противоречий, позиции советской номенклатуры и т.п. — не входило в задачу данной книги. В ней рассматривался преимущественно один вопрос — о роли Политбюро и отдельных его членов (возможно, "фракций") в принятии политических решений. И пока, отвечая на этот вопрос, можно отметить, что именно Сталин в одном лице представлял собой и "радикальную" и "умеренную" фракции в Политбюро, на счет которых историки нередко относили ре­шения о поворотах "генеральной линии".

Известные факты и документы позволяют говорить о Ста­лине как о жестоком, циничном, но достаточно прагматичном лидере. Не останавливаясь ни перед чем на пути к своим це­лям, предпочитая всем иным методам управления обществом насилие и террор, он был способен осознать и подчиниться некоторым социальным и экономическим реальностям. Про­водившиеся по его инициативе политические маневры, не за­трагивая основ системы, позволяли режиму сохранять устой­чивость. Расплачиваясь за свои авантюры и преступления жизнями миллионов соотечественников, Сталин сумел до конца своей жизни оставаться не только символом, но и реаль­ным центром особой социально-экономической системы, о су­ти и предпосылках возникновения которых уже десятилетия спорят историки. В понимании принципов конструирования и поддержания жизнеспособности этой системы Сталин стоял на голову выше своих соратников, что было естественным следствием победы сталинской фракции и отстранения от вла­сти всех сколько-нибудь значительных советских лидеров в 20-е годы.

Взаимоотношения Сталина и его соратников по Политбю­ро на протяжении 30-х годов менялись. В начале этого десяти­летия члены Политбюро обладали относительной самостоя­тельностью, а само Политбюро еще можно было рассматри­вать как орган коллективного руководства. Это предопределя­лось, вероятно, несколькими причинами. Прежде всего дейст­вовала инерция прежних традиций руководства партией. Бу­дучи первым среди равных, вождь должен был считаться как со своими ближайшими помощниками, так и с более широким кругом партийных функционеров, входивших в ЦК и имев­ших относительную свободу рук на местах. Положение Ста­лина, только недавно одержавшего победу в длительной борь­бе с оппозициями (Троцким, Зиновьевым, Каменевым, Буха­риным, Рыковым и т.д.) было еще не столь прочным, чтобы он мог открыто пренебречь принципами "коллективного руко­водства". Более того, до тех пор, пока в стране нарастал ост­рейший кризис, вызванный левым поворотом конца 20-х го­дов, сам Сталин был заинтересован в поддержании прежних традиций руководства, в разделении ответственности между группой вождей.

Для начала 1930-х годов было характерно соблюдение фор­мальных процедур деятельности Политбюро. Существовала также относительная самостоятельность отдельных членов Политбюро в управлении своими ведомствами. Документы позволяют выдвинуть предположение о наличии определенных "группировок" высшей и средней номенклатуры, включая руководителей регионов, связанных особыми отношениями с тем или иным членом Политбюро. Будучи хозяином на своем участке, каждый член Политбюро безусловно подчинялся вы­сшему арбитру и "хозяину". Однако и сам Сталин, чувствуя себя вождем, должен был считаться с наличием "вотчин". На практике это выражалось в том, что члены Политбюро актив­но и настойчиво отстаивали интересы своих ведомств, своих сотрудников и людей из своего окружения. В принципе пыта­ясь разрешить возникающие проблемы "мирными" аппарат­ными способами, члены Политбюро в особо острых ситуациях позволяли себе некоторые демарши вплоть до заявлений об отставке, а Сталин, как правило, достаточно терпимо отно­сился к такой практике, даже поощряя соперничество между отдельными ведомствами и их руководителями.

Относительно прочные политические позиции отдельных советских лидеров и наличие реального влияния различных партийно-государственных структур могли стать важной предпосылкой постепенного формирования более предсказуе­мой, сбалансированной и очищенной от террористических крайностей системы, системы своеобразного "смягченного сталинизма". Во всяком случае именно такая "номенклатур­ная независимость", несмотря на многие издержки и противо­речия, обеспечивала определенное равновесие и относитель­ную кадровую стабильность в высших и средних эшелонах  партийно-государственной власти в начале 30-х годов.

Наиболее очевидно "особая позиция" отдельных ведомств проявлялась при выработке экономической политики в начале второй пятилетки. Отрезвление, наступившее после кризиса на рубеже пятилеток, сопровождалось нарастанием относи­тельного "разномыслия" в различных структурах партийно-государственного аппарата. Не имея более возможности беспрекословно подчиняться принципам форсированного разви­тия и вынужденные считаться с социально-экономическими реальностями, различные инстанции все чаще предлагали ре­шения, противоречащие политике "большого скачка". Все от­кровеннее проявляли себя прагматичные ведомственные ин­тересы, ранее абсолютно подавленные "единой волей", наце­ленной на беспрекословное выполнение амбициозных планов. Корректировка же "генеральной линии", придание ей боль­шей гибкости происходили в результате сложного взаимоуче­та интересов и позиций различных государственных инстан­ций: хозяйственных наркоматов, Госплана, Наркомфина, ру­ководства правительства. Политбюро и Сталин чаще всего выступали в роли арбитра, который хотя и обладал решающим голосом, но должен был считаться с претензиями конфликту­ющих сторон. В советской партийно-государственной системе весомость этих претензий напрямую зависела как от степени приоритетности задач, которые решало то или иное ведомство, так и от влияния его руководителя.

Борьба за "независимость" и отстаивание ведомственных интересов, однако, никогда не перерастали в формирование какого-либо подобия "фракций", объединявших нескольких членов Политбюро. Даже те советские ведомства, во главе которых стояли члены Политбюро, не играли сколько-нибудь значительной политической роли и не смогли составить серь­езный противовес единоличной власти вождя. В определен­ный момент Сталин сумел сравнительно легко нарушить вла­стное равновесие начала 30-х годов.

Изменение системы взаимоотношений, сложившейся в Политбюро в конце 20-х — начале 30-х годов, особенно актив­но началось в начале 1935 г. Объективно этому, конечно, спо­собствовали смерти двух старых членов Политбюро — Кирова и Куйбышева. По инициативе Сталина тогда фактически был ликвидирован пост второго секретаря ЦК, заместителя Ста­лина по партии, который до конца 1930 г. занимал Молотов, а затем Каганович. Обязанности второго секретаря были разде­лены между несколькими членами высшего руководства. Уси­лилось значение молодых выдвиженцев Сталина — Жданова и Ежова. Несмотря на их официальные посты (Жданов был только кандидатом в члены Политбюро, а Ежов не входил в Политбюро вовсе), они ведали многими важнейшими вопро­сами, получая задания непосредственно от Сталина. Все чаще нарушалась традиционная процедура работы Политбюро - реже проводились заседания, большинство вопросов решались опросом и т.д. Репрессии, затрагивающие в предыдущие годы в основном рядовых граждан, обрушились на многих высоко­поставленных членов партии, входивших в непосредственное окружение отдельных членов Политбюро. Сталинским сорат­никам по Политбюро становилось все труднее отстаивать свои "вотчинные" права.

Такое положение не могло устраивать ни одного из членов Политбюро. По отношению к усилению террора против пар­тийно-государственных функционеров все члены Политбюро имели основания быть "умеренными". Все они, несомненно, хорошо понимали, что репрессии, затрагивающие их сотруд­ников, объективно ослабляли позиции ведомств перед нати­ском карательных и контролирующих органов, дискредитировали самих руководителей ведомств—членов Политбюро и ог­раничивали их власть и влияние. Сталин же использовал ре­прессии как способ давления на своих соратников.

Большинство членов Политбюро не только не оказывали существенного сопротивления, но поспешили присоединиться к новому курсу, демонстрируя повышенную бдительность и верность вождю. Исключение составлял Орджоникидзе. Как показывают многочисленные документы, по поводу репрессий в НКТП и в окружении Орджоникидзе между Сталиным и Орджоникидзе действительно происходили конфликты. Орд­жоникидзе отстаивал свое "традиционное" право самостоя­тельно "казнить и миловать" своих людей. Конфликт обост­рялся в силу личных качеств "горячего" Орджоникидзе, а так­же в силу того, что Сталин впервые дал санкцию на арест родственника одного из членов Политбюро — старшего брата Орджоникидзе. Это столкновение закончилось гибелью Орд­жоникидзе.

В литературе обсуждается вопрос о том, насколько далеко был готов пойти Орджоникидзе в противостоянии Сталину. Известные документы показывают, что Орджоникидзе вряд ли был готов к серьезной борьбе. Для этого он был слишком сталинистом и слишком политически несамостоятельной фи­гурой. Имеющиеся пока факты свидетельствуют скорее о том, что Орджоникидзе лишь пытался переубедить Сталина, хотя делал это настойчиво и, можно сказать, бесстрашно. Объек­тивно Орджоникидзе выступал в защиту традиции "коллек­тивного руководства" начала 30-х годов, которая предусмат­ривала, в числе прочего, относительную стабильность в пар­тийно-государственной номенклатуре. Позицию Орджони­кидзе в принципе могли бы поддержать все другие члены По­литбюро, также заинтересованные в сохранении стабильно­сти. Если бы это произошло, и Сталин отказался от проведе­ния "большой чистки", характер режима остался бы во многом прежним, но общество и правящая номенклатура, вполне воз­можно, избежали бы крайностей государственного террориз­ма, всплеск которого пришелся на 1937-1938 гг.

Гибель Орджоникидзе была предвестником установления новых отношений между Сталиным и его ближайшими сорат­никами. В 1938 г. были арестованы и расстреляны несколько членов Политбюро, причем в ряде случаев без соблюдения даже формальных процедур, предусмотренных партийным уставом. В той или иной мере пострадали почти все члены Политбюро: одни находились под постоянной угрозой полити­ческих обвинений, у других были репрессированы родственники и ближайшие сотрудники. Все это отражало новый рас­клад сил между Сталиным и его окружением. Политбюро по­сле "большого террора" уже не играло своей прежней роли. Полностью была нарушена уставная процедура созыва и дея­тельности Политбюро. Важнейшие решения принимались Сталиным, который посвящал в свои планы лишь некоторых членов Политбюро по своему выбору. Даже формально был подтвержден порядок замены Политбюро двумя комиссиями Политбюро. Все более активную роль в Политбюро играли молодые выдвиженцы (Жданов, Берия, Маленков), не имев­шие "революционных заслуг" старых членов Политбюро, и приведенные к власти лично Сталиным. Явно обнаружилась тенденция перемещения центра власти из Политбюро в Сов­нарком, которая была окончательно закреплена после назна­чения Сталина в мае 1941 г. председателем СНК. По существу, перед войной была оформлена та система высшей политиче­ской власти, которая сохранялась до последних дней жизни Сталина. Как регулярно действующий орган политического руководства, Политбюро фактически было ликвидировано, превратившись, в лучшем случае, в совещательную инстан­цию при Сталине.