О ситуации в России
  Главная страница

Глава 5

 

ПОЛИТБЮРО И "БОЛЬШАЯ ЧИСТКА"

 

Истории "большого террора" — массовых репрессий, охва­тивших все слои советского общества в 1937-1938 гг., посвящена значительная литература. В последние годы вокруг этой пробле­мы развернулась дискуссия, имеющая непосредственное отно­шение к теме данной книги. Речь идет о степени централизации террора, о том, в какой мере он был предопределен директивами сверху, а в какой — воздействием "стихийных" факторов: проти­воречиями между центральным и региональным руководством, между местными чиновниками и населением, особым состояни­ем "расколотого" и деклассированного общества, отечественны­ми авторитарными традициями и т.д.

Ряд историков считает, что террор был стихийным процес­сом в большей мере, чем это принято полагать. Не отрицая роли центра в организации репрессий, они доказывают, что Сталин не обладал той абсолютной властью, которую ему приписывают, оспаривают тезис о наличии у Сталина четких планов, по которым развивались события в 1936-1938 гг. Эти историки обращают особое внимание на социальный контекст "большого террора", плодотворно исследуют "локальную" ис­торию. Социально-политическую историю сталинского пери­ода они рассматривают прежде всего как результат противо­речий, раздиравших руководящую систему - "партию-госу­дарство", и полагают, что укрепив свою монопольную власть при помощи создания мощного слоя чиновников-управлен­цев, руководители "партии-государства" столкнулись с про­блемой активизации центробежных тенденций, подрываю­щих основы жесткой централизации. Набиравшие все боль­шую силу, местные руководители своими бесконтрольными действиями и произволом ограничивали дееспособность госу­дарственного организма и вызывали недовольство народных масс. Репрессии во многом были ответом на эту ситуацию, попыткой сторонников централизации, и прежде всего самого Сталина, собственными средствами укрепить государствен­ный аппарат. Невероятный же размах политических репрес­сий в конце 30-х годов в значительной мере вызывался неконтролируемыми действиями того же аппарата, который, желая отвести удар от себя, направлял террор против многочислен­ных "козлов отпущения", демонстрировал бдительность и не­примиримость в борьбе с "врагами" .

Выдвижение подобных гипотез, какими бы спорными они не казались, несомненно, стимулирует изучение механизмов партийно-государственной власти в СССР, заставляет иссле­дователей искать новые аргументы в подтверждение традици­онных концепций, расширяет рамки дискуссий. Однако пока утверждения о высокой степени автономности и бесконтроль­ности местной репрессивной инициативы кажутся преувели­ченными.

 

 

1. Механизм массовых репрессий

 

В силу определенных, прежде всего, политических причин документы о сталинской репрессивной политике в последние годы стали доступными в сравнительно полном объеме. Широ­комасштабная реабилитация, деятельность обществ бывших узников лагерей способствовали публикации многочисленных документальных свидетельств практически во всех регионах страны. Одновременно открывались материалы руководящих инстанций, в том числе "особые протоколы" заседаний Полит­бюро, в которых фиксировались решения о проведении ре­прессивных акций. Основываясь на этих документах, можно утверждать, что "чистка" 1937-1938 гг. была целенаправлен­ной операцией, спланированной в масштабах государства. Она проводилась под контролем и по инициативе высшего ру­ководства СССР.

Подобные предположения, основанные на случайных сви­детельствах и догадках, делались давно. Однако даже А.Со­лженицын, посвятивший свой "Архипелаг Гулаг" именно теме государственно управляемого террора, отказывался в них ве­рить. "Вспоминают старые арестанты, — писал он, — что буд­то бы и первый удар был массированным, чуть ли не в какую-то августовскую ночь по всей стране (но зная нашу неповорот­ливость, я не очень этому верю)"2. Документы, однако, подтверждают эти наблюдения очевидцев.

2 июля 1937 года Политбюро санкционировало отправку секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий следую­щей телеграммы: "Замечено, что большая часть бывших кула­ков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки, вернувшихся в свои области, — являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП (б) предлагает всем секретарям областных и крае­вых организаций и всем областным, краевым и республикан­ским представителям НКВД взять на учет всех возвратив­шихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наибо­лее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враж­дебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП (б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих выселению"^.

В последующие несколько недель с мест приходили списки "троек" и информация о количестве "антисоветских элемен­тов". На их основе в НКВД готовился приказ о проведении операции. 30 июля заместитель наркома внутренних дел Н.И.Ежова М.П.Фриновский, назначенный ответственным за проведение акции, направил на утверждение Политбюро опе­ративный приказ наркома внутренних дел "Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисо­ветских элементов". Приказ предписывал начатъ операцию, в зависимости от региона, с 5 по 15 августа и закончить в четы­рехмесячный срок.

Все репрессируемые, согласно приказу, разбивались на две категории: первая — подлежащие немедленному аресту и рас­стрелу, вторая — подлежащие заключению в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет. Всем областям, краям и респуб­ликам (на основании информации о количестве "антисовет­ских элементов", поступившей с мест в Москву) доводились лимиты по каждой из двух категорий. Всего было предписано арестовать 259450 человек, из них 72950 расстрелять. Эти цифры были заведомо неполными, так как в перечне отсутст­вовал ряд регионов страны. Приказ давал местным руководи­телям право запрашивать у Москвы дополнительные лимиты на репрессии. Кроме того, заключению в лагеря или высылке могли подвергаться семьи репрессируемых.

Для решения судьбы арестованных в республиках, краях и областях создавались "тройки". Как правило, в их число вхо­дили нарком или начальник управления НКВД, секретарь со­ответствующей партийной организации и прокурор республи­ки, области или края. "Тройки" получили чрезвычайные права: бесконтрольно выносили приговоры и отдавали приказы о приведении их в исполнение, включая расстрел.

31 июля этот приказ НКВД был утвержден Политбюро4.

Уже с конца августа в ЦК начали обращаться местные ру­ководители с просьбой увеличить лимиты на репрессии. С 28 августа по 15 декабря Политбюро санкционировало по разным регионам увеличение лимитов по первой категории почти на 22,5 и по второй на 16,8 тыс. человек5.

Помимо этой общей операции по ликвидации "антисовет­ских элементов", были организованы несколько специальных акций. 20 июля 1937 г. Политбюро поручило НКВД аресто­вать всех немцев, работавших на оборонных заводах и часть их выслать за границу. 9 августа Политбюро утвердило при­каз Наркомвнудела СССР "О ликвидации польских диверсионно-шпионских групп и организаций ПОВ (Польской орга­низации войсковой)". С августа по декабрь 1937 г. в ходе про ведения этой операции было репрессировано более 18 тыс. человек 6. 19 сентября Политбюро одобрило приказ НКВД "О мероприятиях в связи с террористической, диверсионной и шпионской деятельностью японской агентуры из так называемых харбинцев" (бывших работников Китайско-Восточной железной дороги, вернувшихся в СССР после продажи КВЖ Д в 1935 г.).

Во второй половине 1937 г. была проведена также массовая высылка из пограничных районов "неблагонадежного элемен­та". Самой крупной была депортация из Дальневосточного края всего корейского населения в Казахстан и Узбекистан. По официальным данным, которые Н.И.Ежов сообщил В.М.Молотову, к концу октября 1937 г. операция по выселению корейцев была закончена — всего было выселено более 170 тыс. человек7.

Несмотря на первоначальные планы, операция по "репрес­сированию антисоветских элементов" не завершилась в четы ре месяца. 31 января 1938 г. Политбюро приняло предложение-НКВД СССР "об утверждении дополнительного количеств;) подлежащих репрессии бывших кулаков, уголовников и ак­тивного антисоветского элемента". К 15 марта (по Дальнему Востоку к 1 апреля) предписывалось репрессировать дополни­тельно в рамках операции 57200 человек, из них 48 тыс. рас­стрелять. Соответственно, продлевались сроки полномочий "троек", которым предстояла эта работа. В этот же день, 31 января, Политбюро разрешило НКВД продлить до 15 апреля операцию по разгрому так называемых "контрреволюцион­ных национальных контингентов" — поляков, латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китай­цев, румын. Более того, Политбюро поручило НКВД "прове­сти до 15 апреля аналогичную операцию и погромить кадры болгар и македонцев, как иностранных подданных, так и граждан СССР"8.

После утверждения новых "контрольных цифр" на репрес­сии повторилась ситуация предыдущего года: местные руково­дители начали просить об увеличении лимитов и продлении сроков операции. С 1 февраля по 29 августа 1938 г. Политбюро утвердило дополнительно к январским лимитам разнарядки на репрессирование еще почти 90 тыс. человек9 (точно опре­делить, какое количество из них подлежало расстрелу, невоз­можно, так как во многих случаях Политбюро утверждало общую цифру по первой и второй категории). А это означало, что фактически было одобрено нарушение апрельского срока завершения операции.

Если деятельность "троек" и проведение операций против "национальных контрреволюционных контингентов" регули­ровались Политбюро при помощи установления лимитов на репрессии и утверждения приказов НКВД, то приговоры в отношении значительной части осужденных Военной колле­гией Верховного суда СССР, военными трибуналами, Особым совещанием НКВД предопределялись комиссией Политбюро по судебным делам и также утверждались Политбюро. Комис­сия по судебным делам, созданная еще в конце 20-х годов, в 1937-1938 гг. действовала особенно активно — в среднем раз в месяц она представляла на утверждение Политбюро свои про­токолы. Тексты этих протоколов пока недоступны. Но, воз­можно, речь идет о тех 383 списках "на многие тысячи партий­ных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников", которые, как говорил Н.С.Хрущев на XX съезде партии, Ежов направлял на санкцию Сталину10. Ежов был введен в состав комиссии Политбюро по судебным делам 23 января 1937 г.11 и, видимо, в период репрессий играл в ней ведущую роль.

Важной составной частью механизма массовых репрессий было проведение многочисленных судебных процессов как в столице, так и на местах. В отличие от закрытых судов и абсолютно тайных заседаний "троек" открытые процессы вы­полняли важную пропагандистскую роль. Поэтому санкции на проведение основных процессов давало непосредственно Политбюро. Оно же, как правило, заранее определяло приго­вор, чаще всего расстрел.

Регулярными были поездки членов Политбюро на места с целью проведения чисток в республиканских и областных партийных организациях. Известны "командировки" Л.М.Ка­гановича в Челябинскую, Ярославскую, Ивановскую области, Донбасс, А.А.Жданова — в Башкирию, Татарию и Оренбург­скую область, А.А.Андреева — в Узбекистан, Таджикистан, в ряд областей и краев Поволжья и Северного Кавказа, А.И.Ми­кояна — в Армению и т.д.

По поводу общей численности жертв "большого террора" в литературе до сих пор идет дискуссия, в подробности которой нет смысла вдаваться в данной работе. Очевидно, что речь в любом случае идет о нескольких миллионах человек. Офици­альные, строго засекреченные подсчеты по репрессиям 1937-1938 гг. были сделаны еще в 1950-е годы и с тех пор не пере­сматривались. По данным, которые приводил на июньском пленуме 1957 г. Н.С.Хрущев, за 1937-1938 гг. было арестовано свыше полутора миллионов человек и из них 680692 человека расстреляно12. Но даже эти ужасные цифры вряд ли являются полными. В число арестованных явно не включены, напри­мер, сотни тысяч депортированных и ссыльных. Непонятно, в какую категорию попадали (и попадали ли вообще) аресто­ванные, погибавшие под пытками во время "следствия" и т.д.

Итак, даже короткое перечисление далеко не всех акций, составлявших то, что известно как "большой террор", дает основания для вывода о сугубой централизации массовых ре­прессий. Это не означает, конечно, что в репрессивных опера­циях 1937-1938 гг., как и во всех других государственно-тер­рористических акциях, не присутствовала известная доля сти­хийности и местной "инициативы". На официальном языке эта стихийность называлась "перегибами" или "нарушениями социалистической законности". К "перегибам" 1937-1938 гг. можно отнести, например, "слишком большое" количество убитых на допросах или превышение местными органами ли­митов на аресты и расстрелы, установленные Москвой, и т.д. (Например, по неполным данным, тройка НКВД Туркмении осудила с августа 1937 по сентябрь 1938 г. 13259 человек, хотя имела лимиты лишь на 6277 человек.) Однако подобная "сти­хийность" и "инициатива" местных властей была запланиро­вана, вытекала из сути приказов центра, из назначения на первые роли в НКВД жестоких исполнителей и пресечения малейших попыток противодействия террору.

Столь же централизованным и рассчитанным было завер­шение террористических акций. Рассмотрение дел на "тройках" было запрещено директивой СНК и ЦК ВКП(б) от 15 ноября 1938 г. Проведение "массовых операций по арестам и выселению" было запрещено постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г.13 24 ноября от должности наркома внутренних дел был освобожден Ежов. "Большая чи­стка" закончилась так же, как и началась, по приказу из Мос­квы.

Поскольку массовые репрессии в 1937-1938 гг. проводи­лись как государственная, "плановая" акция, а не были ре­зультатом стихийного стечения различных обстоятельств, за­кономерен вопрос о причинах их организации. Официальная сталинская пропаганда давала по этому поводу однозначное объяснение: жертвами предвоенных чисток были действи­тельные враги. А все честные люди, ставшие жертвами тех же врагов, проникших в органы НКВД, были быстро реабилити­рованы благодаря бдительности руководства партии. Привер­женцы подобных взглядов существуют и сегодня.

Справедливо отвергая апологию террора, многие антиста­линисты нередко впадают в другую крайность. Не желая ни­чего объяснять, они рассматривают любые попытки понять причины репрессий как стремление оправдать их. Но посколь­ку известные факты террора приходится как-то истолковы­вать, постольку все сводится к размышлениям о психической неполноценности Сталина, палаческой натуре вождя и его со­ратников, к общим замечаниям о тоталитарной природе режи­ма и т.п.

Личные качества советских лидеров, несомненно, явля­лись существенным фактором, предопределявшим многие со­бытия 30-50-х годов. Это, однако, не означает, что в их дейст­виях не было логики (преступной, но логики). Реконструкция этой логики и расчетов организаторов террора — необходимое условие исследования принципов функционирования полити­ческой системы, сложившейся ко второй половине 30-х гг. Поскольку в массовых репрессиях 1937-1938 гг. в наиболее открытом и откровенном виде проявились те черты политиче­ского режима, которые позволяют отделять сталинский пери­од от других этапов советской истории.

Факторы, предопределившие "большой террор", условно можно разделить на две группы. Первая — это общие причи­ны, по которым террор и насилие в более мягких формах были главным оружием государства на протяжении всего советско­го периода, и особенно в 30-50-е годы. По этому вопросу в литературе существует большое количество соображений, развивающих теорию "перманентной чистки", согласно которой постоянные репрессии были необходимым условием жиз­неспособности советского режима, как и всякого другого ре­жима подобного типа14. Исследователи отмечают, что репрес­сии, "подсистема страха" выполняли многочисленные функ­ции. Одна из главных — удержание в повиновении общества, подавление инакомыслия и оппозиционности, укрепление единоличной власти вождя. Кампании против вредителей и "переродившихся" чиновников были также достаточно эф­фективным методом манипулирования общественным созна­нием по принципу: все хорошее — от партии и вождя; все плохое — от врагов и "разложившихся" местных руководите­лей. Репрессии и насилие можно рассматривать как необходи­мое условие функционирования советской экономики, основу которой составляло прямое принуждение к труду, дополнявшееся на отдельных этапах широкомасштабной эксплуата­цией заключенных. Перечень подобных наблюдений можно продолжать. Каждая из террористических акций, включая массовые репрессии 1937-1938 гг., в той или иной мере выпол­няла эти общие функции.

Однако, выяснение общих причин существования террора как основополагающего элемента диктаторского режима не исключает необходимости конкретизации этих причин при­менительно к отдельным периодам советской истории. Ведь на разных этапах государственный террор и насилие применя­лись в разной степени и в различных формах, будучи не только общим методом укрепления режима, но и реакцией руко­водства страны на некие конкретные (реальные или мнимые) проблемы.

О таких непосредственных причинах отдельных репрес­сивных акций советского периода можно судить как по способам их организации и результатам, так и на основании соответствующих заявлений руководителей страны. Если говорить об "операциях" 1937-1938 гг., то их основной целью, как свидетельствуют известные факты, мыслилось уничтожение в преддверии войны потенциальной "пятой колонны" и соответ­ствующее повышение мобилизационной готовности общества и партийно-государственного аппарата. Обрушившись перво­начально в основном на бывших активных оппозиционеров, репрессии быстро захватили все слои общества. "Обоснова­ние" этого курса особенно полно было сформулировано на февральско-мартовском пленуме 1937 г. Причем не только в виде известной "теоретической" формулы Сталина об усиле­нии классовой борьбы по мере продвижения к социализму, но в многочисленных конкретных предложениях членов ЦК.

Секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р.И.Эйхе, например, заявил на пленуме, что среди большого количества сосланных в свое время кулаков в крае осталась "немалая группа заядлых врагов, которые будут пытаться всеми мерами продолжать борьбу..."15. Секретарь Свердловского обкома И.Д.Кабаков жаловался, что период бурного промышленного строительства в годы первой пятилетки, совпавший с массо­вым раскулачиванием, "открыл большие щели для притока" на предприятия в города "чуждых элементов"16. Об опасности, которую якобы представляют бывшие кулаки, вернувшиеся из заключения и ссылки, говорил также секретарь партийной организации Туркмении Попок: "Большое количество кула­ков прошло через Соловки и другие лагеря и сейчас в качестве "честных" тружеников возвращаются обратно, требуют наде­ления их землей, предъявляют всякие требования, идут в кол­хоз и требуют приема в колхозы. У нас был такой случай, когда сын крупного хана, Хан-Кули, вернулся обратно, раз­бил кибитку на бывших феодальных землях своего отца, по­требовал от аульного совета вернуть ему участок земли "со­гласно новой Конституции"17. Как показали последующие со­бытия, бывшие "кулаки" были одной из главных целей кара­тельных акций 1937-1938 гг.

При обсуждении на пленуме вопросов подготовки к выбо­рам на основе новой Конституции особенно много говорилось об угрозе, которую якобы представляют для советской власти миллионы верующих, и особенно активисты и руководители многочисленных церковных организаций18. Перепись населе­ния, проведенная в 1937 г., показала, что среди населения в возрасте 16 лет и старше верующих насчитывалось 57% (56 млн. человек), и это при том, что многие верующие, опасаясь преследований, скрывали свою приверженность религии19. Как известно, перепись была объявлена "вредительской" и ре­зультаты ее стали доступны лишь пятьдесят лет спустя. Одна­ко руководство страны, несомненно, знало о результатах оп­роса.

Многочисленные "адреса" для проведения чистки предла­гали и другие ораторы. Секретарь ЦК компартии Грузии Л.П.Берия сообщил, что только за последний год в республику вернулось из ссылки около полутора тысяч "бывших членов антисоветских партий — меньшевиков, дашнаков, мусавати­стов". "За исключением отдельных единиц, большинство из возвращающихся остается врагами советской власти, являет­ся лицами, которые организуют контрреволюционную вреди­тельскую, шпионскую, диверсионную работу... Мы знаем, что с ними нужно поступить как с врагами", — заявил Берия20. Секретарь Восточно-Сибирского крайкома партии Разумов утверждал, что с троцкистами на почве совместного шпиона­жа в пользу Японии смыкаются "бурятские буржуазные наци­оналисты"21. Секретарь Московской партийной организации Н.С.Хрущев жаловался, что в столицу, желая затеряться в большом городе, "пролезают" со всей страны множество лю­дей, "у которых что-нибудь да есть", "пролезают не только люди меченные, но и те, до которых еще не добрались... Сюда также устремляются исключенные из партии люди"22 и т.д.

Некоторое время спустя все эти предложения, и даже с избытком, были воплощены в жизнь.

Как показали последующие события, жертвы репрессий прежде всего определялись по анкетным данным. Основанием для расстрела или отправки в лагерь могло быть неподходящее дореволюционное прошлое, участие в гражданской войне на стороне противников большевиков, членство в других полити­ческих партиях или оппозиционных группах в самой ВКП (б), факт исключения из партии (по любым, не обязательно пол­итическим мотивам) или "раскулачивания", судимость, "по­дозрительная" национальность (немцы, поляки, корейцы и т.д.), наконец, родственные, дружеские или просто деловые связи с представителями перечисленных категорий и многое другое. Соответствующий учет всех этих контингентов насе­ления годами велся в НКВД и партийных органах. После ко­манды из Москвы на местах составлялись списки, и по ним производились аресты и расстрелы.

Все это позволяют рассматривать чистку конца 30-х годов как завершающий аккорд (и в какой-то мере, следствие) ре­прессивной политики, проводившейся в предшествующие го­ды. Жестокое противостояние в ходе гражданской войны, ре­прессии периода нэпа, многочисленные акции конца 20-х— 30-х годов — чистки партии и аресты оппозиционеров, кол­лективизация и "раскулачивание", борьба с "саботажниками хлебозаготовок" и "расхитителями социалистической собст­венности", аресты и высылки после убийства Кирова и т.д. — затронули многие миллионы людей. Фактически, в число "обиженных", а значит находившихся под подозрением, попа­ла (вместе с семьями) значительная часть населения страны. С некоторыми из ранее репрессированных власти, как уже говорилось, пытались "помириться". Однако основным мето­дом "решения проблемы" был избран террор. Такова природа любого насилия. Однажды прибегнув к нему, уже трудно оста­новиться. Произвол порождает противодействие и ненависть, и, чтобы удержаться у власти, диктатура прибегает к более жестокому террору. Беспощадность сталинского руководства подпитывал и своеобразный синдром "неполноценности вла­сти", власти "в первом поколении". Лишь пятнадцать лет про­шло со времени завершения гражданской войны, и вожди пар­тии еще хорошо помнили, как нелегко далась победа, сколь часто стоял вопрос о судьбе нового режима. Многие из них пережили страшные минуты неопределенности и страха за собственную жизнь, и растущая угроза новой войны, а значит, новых испытаний для власти, возвращала к этим воспомина­ниям.

Настроения боязни утраты власти достаточно откровенно высказывал в своих позднейших рассуждениях о событиях 30-х годов один из ближайших соратников Сталина и один из главных организаторов террора — В.М.Молотов. "1937 год был необходим, — говорил Молотов писателю Ф.Чуеву. — Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений су­ществовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны. Ведь даже среди большевиков были и есть такие, которые хороши и пред­анны, когда все хорошо, когда стране и партии не грозит опас­ность. Но, если начнется что-нибудь, они дрогнут, перемет­нутся. Я не считаю, что реабилитация многих военных, ре­прессированных в 37-м, была правильной... Вряд ли эти люди были шпионами, но с разведками связаны были, а самое глав­ное, что в решающий момент на них надежды не было". "Враг" для Молотова — понятие растяжимое: "... и пострадали не только ярые какие-то правые или, не говоря уже, троцкисты, пострадали и многие колебавшиеся, которые нетвердо вели линию и в которых не было уверенности, что в трудную мину­ту они не выдадут, не пойдут, так сказать, на попятную". По мнению Молотова, массовые репрессии были "профилактиче­ской чисткой" без определенных границ. Главное в ней — не упустить врагов, количество безвинных жертв — вопрос вто­ростепенный: "Сталин, по-моему, вел очень правильную ли­нию: пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и после войны"23.

Нетрудно предположить, что Молотов воспроизводил ло­гику рассуждений Сталина, воспринятую также теми члена­ми Политбюро, которые сохранили свою жизнь и позиции. Во всяком случае, рассуждения Молотова близки, например, за­явлениям Сталина на февральско-мартовском пленуме. "Для того чтобы напакостить и навредить, — говорил Сталин, -для этого вовсе не требуется большое количество людей. Что­бы построить Днепрострой, надо пустить в ход десятки тысяч рабочих. А чтобы его взорвать, для этого требуется, может быть, несколько десятков человек, не больше. Чтобы выиграть сражение во время войны, для этого может потребоваться не­сколько корпусов красноармейцев. А для того чтобы прова­лить этот выигрыш на фронте, для этого достаточно несколько человек шпионов где-нибудь в штабе армии или даже в штабе дивизии, могущих выкрасть оперативный план и передать его противнику. Чтобы построить большой железнодорожный мост, для этого требуются тысячи людей. Но чтобы его взор­вать, на это достаточно всего несколько человек. Таких при­меров можно было бы привести десятки и сотни"24. Причем, наставлял Сталин, "вредители обычно приурочивают свою вредительскую работу не к периоду мирного времени, а к пе­риоду кануна войны или самой войны".

Говоря о ликвидации "пятой колонны" как основной цели террора 1937-1938 гг., следует, конечно, иметь в виду, что массовые репрессии одновременно (можно сказать, попутно) были средством решения многих других важнейших социаль­ных и политических задач26.

Признание особой роли центра, и прежде всего Политбю­ро, в организации террора предполагает следующий вопрос: кто именно из высших руководителей партии был инициато­ром такого поворота политического курса, в какой мере при­менительно к данному этапу правомерны предположения о наличии "радикальной" группировки в Политбюро, оказыва­ющей давление на Сталина? При постановке подобных вопро­сов неизбежно обращение прежде всего к фигуре Н.И.Ежова, под непосредственным руководством которого находилось главное орудие террора — наркомат внутренних дел СССР.

 

 

2. Сталин и Ежов

 

Очевидно, что Ежов был одним из самых активных деяте­лей "большого террора". Именно с его именем в исторической памяти народа оказались связанными массовые репрессии — "ежовщина". В исторической литературе Ежова, как уже гово­рилось, нередко относят к той "радикальной" группе из ста­линского окружения, влиянием которой объясняют ужесточе­ние политического курса и проведение террора. Соответствен­но, в самом Ежове нередко стараются найти хоть какое-то объяснение невероятной жестокости массовых репрессий. Не­однократно отмечены физические недостатки наркомвнудела — "кровожадного карлика" — рост около 154 см, уродливые черты лица и фигуры, видные даже на тщательно отретуши­рованных официальных фотографиях. Во всем этом многие авторы подозревают основу комплекса неполноценности, пси­хической ущербности и жестокости. Еще до того, как Ежов развернулся в полной мере как организатор репрессий, мно­гим, отмечает Р.Конквест, "он напоминал мальчишку из тру­щоб, чьим любимым занятием было привязать к кошачьему хвосту смоченную керосином бумагу и поджечь ее".

Несмотря на подобные характеристики, имеющие, конеч­но, все основания, можно отметить, что до определенного мо­мента Ежов не выделялся из когорты сталинских высокопо­ставленных чиновников. Обычными были его политическая биография и административная деятельность на доверенных постах.

Н.И.Ежов родился в 1895 г. в Петербурге, в рабочей семье. Не получив образования (в анкете, заполненной после ареста в 1939 г., в графе об образовании он написал: "незаконченное низшее"), как и многие его сверстники рано, с 14 лет, начал трудиться. Был учеником портного, работал на Путиловском заводе. В годы первой мировой войны был призван в армию. Служил на Северном фронте, работал слесарем в артиллерий­ских мастерских. В мае 1917 г. вступил в партию большеви­ков. Был комиссаром одной из тыловых частей в Витебске. В годы гражданской войны назначался комиссаром ряда красно­армейских частей. В Казани попал на работу в Татарский обком РКП (б). В августе 1921 г. был отозван на работу в Мос­кву, где, по предположению Б.Султанбекова, Ежов мог найти поддержку у некоторых работников ЦК (например, Л.М.Ка­гановича или М.М.Хатаевича), с которыми познакомился еще в Белоруссии28. В начале 1922 г. Ежов был назначен секрета­рем Марийского обкома партии, еще через год — секретарем Семипалатинского губкома, а в 1925 г. — заведующим оргот­делом Казахского крайкома партии.

Многие из тех, кто сталкивался с Ежовым в этот период, сохранили о нем благоприятные впечатления. Известный со­ветский писатель Юрий Домбровский (автор лучшего произ­ведения о времени "большого террора" -- романа в двух кни­гах: "Хранитель древности" и "Факультет ненужных вещей", сам переживший несколько арестов, лагеря и ссылки) вспоми­нал: "Три моих следствия из четырех проходили в Алма-Ате, в Казахстане, а Ежов долго был секретарем одного из казах­станских обкомов (Семипалатинского). Многие из моих современников, особенно партийцев, с ним сталкивались по ра­боте или лично. Так вот, не было ни одного, который сказал бы о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактич­ный человек. (А ведь годы-то в Казахстане были страшные — голод, банды, бескормица, откочевка в Китай целых аулов). Любое неприятное личное дело он обязательно старался ре­шить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения "кровавого карлика". Многие его так и называ­ли "кровавый карлик". И действительно, вряд ли был в исто­рии человек кровавее его"29. О том же пишет А.М.Ларина (Бу-харина): "Мне, в частности, хорошо запомнился ссыльный учитель, казах Ажгиреев, встретившийся на моем жизненном пути в сибирской ссылке. Он близко познакомился с Ежовым во время работы того в Казахстане и выражал полное недоу­мение по поводу его страшной карьеры... Он часто подсажи­вался ко мне и заводил разговор о Ежове: "Что с ним случи­лось, Анна Михайловна? Говорят, он уже не человек, а зверь! Я дважды писал ему о своей невиновности — ответа нет. А когда-то он отзывался и на любую малозначительную прось­бу, всегда чем мог помогал"30.

В 1927 г. Ежов попал в аппарат ЦК в Москву, в 1929-1930 гг. работал заместителем наркома земледелия СССР  (это был период насильственной коллективизации и массового "раску­лачивания", к чему Ежов приложил руку). Затем вновь был возвращен в ЦК, где занимал важные посты заведующего от­делом распределения административно-хозяйственных и профсоюзных кадров, промышленным отделом. Непосредст­венным начальником Ежова в ЦК был Л.М.Каганович. Имен­но по его представлению 25 ноября 1930 г. Политбюро приня­ло специальное решение о Ежове: ему разрешили присутство­вать на заседаниях Политбюро и получать "все материалы, рассылаемые членам и кандидатам ЦК"31.

По свидетельствам некоторых современников, Ежов в этот начальный период своей карьеры в ЦК не выделялся какой-либо особой кровожадностью32. Американский историк Р.Турстон, изучавший репрессии 30-х годов на промышлен­ных предприятиях, высказал предположение, что жизненный опыт Ежова, работавшего в металлопромышленности Петер­бурга в начале века в период усиления конфликтов между рабочими и владельцами заводов, мог оказать определенное влияние на активность органов НКВД, которые организовы­вали многочисленные дела против руководителей предприя­тий33. Однако деятельность Ежова в качестве руководителя отдела, ведавшего кадрами в ЦК ВКП(б), не дает оснований подозревать его в особых "антиспецовских" настроениях. Бо­лее того, документы показывают, что несколько раз Ежов вы­ступал инициатором акций в защиту хозяйственников. На­пример, в ноябре 1932 г. по инициативе распределительного отдела ЦК ВКП(б) был поставлен вопрос о чрезмерной теку­чести руководящих кадров в угольной промышленности. Об­следования, проведенные подчиненными Ежова, показали, что невыполнение программы угледобычи было напрямую связано с частой сменяемостью руководителей-угольщиков. В среднем каждый руководитель и главный инженер рудоуправ­лений имели стаж работы на одном месте 6 месяцев, а заведу­ющие шахтами — 3-3,5 месяца, в то время как для нормаль­ной работы требовалось провести на предприятии несколько лет. Примерно такой же была картина по всем инженерно-техническим работникам,

Ежов подготовил по этому поводу специальную записку34, и 19 января 1933 г. вопрос был рассмотрен на заседании Орг­бюро ЦК ВКП (б). В принятом решении был установлен новый порядок назначения и смещения руководителей угольных предприятий — управляющих трестами только с разрешения ЦК ВКП (б), их заместителей — приказом наркома тяжелой промышленности, управляющих шахтами — приказом управ­ляющих трестами и т.д. В целом, ставилась задача добиться, чтобы командный состав работал на одном месте не менее 3-4 лет. Партийным организацииям специально поручалось "обес­печить устойчивость руководящего состава угольных пред­приятий... гарантировав их от всяких наскоков и частых нео­боснованных снятий с работы во вред и ущерб делу, поставив их в такое положение, как и директоров промышленных пред­приятий"35.

В апреле 1933 г. Ежов направил секретарю ЦК ВКП (б) Л.М.Кагановичу докладную о самовольном, без согласования с НКТП и ЦК, снятии местными хозяйственными руководи­телями и Уральским обкомом партии директоров четырех ме­таллургических заводов. 7 июня Оргбюро ЦК приняло поста­новление, в котором отменило эти решения, наказав винов­ных36.

На XVII съезде партии Ежов был избран членом ЦК ВКП (б). После съезда он стал членом Оргбюро ЦК, замести­телем председателя КПК при ЦК и заведующим промышлен­ным отделом ЦК.

Коренной перелом в судьбе Ежова, как уже говорилось, произошел после убийства Кирова. Сталин избрал Ежова своим главным помощником в осуществлении планов "политиче­ской чистки". Первым поручением такого рода было следствие по делу об убийстве Кирова. Несмотря на отсутствие каких-либо фактов, Сталин приказал разрабатывать версию прича­стности к убийству Зиновьева, Каменева и их сторонников. Руководители НКВД с недоверием отнеслись к этой версии и фактически попытались саботировать указания Сталина. Тог­да сыграл свою роль Ежов. Сталин фактически назначил его своим представителем в НКВД. Ежов вникал во все детали следствия, направляя его в необходимое Сталину русло. Это вызывало недовольство чекистов, не привыкших к подобному контролю. Однако Сталин настоял на своем. На февральско-мартовском пленуме 1937 г. Ежов так рассказывал об этих событиях: "...Начал т. Сталин, как сейчас помню, вызвал ме­ня и Косарева и говорит: "Ищите убийц среди зиновьевцев". Я должен сказать, что в это не верили чекисты и на всякий случай страховали себя еще кое-где и по другой линии, по линии иностранной, возможно, там что-нибудь выскочит...

Первое время довольно туго налаживались наши взаимоот­ношения с чекистами, взаимоотношения чекистов с нашим контролем. Следствие не очень хотели нам показывать, как это делается и вообще. Пришлось вмешаться в это дело т. Сталину. Товарищ Сталин позвонил Ягоде и сказал: "Смотри­те, морду набьем"...

Ведомственные соображения говорили: впервые в органы Ч К вдруг ЦК назначает контроль. Люди не могли никак пере­варить этого..."37.

Ежов выполнил поручение Сталина: следствие по делу за­вершилось двумя судебными процессами над бывшими оппо­зиционерами, в том числе над Зиновьевым и Каменевым, ко­торых обвинили в политической ответственности за террори­стический акт. Назначенный в феврале 1935 г. секретарем ЦК ВКП(б) и председателем Комиссии партийного контроля, Ежов продолжал контролировать НКВД и в тесном контакте с чекистами проводил чистку, известную под названием "про­верка и обмен партийных документов".

Сталин в этот период оказывал Ежову особые знаки внима­ния. Например, 23 августа 1935 г. Сталин переслал Ежову предложения Крупской об обучении взрослых, о публикации ее статьи в "Правде" и об организации музея Ленина. "Т. Крупская права по всем трем вопросам, — отмечал Сталин в сопроводительной записке. — Посылаю именно Вам это пись­мо потому, что у Вас обычно слово не расходится с делом и есть надежда, что мою просьбу выполните, вызовите т. Крупскую, побеседуете с ней и пр." Ежов не слишком быстро вы­полнил это поручение, но Сталин остался доволен. "Хорошо, что Вы цепко взялись за дело и двинули его вперед", — писал он Ежову 10 сентября. Высказав свои замечания о проекте организации музея Ленина, Сталин добавил: "Теперь главное. Вам надо поскорее уходить в отпуск — в один из курортов СССР или за границу, как хотите, или как скажут врачи. Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял боль­шой шум"38. Подобные письма, конечно, свидетельствовали не только об особом расположении Сталина к растущему вы­движенцу, но и о том, что пока еще вождь (хоть и с помпой) поручал ему заниматься относительно второстепенными де­лами. Впрочем, Ежов едва ли замечал это. Вряд ли ему прихо­дило в голову и то, что забота Сталина о его здоровье имеет сугубо меркантильный характер: Сталин решил использовать Ежова для решения самых грязных политических задач. На­бравшийся в отпуске сил, Ежов был брошен на подготовку дела о "троцкистском террористическом подполье" и "объеди­ненном троцкистско-зиновьевском центре".

Здесь повторилась ситуация начала 1935 г. — Сталин ис­пользовал Ежова для проталкивания своей версии вопреки определенному противодействию руководства НКВД. Прове­дя массовые аресты среди бывших сторонников Троцкого, ру­ководство НКВД предлагало предать их суду и расстрелять. Однако Сталин требовал сфабриковать дело об объединенном "троцкистско-зиновьевском центре", который получал дирек­тивы о терроре против руководителей ВКП (б) из-за границы от Троцкого. В силу разных причин руководители НКВД от­неслись к этим планам сдержанно, и тогда подготовку дела взял в свои руки Ежов. На февральско-мартовском пленуме Ежов так рассказывал об этом поручении Сталина: "Тов. Ста­лин правильно тогда учуял в этом деле что-то неладное и дал указание продолжать его и, в частности, для контроля следст­вия назначили от Центрального Комитета меня. Я имел воз­можность наблюдать все проведение следствия и должен ска­зать, что Молчанов (начальник секретно-политического отде­ла НКВД, который занимался "контрреволюционными дела­ми". — О.Х.) все время старался свернуть это дело..." По­скольку Молчанова поддерживал нарком внутренних дел Яго­да, Сталин решил действовать через заместителя Ягоды Агра­нова и дал соответствующее поручение Ежову. Несколько ме­сяцев спустя Агранов на совещании в НКВД сообщил подроб­ности этой истории: "Ежов вызвал меня к себе на дачу. Надо сказать, что это свидание носило конспиративный характер.

Ежов передал указание Сталина на ошибки, допускаемые следствием по делу троцкистского центра, и поручил принять меры, чтобы вскрыть троцкистский центр, выявить явно не­вскрытую террористическую банду и личную роль Троцкого в этом деле. Ежов поставил вопрос таким образом, что либо он сам созовет оперативное совещание, либо мне вмешаться в это дело. Указания Ежова были конкретны и дали правильную исходную нить к раскрытию дела"39.

Результатом этой деятельности Ежова был первый "боль­шой московский процесс" над Каменевым, Зиновьевым и дру­гими бывшими оппозиционерами. Все они были расстреляны.

С энтузиазмом участвуя в фальсификации дела "объеди­ненного троцкистско-зиновьевского центра", Ежов все глубже вникал в чекистские дела. Пока трудно сказать, готовил ли Сталин Ежова на место Ягоды или собирался ограничиться игрой на противоречиях между наркомом внутренних дел и куратором НКВД от ЦК. Однако в конце августа, на заверша­ющем этапе суда над Каменевым и Зиновьевым произошли события, которые делали более вероятной замену Ягоды.

После того как Каменев и Зиновьев дали на суде показания о своих связях с "правыми" — Бухариным, Рыковым и Том­ским, и было официально объявлено, что эти показания нача­ла расследовать прокуратура, М.П.Томский 22 августа покон­чил жизнь самоубийством. В своем предсмертном письме на имя Сталина Томский отрицал показания осужденных. "Я об­ращаюсь к тебе не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба  не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ними не входил, никаких заговоров против партии я не де­лал..." — писал Томский Сталину40. Заканчивалось письмо неожиданным постскриптумом: "Если ты хочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 года — спроси мою жену лично, только тогда она их назовет"41.

Приехавший на дачу Томского, где произошло самоубий­ство, начальник секретно-политического отдела НКВД Мол­чанов получил это письмо. Однако людей, о которых шла речь в постскриптуме, жена Томского называть Молчанову отказа­лась. Письмо Томского было переправлено Сталину, а на сви­дание с женой Томского Каганович и Орджоникидзе, оставав­шиеся "на хозяйстве" в Политбюро, послали Ежова. Ежову удалось узнать, что Томский имел в виду Ягоду, который яко­бы "играл очень активную роль в руководящей тройке правых, регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК и всячески активизировал их выступления". Вернувшись в ЦК, Ежов доложил об этом ожидавшим его Кагановичу и Орджо­никидзе. Сначала было решено, что Ежов должен поехать к Сталину на юг и лично доложить ему о текущих делах. Неко­торое время спустя, возможно, после совета со Сталиным, Ка­ганович поручил Ежову не ездить к Сталину, а составить письменный отчет.

Черновики этого документа сохранились в архиве Ежова. Ежов подробно информировал об обстоятельствах самоубий­ства Томского и содержании его письма. Демонстрируя объек­тивность по отношению к Ягоде, Ежов писал, что не верит заявлению Томского, а считает его клеветническим, попыт­кой свести с Ягодой счеты. Это, впрочем, не помешало Ежову обрушиться с резкой критикой на руководство НКВД. Не­смотря на то, что связи троцкистов внутри НКВД выявить не удалось, писал Ежов, существует множество свидетельств, что сигналы о террористической деятельности троцкистов и зиновьевцев и их блоке поступали и в 1933, и в 1934 гг., но на них не обращали внимания. В НКВД "вскрылось так много недостатков, которые, по-моему, терпеть дальше никак нель­зя. Я от этого воздерживался до тех пор, пока основной упор был на разоблачении троцкистов и зиновьевцев. Сейчас, мне кажется, надо приступить и к кое-каким выводам из всего этого дела для перестройки работы самого Наркомвнудела. Это тем более необходимо, что в среде руководящей верхушки чекистов все больше и больше зреют настроения самодоволь­ства, успокоенности и бахвальства. Вместо того, чтобы сде­лать выводы из троцкистского дела и покритиковать свои соб­ственные недостатки, исправить их, люди мечтают теперь только об орденах за раскрытое дело. Трудно даже поверить, что люди не поняли, что в конечном счете это не заслуги ЧК, что через 5 лет после организации крупного заговора, о кото­ром знали сотни людей, Ч К докопался до истины".

Похоже, Ежов делал заявку на смену руководства НКВД. Скорее всего, он хорошо знал настроения Сталина в этом от­ношении и подыгрывал им. Тезис об опоздании НКВД с разоб­лачением заговора (тезис скорее сталинский, чем ежовский) через месяц появится в телеграмме Сталина с требованием сместить Ягоду.

О том, что не Ежову принадлежали основные сценарии организации террора, свидетельствовала та часть письма, в которой Ежов информировал Сталина о состоянии дел с разоб­лачением троцкистов и "правых" (Бухарина, Рыкова). "Лично я сомневаюсь в том, — писал Ежов, — что правые заключили прямой организационный блок с троцкистами и зиновьевцами. Троцкисты и зиновьевцы политически настолько были ди­скредитированы, что правые должны были бояться такого бло­ка с ними". Правые имели свою организацию, стояли на почве террора, знали о деятельности троцкистско-зиновьевского блока, но выжидали, желая воспользоваться результатами террора троцкистов в своих интересах. Пришло время, писал Ежов, принять меры. "Самым минимальным наказанием" для "правых" Ежов считал вывод их из ЦК и высылку на работу в отдаленные места. "Тут нужны Ваши твердые указания", — запрашивал Ежов Сталина. Что касается Пятакова, Радека и Сокольникова, Ежов писал, что он не сомневается в том, что они являются руководителями "контрреволюционной банды", однако, понимает, что "новый процесс затевать вряд ли целе­сообразно". "Арест и наказание Радека и Пятакова вне суда, несомненно, просочатся в заграничную печать. Тем не менее, на это идти надо". Ежов докладывал, что выполнил поручение Сталина и организовал пересмотр списков всех арестованных по последним делам и по делам об убийстве Кирова на предмет вынесения новых приговоров. "Стрелять придется довольно внушительное количество. Лично я думаю, что на это надо пойти и раз навсегда покончить с этой мразью". "Понятно, что никаких процессов устраивать не надо. Все можно сделать в упрощенном порядке по закону от первого декабря и даже без формального заседания суда", — добавлял Ежов.

Итак, Ежов предстает в этом письме достойным учеником своего учителя. Однако, он явно еще не знает о намерениях Сталина организовать новые процессы и широкомасштабную чистку. Пока все сводится к расправе с бывшими оппозицио­нерами (причем, без акций, подобных суду над Каменевым и Зиновьевым) — только этот план, составленный Сталиным, Ежов проводил в жизнь летом и в начале осени 1936 г. Воз­можно, Сталин еще и сам не знал, как будет действовать в последующие месяцы. Но в любом случае, не Ежов подсказы­вал Сталину новые сценарии и "вдохновляющие" идеи.

Будучи исполнителем и действуя в абсолютной тайне, Ежов сумел даже сохранить репутацию относительно умерен­ного деятеля. Время от времени он помогал руководителям ведомств защитить от репрессий их работников. По поруче­нию Сталина Ежов уже полным ходом готовил дело о "терро­ристической деятельности" "правых", но не знавший этого Н.И.Бухарин, по свидетельству А.М.Лариной, к Ежову "отно­сился очень хорошо". "Он понимал, что Ежов прирос к аппара­ту ЦК, что он заискивает перед Сталиным, но знал и то, что он вовсе не оригинален в этом. Он считал его человеком чест­ным и преданным партии искренне... Бухарину же представ­лялось тогда, как это теперь ни кажется парадоксальным, что Ежов хотя человек малоинтеллигентный, но доброй души и чистой совести... Назначению Ежова на место Ягоды Бухарин был искренне рад: "Он не пойдет на фальсификацию"..."42 . Судя по данным В.Ф.Некрасова, не затаила злобы на Ежова, несомненно, несущего свою долю ответственности за смерть Орджоникидзе, и вдова Орджоникидзе Зинаида Гавриловна, дружившая в свое время с женой Ежова. Она, свидетельствует Некрасов, не считала Ежова "страшным злодеем". "Он был игрушка, — говорила она. — Им вертели, как хотели"43.

На известном февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Ежов был одной из главных фигур. Он высту­пил с двумя докладами: по делу Бухарина и Рыкова, и о вреди­тельстве в органах НКВД. Занимаясь первостепенными госу­дарственными вопросами, Ежов фактически вошел в состав высшего руководства страны, хотя формально не являлся чле­ном Политбюро. По предложению Сталина Ежов был вклю­чен в постоянную комиссию Политбюро по подготовке и реше­нию вопросов секретного характера (подробнее об организа­ции этой комиссии будет сказано далее). Старые члены По­литбюро в условиях массового террора в определенной мере зависели от НКВД и его шефа, согласовывая с ним многие существенные вопросы, прежде всего кадровые. 2 сентября 1937 г., обращаясь в Политбюро с просьбой утвердить ряд кад­ровых перемещений в Наркомате обороны, Ворошилов, на­пример, мотивировал свою просьбу так: "Вчера т. Ежов при­нял тов. Грибова. После этого я говорил с т. Ежовым по теле­фону и он заявил мне, что против Грибова у него нет никаких материалов и дел. Считаю возможным назначить т. Грибова

ком [андующим ] войсками СКВО (Северо-Кавказский воен­ный округ. — О.Х.), а т. Тимошенко перевести на ХВО (Харь­ковский военный округ. — О.Х.), командующим войсками"44.

В какой мере все это свидетельствовало о том, что Ежов стал самостоятельной политической фигурой? Существует большое количество документальных свидетельств о том, что деятельность Ежова в годы "большого террора" тщательно контролировал и направлял Сталин. Он правил основные до­кументы, готовившиеся в ведомстве Ежова, регулировал ход следствия и определял сценарии политических процессов. В период следствия по делу Тухачевского и других военачаль­ников, обвиненных в "военном заговоре", например, Сталин принимал Ежова почти ежедневно45. Как следует из журнала записей посетителей кабинета Сталина, в 1937-1938 гг. Ежов побывал у вождя более 270 раз и провел у него в общей слож­ности более 840 часов. Это был своеобразный рекорд: чаще Ежова в сталинском кабинете появлялся только Молотов (см. приложение 4). Как уже говорилось, Политбюро утверждало все приказы НКВД, касавшиеся проведения массовых репрес­сивных акций, а также организации отдельных наиболее крупных судебных процессов.

Несмотря на то, что большинство директив о терроре офор­млялись как решения Политбюро, их истинным автором был, судя по имеющимся документам, Сталин. Как утверждал в своих мемуарах Хрущев, значительную роль в 1937 г., поми­мо Сталина, играли также Молотов Ворошилов, Каганович46. Активность этих соратников Сталина, а также других членов Политбюро в проведении репрессий подтверждается много­численными фактами. Многие решения, судя по всему, Ста­лин принимал фактически единолично. За подписью Сталина на места шли директивы ЦК о проведении арестов и организа­ции судов47. В ряде случаев Сталин рассылал телеграммы с указаниями от своего имени. Например, 27 августа 1937 г. в ответ на сообщение секретаря Западного обкома партии Коротченко о ходе суда над "вредителями, орудовавшими в сель­ском хозяйстве Андреевского района", Сталин телеграфиро­вал: "Советую приговорить вредителей Андреевского района к расстрелу, а о расстреле опубликовать в местной печати". Аналогичную телеграмму от своего имени в тот же день Ста­лин послал в Красноярский обком48. С большей долей уверен­ности можно предполагать, что по мере открытия документов Президентского архива обнаружится еще множество дополни­тельных свидетельств о ведущей роли Сталина в организации террора.

Сам Ежов был способным и инициативным "учеником" Сталина. Он достаточно успешно справился с подготовкой не­скольких открытых процессов, которые, несмотря на отдель­ные "погрешности", завершились полным признанием подсу­димыми — видными деятелями большевистской партии — своей вины. Ежов лично участвовал в допросах и отдавал при­казы о применении пыток. От НКВД, который возглавлял Ежов, исходила инициатива в проведении многих репрессив­ных акций. Желая угодить Сталину, доказать свою "незаме­нимость", Ежов поощрял своих подчиненных к "перевыполнению" "планов" на массовые аресты и расстрелы, установлен­ные Политбюро.

Сталин, несомненно, подталкивал Ежова к более актив­ным действиям. В литературе неоднократно отмечался факт невиданной по интенсивности пропагандистской кампании, которая была организована вокруг НКВД и лично Ежова в 1937-1938 гг. Ежов получил все возможные награды и звания, занимал сразу несколько ключевых партийно-государствен­ных постов (секретарь ЦК, председатель КПК, нарком внут­ренних дел, кандидат в члены Политбюро с октября 1937 г.). Его именем называли города, предприятия, колхозы.

Несмотря на это, есть основания полагать, что с самого начала Сталин расчетливо сохранял определенную дистан­цию между собой и Ежовым, явно предпочитал возлагать "лавры" за массовое "разоблачение врагов" на НКВД и его руководителя. "Сейчас мне думается, когда я вспоминаю то время, — рассуждал в 70-е годы по этому поводу известный советский писатель К.Симонов, — что раздувание популярно­сти Ежова, его "ежовых рукавиц", его железного наркомства, наверное, нисколько не придерживалось, наоборот, скорее, поощрялось Сталиным в предвидении будущего, ибо, конеч­но, он знал, что когда-то наступит конец тому процессу чист­ки, которая ему как политику и человеку, беспощадно жесто­кому, казалась, очевидно, неизбежной; раз так, то для этого последующего периода наготове имелся и вполне естествен­ный первый ответчик".

В связи с этим можно обратить внимание на многие факты сдержанности Сталина по отношению к Ежову. Более чем скупой была процедура избрания Ежова в Политбюро на пле­нуме ЦК ВКП(б) 12 октября 1937 г.:

"СТАЛИН... Второй вопрос. О составе Политбюро. Полит­бюро предлагает ввести тов. Ежова в кандидаты в члены По­литбюро и утвердить его кандидатом в члены Политбюро.

ГОЛОСА. Правильно.

АНДРЕЕВ. Какие предложения будут.

ГОЛОСА. Голосовать.

АНДРЕЕВ. Кто за то, чтобы принять предложение Полит­бюро — ввести тов. Ежова в кандидаты в члены Политбюро тех прошу поднять руки. Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет. Принято единогласно"50.

Историки неоднократно обращали внимание на тот факт, что Сталин отсутствовал на торжественном заседании в честь 20-летия органов ВЧК-ОГПУ-НКВД в декабре 1937 г., в день, как справедливо отмечает Б.Султанбеков, "наивысшего тор­жества Ежова, на фигуре которого сконцентрировалось все почтение к органам"51.

В общем, Ежов вряд ли мог претендовать на роль организа­тора "большого террора", самостоятельного политического де­ятеля, в сколько-нибудь серьезной мере предопределявшего размах и направление чистки. Ежов был старательным испол­нителем воли Сталина, действовал в рамках четких указаний "сверху". Неизвестно ни одного факта, который хоть в какой-то мере свидетельствовал бы, что Ежов вышел из-под сталин­ского контроля. От дел Ежов был отстранен в тот момент, который счел целесообразным сам Сталин.

Так же, как в свое время "большую чистку", новый поворот "генеральной линии", отказ от массовых репрессий, а, следо­вательно, устранение Ежова и его соратников, Сталин начал готовить загодя, медленно дозируя его и тщательно скрывая свои истинные намерения. 8 апреля 1938 г. Политбюро утвер­дило назначение Ежова по совместительству наркомом водно­го транспорта СССР52. Внешне это выглядело как новое по­четное задание в духе продолжения большевистской традиции (первый председатель ВЧК Ф.Э.Дзержинский был назначен по совместительству наркомом путей сообщения для наведе­ния порядка в этой важнейшей отрасли народного хозяйства). Однако фактически новое назначение Ежова было поводом для очередной перетасовки кадров в НКВД. В последующие недели Политбюро санкционировало перемещение в нарко­мат водного транспорта большого количества ответственных сотрудников НКВД53. Значительные кадровые перестановки продолжались и в последующие месяцы.

Недавние "герои-чекисты" почуяли недоброе, и некоторые попытались предупредить свой арест. Широкий резонанс в ежовском наркомате получило известие о бегстве за границу одного из высоких чинов этого ведомства, начальника УНКВД Дальневосточного края Г.С.Люшкова. В 1937-м—начале 1938 г. под его руководством проводились аресты, расстрелы, де­портации из приграничных районов в Среднюю Азию совет­ских корейцев. В конце мая 1938 г. Политбюро приняло реше­ние освободить Люшкова от работы на Дальнем Востоке и отозвать его в центральный аппарат НКВД. Опытный Люшков понял, что означает это "повышение". В ночь с 12 на 13 июня, прихватив ценные документы, под видом инспекцион­ной поездки он перешел границу с Маньчжоу-Го. В дальней­шем Люшков сотрудничал с японской разведкой, сообщая ценные данные. В августе 1945 г. отступавшие японцы застре­лили много знавшего перебежчика.

Побег Люшкова был сильным ударом по Ежову, на которо­го в любом случае ложилась ответственность за столь крупные провалы. Видимо, именно тогда Ежов почувствовал всю шат­кость своего положения. В конце ноября 1938 г., уже после своего смещения, Ежов в своеобразном письме-исповеди на имя Сталина отмечал: "Решающим был момент бегства Люш­кова. Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и пред­ложил вместе поехать докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал: Ну теперь нас крепко нака­жут... Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал все время".

Очень скоро Ежову пришлось еще раз убедиться, что пред­чувствия его не обманули. В августе первым заместителем Ежова был назначен секретарь ЦК КП Грузии Л.П.Берия. Внешне Ежов оставался в фаворе и силе, но рядом с ним поя­вился человек, которого сам нарком внутренних дел по доброй воле никогда бы не выбрал себе в заместители. "Переживал и назначение т. Берия, — признавался Ежов в уже цитирован­ном письме на имя Сталина. — Видел в этом элемент недове­рия к себе, однако, думал все пройдет. Искренне считал и считаю его крупным работником, я полагал, что он может занять пост наркома. Думал, что его назначение — подготов­ка моего освобождения".

Легкость, с которой смещали и арестовывали ближайших сотрудников Ежова и назначали на их место новых людей, свидетельствовала о бессилии наркома внутренних дел. В от­чаянии он попытался предпринять некоторые контрмеры. Как признавался Ежов Сталину, на это его подталкивал также Фриновский, находившийся с Берия в плохих отношениях. Фриновский доказывал Ежову, что с Берия невозможно сра­ботаться, что он будет предвзято информировать Сталина о положении в наркомате. Фриновский советовал: "Держать крепко вожжи в руках. Не хандрить, а взяться крепко за аппа­рат, чтобы он не двоил между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат". Одновременно активизировался сбор компрометирующих Берия материалов. По совету Фри­новского Ежов передал их Сталину.

Очевидно, однако, что в сложившейся ситуации от Ежова уже ничего не зависело. Судорожно пытаясь остаться на пла­ву, он, несомненно, понимал, что кадровая чистка в НКВД рано или поздно дойдет до наркома. Не справляясь с нервными перегрузками, Ежов, по некоторым свидетельствам, начал беспробудно пьянствовать.

С октября сталинские маневры вокруг НКВД стали более активными. 8 октября Политбюро сформировало комиссию, которой поручалось в короткий срок подготовить проект по­становления ЦК, СНК и НКВД о новой установке по вопросу об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия. Пред­седателем комиссии был назначен пока Ежов, а в ее состав вошли Берия, прокурор СССР Вышинский, председатель Вер­ховного суда СССР Рычков и курировавший в ЦК ВКП(б) деятельность административных органов Маленков. Для под­готовки документа комиссии отводился десятидневный срок, причем в первоначальном проекте постановления, написан­ном рукой Кагановича, срок работы комиссии не оговаривался и был внесен в окончательный вариант постановления Стали­ным54. Несмотря на это, постановление СНК и ЦК ВКП(б) "Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия" было утверждено Политбюро лишь 17 ноября, т.е. более чем через месяц после создания комиссии. Вряд ли столь значительное время понадобилось для составления проекта постановления. Судя по протоколам Политбюро, Сталину потребовался этот месяц для проведения дополнительной кадровой чистки в ап­парате НКВД. С 8 октября по 17 ноября Политбюро санкцио­нировало назначение нового начальника секретариата НКВД, направило на руководящие должности в отдел кадров НКВД группу инструкторов отдела руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), назначило новых начальников иностранного от­дела и оперативного отдела Главного управления государст­венной безопасности НКВД, а также нового начальника уп­равления по Ленинградской области (многие новые работники были людьми Берия) и т.д.55 Складывается впечатление, что перед решительным ударом Сталин, как обычно, старался предупредить любые неожиданности.

Возможно, у Сталина были некоторые основания опасаться отчаянных шагов со стороны обреченных руководителей НКВД. Так, 14 ноября 1938 г. скрылся и перешел на нелегаль­ное положение нарком внутренних дел Украины А.И.Успен­ский. Как вспоминал Н.С.Хрущев, Сталин считал, что о пред­стоящем аресте Успенского предупредил Ежов, который про­слушал телефонный разговор между Сталиным и Хрущевым (тогда секретарем ЦК компартии Украины), обсуждавшими судьбу Успенского56. Опыт и налаженные конспиративные каналы позволили Успенскому в течение 5 месяцев скрывать­ся в разных городах СССР. Только 16 апреля, приложив огромные усилия, чекисты под руководством нового наркома внутренних дел Берия сумели разыскать Успенского (за что большая группа сотрудников НКВД была награждена ордена­ми).

Постановление от 17 ноября стало окончательным сигна­лом о том, что старое руководство НКВД доживает последние дни. Несмотря на то, что в постановлении констатировались успехи органов НКВД (под руководством партии) по разгрому "врагов народа и шпионско-диверсионной агентуры иностран­ных разведок", а также было записано, что дело очистки СССР от "шпионов, вредителей, террористов и диверсантов" необходимо продолжить, ведомство Ежова было подвергнуто резкой критике. "Массовые операции по разгрому и выкорче­выванию вражеских элементов, проведенные органами НКВД в 1937-1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда, — говорилось в постановлении, — не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры". "Работники НКВД настолько отвык­ли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуж­дают вопросы о предоставлении им так называемых "лимитов" для производства массовых арестов". Глубоко укоренился "уп­рощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого при­знания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными", нередко "показания арестованного записываются следовате­лями в виде заметок, а затем, спустя продолжительное вре­мя... составляется общий протокол, причем совершенно не вы­полняется требование... о дословной, по возможности, фикса­ции показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не   составляется до тех пор, пока арестованный не признается в совершенных им преступлениях" и т.д.

Постановлением от 17 ноября 1938 г. органам НКВД и Прокуратуре запрещалось производить какие-либо массовые операции по арестам и выселению, а сами аресты предписыва­лось осуществлять в соответствии с Конституцией страны только по постановлению суда или с санкции прокурора. В центре и на местах ликвидировались судебные "тройки", а дела, находившиеся в их ведении передавались на рассмотре­ние судов или Особого совещания при НКВД СССР. Соответ­ствующие поручения ЦК и СНК дали Прокуратуре — тща­тельно проверять обоснованность постановлений об арестах.

Органам НКВД напомнили о необходимости соблюдать требо­вания уголовно-процессуальных кодексов при ведении след­ствия: заканчивать расследование в установленные законом сроки, производить допросы арестованных не позже 24-х ча­сов после их задержания, по завершении каждого допроса со­ставлять протокол57.

Резкие обвинения в адрес НКВД и формулировки о засилии вредителей в этом ведомстве не оставляли сомнений в том, что Сталин решил свалить всю вину за массовый террор исключительно на чекистов. Так и произошло. Причем одной из первых жертв нового курса стал Ежов. Буквально через день после утверждения постановления об арестах и ведении следствия, 19 ноября, Политбюро занялось обсуждением заяв­ления начальника управления НКВД по Ивановской области Журавлева. Судя по всему, это был очередной донос, возмож­но, спровоцированный сверху. Журавлев сообщал, что в свое время докладывал Ежову о подозрительном поведении ряда ответственных работников НКВД, но нарком не проявил к этому должного внимания, хотя сигналы оказались верными. Разбор записки Журавлева на Политбюро превратился в про­работку Ежова. Ему предъявили обвинения в засорении след­ственных органов шпионами иностранных разведок, но глав­ное — в недосмотре за отделом охраны членов ЦК и Политбю­ро, где, якобы, окопались заговорщики.

23 ноября Ежов был вызван на встречу со Сталиным, Мо­лотовым и Ворошиловым, которая проходила в сталинском кабинете с 9 часов вечера до часа ночи 24 ноября58. В числе прочего, у Сталина, видимо, обсуждалось заявление Ежова об отставке. В этом заявлении на имя Сталина, датированном 23 ноября, Ежов полностью признал свою вину и ответствен­ность за недостатки работы наркомата, засоренность чекист­ских рядов врагами и просил освобождения от обязанностей руководителя этого ведомства. Хорошо понимая, в каком на­правлении развиваются события, Ежов, кроме того, пытался напомнить Сталину о своей верной службе и энергично клял- ся в безграничной преданности вождю. Свое письмо он закон­чил так: "Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руко­водстве ЦК, НКВД погромил врагов здорово. Даю большеви­стское слово и обязательство перед ЦК ВКП(б) и перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, учесть свои ошибки, исправиться и на любом участке, где ЦК сочтет необходимым меня использовать, оправдать доверие-ЦК"59.

24 ноября Политбюро удовлетворило просьбу Ежова. Форму­лировка принятого решения была щадящей: отставка объясня­лась как мотивами, изложенными в письме Ежова, так и, якобы, болезненным состоянием бывшего наркомвнудела, не позволяв­шим ему руководить одновременно двумя крупными наркомата­ми: внутренних дел и водного транспорта. Удалив Ежова из Нар­комата внутренних дел, Политбюро сохранило за ним должно­сти секретаря ЦК ВКП(б), председателя КПК при ЦК ВКП(б) и наркома водного транспорта60. Несмотря на это, и сами члены Политбюро, и многие из тех рядовых советских граждан, кто вскоре прочитал сообщение о смещении Ежова в газетах, конеч­но, понимали, что его судьба предрешена. "Товарищи, с которы­ми дружил и которые, казалось мне, неплохо ко мне относятся, вдруг все отвернулись словно от чумного. Даже поговорить не хотят", — жаловался Ежов в письме Сталину.

На XVIII съезде партии Ежов уже не был избран даже в ЦК. Присутствовавший на пленуме ЦК старого состава, где предва­рительно, за день до голосования на съезде, решался вопрос о новом составе ЦК, известный советский военачальник адмирал Н.Г.Кузнецов оставил такие воспоминания: "Сначала отводили тех членов ЦК, которых считали не справившимися со своими делами или опорочившими себя чем-либо и поэтому недостой­ными войти в новый состав... Помнится как выступал Сталин против Ежова и, указав на плохую работу, больше акцентировал внимание на его пьянстве, чем на превышении власти и необос­нованных арестах. Потом выступил Ежов и, признавая свои ошибки, просил назначить его на менее самостоятельную рабо­ту, с которой он может справиться"61.

Вскоре Ежов был арестован по обвинению в руководстве "контрреволюционной организацией" в НКВД и расстрелян. Проделано это было без обычных шумных кампаний. Акку­ратность, с какой убирали Ежова, лишний раз свидетельство­вала о том, что Сталин опасался вызвать слишком широкий общественный интерес к деятельности НКВД и обстоятельст­вам проведения "большого террора". Ежов стал очередным "козлом отпущения", из тех, кто, выполнив волю вождя, рас­плачивались жизнью во имя того, чтобы сам вождь оставался вне подозрений.

 

 

3. Репрессии в Политбюро

 

После нескольких лет относительной стабильности в годы "большого террора" в составе Политбюро произошли существенные изменения, хотя из всех партийно-государственных инстанций Политбюро пострадало в наименьшей степени.

Первой жертвой террора (независимо от того, покончил он собой или был убит) стал Г.К.Орджоникидзе. Затем в мае 1937 г. был выведен из состава ЦК ВКП(б) кандидат в члены По­литбюро Я.Э.Рудзутак. Он был одним из старейших руково­дителей партии. Кандидатом в члены Политбюро Рудзутака впервые избрали еще в 1923 г. Затем в 1926-1932 гг. он был членом Политбюро. В 1931-1934 гг. Рудзутак занимал пост председателя ЦКК ВКП(б) и в соответствии с уставом партии, запрещавшим совмещение должностей председателя ЦКК с другими выборными должностями, был выведен из Политбю­ро. После XVII съезда ВКП(б) Рудзутак стал кандидатом в члены Политбюро. В 1937 г. он был расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу Германии и причастности к заговору военных во главе с Тухачевским. На освободившееся место кандидатом в члены Политбюро на пленуме ЦК ВКП(б) в октябре 1937 г. был избран Ежов.

Следующая замена в Политбюро произошла на пленуме ЦК в январе 1938 г. — П.П.Постышев был выведен из канди­датов в члены Политбюро, а на его место избран Н.С.Хрущев. Смещение Постышева в отличие от других перестановок в Политбюро происходило постепенно, в несколько этапов и мо­жет служить хорошим примером сталинских методов полити­ческих интриг и нравов, царивших в Политбюро в годы терро­ра.

П.П.Постышев был одним из самых известных деятелей партии. В социал-демократическое движение он включился еще в 1901 г., был профессиональным революционером. В го­ды гражданской войны руководил партизанскими отрядами на Дальнем Востоке. С 1930 г. Постышев занимал пост секретаря ЦК ВКП(б) и был одним из самых влиятельных партийных функционеров. В 1933 г., в разгар голода на Украине, Сталин назначил Постышева вторым секретарем ЦК КП(б) Украины и первым секретарем Харьковского (тогда столичного) обко­ма. После перевода столицы Украины из Харькова в Киев Постышев стал первым секретарем Киевского обкома, Посты­шев вполне справился с возложенными на него задачами "ук­репления руководства" Украиной и в награду в 1934 г. был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП (б).

Тучи над Постышевым начали сгущаться осенью 1936 г., когда в Киеве, в окружении Постышева были произведены массовые аресты. 13 января 1937 г. ЦК ВКП (б) принял специ­альное постановление о Киевском обкоме и ЦК КП(б)У. Руководство республиканской организации было обвинено в за­сорении аппарата врагами. Постышеву объявили выговор и лишили должности секретаря Киевского обкома62.

Организуя атаку против Постышева, Сталин использовал не только дела о мифических вредителях в украинском партруководстве, но и вполне реальные пороки, присущие киев­ским лидерам, как, впрочем, и руководителям других регио­нов: групповщину, злоупотребление властью, создание мест­ных культов. Являясь формально вторым секретарем ЦК КП(б)У, Постышев фактически был самым сильным руково­дителем на Украине. Свою роль в этом, видимо, сыграли и личные качества Постышева — жесткость, напористость, вла­стность, а также поддержка, которой он долгое время пользо­вался в Москве, являясь кандидатом в члены Политбюро, эмиссаром самого Сталина. Используя свое влияние, Посты­шев окружил себя в украинской парторганизации значитель­ной группой лично преданных ему работников. Они же, в свою очередь, немало потрудились для того, чтобы создать в ре­спублике своебразный культ Постышева — одного из вождей советского народа. Формировался этот культ еще и потому, что

до определенного времени окружение монумента собственного величия более мелкими памятниками в честь "верных соратников" поощрял сам Сталин. Как это нередко бывало в те годы, опираясь на высокое положение мужа, активную роль в политической жизни и даже в решении кадровых вопросов в республике пыталась играть жена Постышева — Т.С.Постоловская. Она занимала пост секретаря парткома Украинской Ассоциации марксистско - ленинских научных институтов и принимала деятельное участие в многочисленных конфликтах и склоках, вспыхива­ющих временами среди "бойцов идеологического фронта".

Все эти обстоятельства в полной мере использовал Сталин. Обвинения в личной нескромности и злоупотреблениях были обрушены на Постышева на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 г. Новый секретарь Киевского обкома Куд­рявцев говорил так: "Обстановка шумихи вокруг т. Постыше­ва зашла так далеко, что кое-где уже громким голосом говори­ли о соратниках Постышева, ближайших, вернейших, луч­ших, преданнейших, а те, кто не дорос до соратников, имено­вали себя постышевцами"63. Досталось в это время и Постоловской, обличая которую, Сталин и его помощники наносили еще один удар по Постышеву.

Главным пунктом обвинений против Постоловской было ее неблаговидное поведение в деле некой Николаенко, получившем тогда стараниями Сталина широкую огласку. Это гряз­ная история, по существу провокация, хорошо демонстрирует те методы, которыми первоначально пользовался Сталин, на­нося удары по своим недавним соратникам. Вместе с тем в ней проявились нравы, существовавшие тогда на местах.

Член ВКП(б) П.Т.Николаенко была одной из тех экзаль­тированных жертв сталинского учения об усилении классовой борьбы, которым повсюду мерещились враги и шпионы. Рано вступив в партию, она работала женоргом, училась, а в 1935 г. попала на службу в музейный городок в Киеве. Однажды она явилась к директору городка и заявила, что один из сотрудни­ков, по ее мнению, крадет экспонаты, а на вырученные деньги приобретает вещи и продукты в Торгсине. Не найдя поддерж­ки у директора, Николаенко стала обличать и его. Для того чтобы избавиться от Николаенко, ее отправили в аспирантуру Ассоциации марксистско-ленинских научных институтов. Однако и здесь она быстро принялась за старое, выявляя и разоблачая "врагов". Партийная организация УАМЛИНа, не без участия Постоловской, добилась исключения Николаенко из аспирантуры. Николаенко ушла работать на курсы полит­отделов Юго-Западной железной дороги, заявляя направо и налево, что в УАМЛИНе засели враги, а Постоловская "как царица сидит, окруженная врагами". "Доброжелатели" доло­жили об этом жене Постышева, и она не придумала ничего лучшего, как добиться от бюро горкома партии исключения Николаенко из ВКП(б). Желая угодить Постоловской, опера­цию эту проделали быстро, не погнушавшись элементарным подлогом: при помощи подчисток решение об исключении, состоявшееся в январе 1936 г., провели актом за сентябрь 1935 г. Николаенко подала заявление на имя Сталина, и в апреле комиссия Комитета; партийного контроля приняла решение о восстановлении ее в ВКП(б). Однако в Киеве выдавать ей билет и восстанавливать на работе не торопились64.

Коренной переворот в судьбе Николаенко произошел после постановления ЦК ВКП(б) от 13 января. Прибывшему в Киев для разъяснения постановления Л.М.Кагановичу рассказали о "героине-разоблачительнице", а он, в свою очередь, доложил о ней по возвращении в Москву Сталину. Вождь проявил к Николаенко неподдельный интерес, настолько значительный, что посвятил ей целый абзац в речи на февральско-мартовском пленуме и, более того, включил этот абзац в официаль­ный, широко опубликованный текст речи. "Николаенко — это рядовой член партии, — говорил Сталин. — Она — обыкно­венный "маленький человек". Целый год она подавала сигналы о неблагополучии в партийной организации в Киеве, раз­облачала семейственность, мещанско-обывательский подход к работникам... засилье троцкистских вредителей. От нее от­махивались, как от назойливой мухи. Наконец, чтобы отбить­ся от нее, взяли и исключили ее из партии... Только вмеша­тельство Центрального Комитета партии помогло распутать этот запутанный узел. А что выяснилось после разбора дела? Выяснилось, что Николаенко была права, а Киевская органи­зация была неправа... А ведь кто такая Николаенко? Она, конечно, не член ЦК, она не нарком, она не секретарь Киев­ской областной организации, она даже не секретарь какой-ли­бо ячейки, она просто рядовой член партии.

Как видите, простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения"65.

Догадаться, зачем Сталин создавал этот новый культ "ма­ленького человека", не трудно. Еще недавно призывая совет­ских людей следовать примеру стахановцев, Сталин теперь говорил: действуйте, как Николаенко, и мы поддержим вас, а особо отличившихся даже зачислим в национальные герои. Кроме того, защитив "маленького человека" Николаенко от жены всемогущего Постышева, Сталин в очередной раз де­монстрировал свой "демократизм", готовность защитить про­стого человека от произвола чиновников, укрепил легенду о непричастности вождя к массовому террору. И пока Никола­енко купалась в лучах славы, Постышев был отправлен с Ук­раины в почетную ссылку — секретарем Куйбышевского об­кома партии.

В литературе распространено мнение, что Постышев по­страдал потому, что пытался противостоять сталинскому ре­прессивному курсу. Источником этого предположения были соответствующие фрагменты из секретного доклада Хрущева на XX съезде КПСС. "На февральско-мартовском Пленуме ЦК (1937 г.), — говорил Хрущев, — в выступлениях ряда членов ЦК, по существу, высказывались сомнения в правиль­ности намечавшегося курса на массовые репрессии под пред­логом борьбы с "двурушниками". Наиболее ярко эти сомнения были выражены в выступлении тов. Постышева. Он говорил:

"Я рассуждал: прошли такие крутые годы борьбы, гнилые члены партии ломались и уходили к врагам, здоровые дрались за дело партии. Это — годы индустриализации, коллективиза­ции. Я никак не предполагал, что, пройдя этот крутой период, Карпов и ему подобные попадут в лагерь врага. (Карпов — это работник ЦК партии Украины, которого хорошо знал Посты­шев). А вот по показаниям, якобы, Карпов с 1934 года был завербован троцкистами. Я лично думаю, что в 1934 году здо­ровому члену партии, который прошел длительный путь оже­сточенной борьбы с врагами за дело партии, за социализм, попасть в стан врагов невероятно. Я этому не верю... Я себе не представляю, как можно пройти тяжелые годы с партией и потом в 1934 году пойти к троцкистам. Странно это..."

"Попытки выступить против необоснованных подозрений и обвинений приводили к тому, — говорил Хрущев далее, — что протестовавший подвергался репрессиям. В этом отношении характерна история с т. Постышевым. В одной из бесед, когда Сталин проявил недовольство по адресу Постышева и задал ему вопрос: — Кто вы такой? Постышев твердо заявил с при­сущим ему окающим акцентом: — Большевик я, товарищ Сталин, большевик! И это заявление было расценено сначала как неуважение к Сталину, а потом как вредный акт и впос­ледствии привело к уничтожению Постышева, объявленного без всяких к тому оснований "врагом народа""67.

Проверить реальность последнего эпизода о разговоре Ста­лина и Постышева невозможно: Хрущев никак не обозначил ни время, ни обстоятельства этой "перебранки". Зато цитату из выступления Постышева на февральско-мартовском пле­нуме теперь без труда можно сопоставить со стенограммой. При таком сопоставлении выясняется, что цитата, включен­ная в доклад Хрущева, заимствована из правленной стено­граммы февральско-мартовского пленума, хотя правка, сде­ланная самим Постышевым, не была существенной. Принци­пиальное же значение имеет тот факт, что фрагмент, исполь­зованный Хрущевым (эта часть доклада Хрущева была подго­товлена секретарем ЦК П.Н.Поспеловым), был вырван из контекста речи Постышева, обрублен на полуслове. На самом деле Постышев заявил следующее (цитата приводится по не­правленной стенограмме пленума, т.е. в том виде, в каком она прозвучала с трибуны пленума): "Я вот так рассуждаю: про­шли все-таки такие крутые годы, такие повороты были, где люди или ломались, или оставались на крепких ногах, или уходили к врагам, — период индустриализации, период кол­лективизации, все-таки жестокая была борьба партии с врага­ми в тот период. Я никак не предполагал, что возможно пере­жить все эти периоды, а потом перейти в лагерь врагов. А вот теперь выясняется, что он с 1934 г. попал в лапы к врагам и стал врагом. Конечно, тут можно верить всему этому, можно и не верить. Я лично думаю, что страшно трудно после всех этих годов в 1934 г. человеку, который прошел на крепких ногах путь ожесточенной борьбы, в 1934 г, пойти к врагам. Этому очень трудно верится. (Молотов. Трудно верить тому, что он только с 1934 г. стал врагом? Вероятно, он был им и раньше). Конечно, раньше. Я себе не представляю, как можно пройти тяжелые годы с партией и потом, в 1934 г., пойти к троцки­стам. Странно это. Какой-то у него червь был все время. Когда этот червь у него появился — в 1926 ли г., в 1924 ли, в 1930 г., это трудно сказать, но, очевидно, червь какой-то был, кото­рый какую-то работу проделал для того, чтобы он попал в стан врагов.

Радков (еще один из сотрудников Постышева, арестован­ный по обвинению в троцкизме. — О.Х.) не был троцкистом. По крайней мере, нет ни каких официальных данных за это, чтобы он где-нибудь выговор получил за троцкизм или исклю­чался из партии, или кто-нибудь на него показывал. (Голос с места. Одесситы писали, что он был в троцкистской оппози­ции в 1923 г.). Во всяком случае, может быть, теперь и пишут, но до сих пор не было никаких официальных документов о том, что он был троцкистом. Да не в этом дело, в конце кон­цов. Тов. Сталин не так ставит вопрос, что нужно быть бди­тельным только к этим людям, которые когда-то перед пар­тией имели тот или иной грех. К этим людям можно быть наиболее бдительным, но враг может и сознательно сохранять себя чистым. Вот из показаний правых мы видим, как они себя и свои кадры сохраняли, не вылезали"68.

Приблизительно в таком духе было построено все выступ­ление Постышева. Понять это не трудно. На февральско-мартовский пленум Постышев приехал уже не секретарем круп­нейшей республиканской партийной организации, а всего лишь секретарем одного из обкомов, к тому же лишь недавно подвергшимся публичному примерному наказанию за пол­итическую слепоту и мягкость к врагам. Несомненно, Посты­шев не был согласен с новым курсом. Более других партийных руководителей он уже к началу пленума испытал на себе, чем грозит расширение репрессий. Однако никаких сколько-ни­будь серьезных "сомнений" ни Постышев, ни другие члены ЦК (кстати, так и не названные Хрущевым) на февральско-мартовском пленуме не заявляли.

Речь Постышева на февральско-мартовском пленуме была выслушана довольно спокойно. Грубыми репликами с мест, которые обычно сопровождали выступления опальных функ­ционеров, его не забрасывали. Однако это спокойствие было обманчивым. В середине 1937 г. Политбюро вдруг занялось рассмотреним доноса на Постышева. В заявлении, скорее все­го инспирированном, некто Губельман сообщал, что Постышев в 1910г. подал унизительное ходатайство на имя коман­дующего Московским военным округом о смягчении судебно­го приговора. Постышева вызвали для объяснений. Он пока­ялся, ссылаясь на молодость и несознательность, и Сталин проявил "благородство": дело ограничилось выговором за со­крытие этого факта от ЦК69.

Однако прошло еще несколько недель, и в Куйбышевскую область по поручению Сталина прибыл секретарь ЦК ВКП (б) А.А.Андреев. Ничего хорошего подобный визит не сулил. Там, где появлялся этот сталинский эмиссар — а командировок в 1937 г. у него было больше чем достаточно, — с новой силой вспыхивали репрессии и кадровые перетряски. Можно только представить себе, что пережил Постышев, ожидая Андреева. Но и на этот раз, казалось, гроза прошла стороной. Андреев ограничился созывом бюро обкома, на котором высказал Постышеву недовольство руководства партии слабой борьбой с врагами в Куйбышевской области и приказал срочно выпра­вить положение. Для начала было арестовано несколько обла­стных руководителей.

Получив столь строгие указания, Постышев постарался продемонстрировать активность на поприще выкорчевывания "вражеского подполья". Полгода спустя второй секретарь Куйбышевского обкома Н.Г.Игнатов, обличая окончательно поверженного Постышева, говорил на пленуме ЦК ВКП (б), что после визита Андреева у Постышева "стиль появился дру­гой, что везде и всюду начал кричать, что нет порядочных людей... что везде и всюду враги... У нас две недели все секре­тари городских райкомов и весь аппарат райкомов в городе Куйбышеве бегали с лупами. Постышев берет лупу, вызывает к себе представителя райкома и начинает рассматривать тет­ради, все тетради у нас оборвали, на обложках находили фа­шистскую свастику и дошли до того, что на печеньях есть олени — фашистские значки, на конфетах карамель, там цве­ток, это тоже фашистский значок"7 . Конечно, не все в этом заявлении следует принимать за "чистую монету". У Игнатова была цель дискредитировать Постышева, и он ее добивался любыми методами. Однако факт остается фактом — в Куйбы­шевской области при активном участии Постышева разверну­лись массовые репрессии.

В начале 1938 г. в судьбе Постышева, казалось, наметился счастливый поворот. Как свидетельствует его сын, накануне первой сессии Верховного Совета СССР первого созыва, открывавшейся 12 января 1938 г., Постышев приехал в Москву и встретился со Сталиным. Эту встречу Л.П.Постышев много лет спустя описывал так: "Внезапно Сталин обратился к отцу с вопросом: "Ну как, тебе еще не надоело в твоей ссылке?

— Надоело или нет, — ответил тот, — а работать надо там, куда тебя послала партия. Сталин, как бы обращаясь ко всем присутствующим, рассуждал вслух:

— Дела у него в Куйбышеве идут неплохо. Урожай собрали хороший... Может, хватит тебе сидеть в ссылке?

— Да я не против.

— Тогда, может быть, пошел бы ты заместителем к Молотову по советскому контролю?

- Что ж, работа интересная, ответственная... Я бы не от­казался, - ответил отец.

- Ну как, возражений нет? — Сталин обвел взглядом при­сутствующих. Сталину тогда уже никто не возражал.

— Ну, в таком случае переговори с Вячеславом Михайло­вичем, и если он согласен, будем считать этот вопрос решен­ным". Л.П.Постышев сообщал также, что отец успел сказать,  ему, что перебирается в Москву"71.

Сообщение о планах Сталина назначить Постышева заме­стителем председателя СНК — председателем Комиссии со­ветского контроля при СНК СССР подтверждается архивны­ми документами (об этом будет сказано далее). Однако по каким-то причинам планы эти не состоялись. Л.П.Постышев в уже упомянутых воспоминаниях объяснял это так: "Вскоре после описанной выше встречи со Сталиным к Павлу Петро­вичу подошел нарком внутренних дел Ежов и пригласил к себе на дачу для беседы. "Нам теперь вместе работать в Моск­ве, надо поговорить". Хоть и не лежало сердце к этому разго­вору у Павла Петровича, пришлось согласиться. Когда маши­на подъехала к даче Ежова, отец увидел у крыльца автомо­биль и выходящего из него Кагановича.

— Поворачивай назад! — в сердцах приказал он шоферу. И бросил Ежову: Раз Лазарь там, я туда не пойду!

- Да перестань ты, — примиряюще сказал Ежов. — Что старое вспоминать! Нам теперь все равно вместе работать. Надо же как-то договориться...

Делать нечего, вошли в дом. Там кроме Кагановича ока­зался и заместитель Ежова Берия. Разговор начал Каганович. Зная отношение к нему Постышева после недавних киевских событий, он обошелся без предисловий:

- Ну, теперь ты понял, кого надо слушать и чьи распоря­жения выполнять?

— Я всегда выполнял распоряжения ЦК, — ответил отец. — И впредь буду их выполнять.

— Ты от ответа не уходи! Ты прекрасно понял, о чем тебя спрашивают. Говори прямо: кого ты теперь будешь слушать и чьи распоряжения выполнять?

Павел Петрович повторил свой первый ответ. Каганович повысил голос:

— Ты из себя дурачка не строй!

  Тут уж не выдержал и отец.

—  Если тебя интересует, что я понял, то я тебе скажу: я давно понял, что ты не большевик, а дерьмо! И уж кого я буду слушать, то только не тебя!

Сказав это в сердцах, Павел Петрович встал и вышел. Его не задерживали.

Может быть, именно во время этого разговора, думается мне теперь, когда отец смотрел в глаза каждому из этих троих, ему стало окончательно ясным положение, в котором он нахо­дился. Ему предлагали выбор. Либо он поставит крест на сво­ем большевистском, революционном прошлом и согласится с методами и делами этой троицы, станет их подручным. Либо откажется — и тогда его превратят во "врага народа" и уничтожат не только политически, но и физически. И он тут же, не задумываясь, сделал выбор"72.

Желание Л.П.Постышева (как и детей других репрессиро­ванных соратников Сталина) представить своего отца героем, не склонившимся перед произволом, понятно. Однако его рас сказ в данном случае вызывает многочисленные сомнения. Непонятна, прежде всего, цель подобной аудиенции Постышева у Кагановича, да еще в сопровождении Ежова. Утверждения, что "троица" (Каганович, Ежов, Берия) хотели сделать Постышева своим "подручным" не выдерживает даже малейшей критики. Берия, который, кстати, был одним из главных недругов Ежова, попал в этот рассказ и вовсе по недоразумению: его назначение заместителем Ежова произошло лишь летом 1938 г., а в январе он просто возглавлял ЦК компартии Грузии. Ни Каганович, ни Ежов также не были настолько самостоятельными фигурами, чтобы вербовать председателя КСК в свои подручные. Нельзя исключить, конечно, что Сталин поручил Ежову и Кагановичу перед назначением

Постышева "прощупать" его настроения. Не исключено, однако, что никакой встречи Постышева и Кагановича не было вовсе, а вся история с предполагаемым назначением Постышева в Москву была одним из многочисленных маневров Сталина. Во всяком случае, реальные обстоятельства смещения Постышева с секретарства в Куйбышеве  мало походили на почетное выдвижение в Москву.

8 января 1938 г. заведующий отделом руководящих пар­тийных органов Г.М.Маленков подал на имя Сталина доклад­ную записку, в которой сообщал, что Куйбышевский обком под руководством Постышева в течение последних трех меся­цев распустил 30 райкомов партии, руководство которых было объявлено врагами народа. "Считаю такие действия Куйбы­шевского обкома ВКП(б) политически вредными и по своим последствиям явно провокационными", — писал Маленков. В представленном Маленковым проекте постановления Полит­бюро по данному вопросу предлагалось объявить выговор бю­ро обкома, в том числе Постышеву, и поручить Постышеву ознакомить с данным решением ЦК партийный актив Куйбы­шевской области.

Очевидно, что свое обращение в Политбюро Маленков со­гласовал со Сталиным. Однако в последний момент Сталин счел предложения об объявлении Постышеву только выговора недостаточными. В проект Маленкова Сталин внес новый пункт: освободить Постышева от обязанностей первого секре­таря Куйбышевского обкома с направлением его в распоряже­ние ЦК ВКП(б)'3. В таком виде постановление "О политиче­ски ошибочных решениях Куйбышевского обкома ВКП(б)" было утверждено Политбюро 9 января 1938 г.74

Через несколько дней это решение Политбюро послужило основанием для избиения Постышева на январском пленуме ЦК ВКП(б). Формально в повестке дня пленума вопрос о Постышеве не стоял. Однако фактически ему посвятили чуть ли не целый день заседаний, разыграв "спектакль" в лучших тра­дициях сталинской школы политических интриг.

Начало пленума не должно было вызвать у Постышева осо­бой тревоги. Критика в его адрес, прозвучавшая в основном докладе Г.М.Маленкова, не выходила за рамки недавно при­нятого решения Политбюро о Куйбышевском обкоме. Никто не ставил под сомнение правомерность исполнения Постышевым обязанностей кандидата в члены Политбюро. А поэтому и Постышев, поднявшись на трибуну пленума, произнес речь, которую и должен был произнести кандидат в члены Полит­бюро, пусть и раскритикованный, но прощенный. Признав в немногих словах свои ошибки, Постышев начал высказывать­ся по повестке дня, но неожиданно был атакован многочис­ленными обличающими репликами и вопросами, тон которым задавали из президиума Ежов, Молотов, Маленков и другие. Это был старый и испытанный способ расправы с неугодными на партийных съездах и пленумах. Оппозиционерам и опаль­ным деятелям устраивали настоящие обструкции: забрасыва­ли негодующими выкриками, разоблачали, унижали.

Каждый поднимавшийся на трибуну начинал и заканчивал свое выступление осуждением Постышева. Особенно отли­чился на этом поприще второй секретарь Куйбышевского об­кома Игнатов  некоторые выдержки из речи которого приво­дились выше. Он резко обрушился на своего недавнего шефа, обвинив его во многих грехах и прегрешениях. (Заметим в скобках, что Игнатов хорошо выполнил свою роль и, заслужив одобрение Сталина, сделал карьеру. Возглавляя в течение многих лет ряд областных и краевых парторганизаций, он в последний год жизни Сталина был произведен в секретари ЦК КПСС. При Хрущеве Игнатов занимал ответственные госу­дарственные посты, но, посчитав, что его обошли, вспомнил годы политической молодости и активно подключился к под­готовке заговора против Хрущева, закончившегося октябрь­ским пленумом 1964 г.)

Решающим было выступление Л.М.Кагановича. Его речь, однозначно осуждающая, была тем не менее в некотором от­ношении примечательной. Как член Политбюро, Каганович, явно выполняя поручение Сталина, демонстрировал непредв­зятость руководства партии к Постышеву. Смысл его речи сво­дился к следующему: ЦК, вскрыв ошибки Постышева, пытал­ся помочь ему и сохранить его как политического руководите­ля, готов был доверить даже пост председателя Комиссии со­ветского контроля. Но сами видите, как Постышев выступил на пленуме, он обанкротился, не проявил должной закалки, фактически проигнорировал решение Политбюро о Куйбы­шевском обкоме. Вывод очевиден: как ни старалось руководст­во партии, Постышев погубил себя. "Тов. Постышев, по-мое­му, как крупный политический руководитель обанкротился, — говорил Каганович... - Центральный Комитет партии имел в виду наметить тов. Постышева в качестве председателя Комиссии Советского Контроля... Теперь, после такой речи, я думаю, что вряд ли Центральный Комитет сумеет доверить ему такой пост...

Если у т. Постышева нет никаких более глубоких причин и болезней в своем отношении к Центральному Комитету пар­тии, если он сумеет искренне и честно перестроить себя, под­жать свое самолюбие и работать по - большевистски на любой работе, — тогда он сумеет сохранить себя как работника в партии. А если у него пороху не окажется для этого, то, како­вы бы ни были заслуги работника в прошлом, каково бы ни было его происхождение... партия должна осудить подобные грубые ошибки..."75

Выслушав эти обвинения, пытавшийся поначалу протесто­вать и объясниться, Постышев стал хвататься за последнюю соломинку, которую, казалось, подал ему Каганович, сдался и стал каяться: "Я, товарищи, только одно могу сказать, что я признаю целиком и полностью свою речь, которую я произнес здесь, неправильной и непартийной. Как я произнес эту речь — я и сам понять не могу. Я прошу пленум ЦК простить меня. Я никогда не был не только с врагами, но всегда боролся про­тив врагов, я всегда вместе с партией дрался с врагами народа от всей большевистской души и буду драться с врагами народа от всей большевистской души. Я ошибок наделал много. Я их не понимал. Может быть, я и сейчас их еще не понял до конца. Я только одно скажу, что я речь сказал неправильную, непартийную и прошу пленум ЦК меня за эту речь простить"76.

Теперь Постышев предстал перед членами ЦК и достаточ­но широким кругом посвященных (а стенограммы пленума, как обычно, рассылались на места) не упорствующей жерт­вой, способной вызвать сочувствие, сомнения в предъявлен­ных обвинениях, а раскаявшимся грешником, получившим по заслугам. (Этот прием непременного раскаяния Сталин, кста­ти, использовал постоянно. Вспомним, например, сколь упор­но он заставлял — и заставил — каяться объявившего было голодовку Бухарина на февральско-мартовском пленуме 1937 г.77). Вслед за раскаянием же, как обычно, следовал удар. Взяв слово в самом конце заседания 14 января, Сталин неожи­данно заявил: "У нас здесь в президиуме ЦК или Политбюро, как хотите, сложилось мнение, что после всего случившегося надо какие-либо меры принять в отношении тов. Постышева. И мнение сложилось такое, что следовало бы его вывести из состава кандидатов в члены Политбюро, оставив его членом ЦК". На освободившееся место кандидата в члены Политбюро Сталин предложил Хрущева78.

Судьба Постышева была предрешена. Через несколько не­дель после январского пленума Политбюро решило передать дело Постышева в Комитет партийного контроля. В КПК к обвинениям в провокационном избиении кадров прибавились новые: подобранные Постышевым сотрудники оказались-де шпионами, а он "по меньшей мере" знал о наличии "контрре­волюционной организации" и был осведомлен об участии в ней своих ближайших помощников. 17 февраля Политбюро утвердило решение КПК об исключении Постышева из пар­тии79. Вслед за этим он был арестован и расстрелян.

Обстоятельства расправы с Постышевым не дают основа­ний усматривать в нем серьезного оппонента Сталина. Нотки недовольства, сквозившие в выступлениях Постышева (как на февральско-мартовском, так и на январском пленумах), сви­детельствовали скорее о стремлении Постышева защитить свое положение в руководстве партии, об обиде на несправед­ливые гонения. Только в одном отношении судьба Постышева отличалась от судьбы других репрессированных членов Политбюро. Мало с кем из  них Сталин вел столь длительные игры. Расправы чем дальше, тем больше становились скоры­ми, без создания видимости "непредвзятости". Большевики ленинского поколения оказались совершенно бессильными перед сталинской диктатурой, и их немногочисленные и сла­бые попытки к самозащите были без труда сломлены вождем, опиравшимся на страх и разообщенность партийного "генера­литета" и силу НКВД.

Следующей жертвой террора в Политбюро стал кандидат в члены Политбюро Р.И.Эйхе. До этого момента карьера Эйхе складывалась вполне успешно. Член партии с 1905 г., он дол­гие годы возглавлял Сибирскую парторганизацию и пользо­вался полным доверием Сталина. Еще в 1930 г., когда большая группа ответственных работников Сибири потребовала   

смещения Эйхе, обвиняя его в некомпетентности и неумении работать, Сталин категорически выступил в защиту Эйхе. Оппоненты Эйхе были строго наказаны и сняты со своих должно­стей80. Об особом отношении Сталина свидетельствовал и факт избрания Эйхе в 1935 г. кандидатом в члены Политбюро. В октябре 1937 г. Эйхе сделал следующий шаг на карьерном пути: был переведен в Москву на важный пост наркома земле­делия СССР. Однако в апреле 1938 г. Эйхе был арестован, хотя формально из Политбюро не выводился. О его дальней шей судьбе рассказал в известном докладе на XX съезде партии Хрущев. В НКВД Эйхе под пытками заставили признать­ся во вредительстве и участии в контрреволюционной органи­зации. Эйхе написал два заявления на имя Сталина, умолял его разобраться в деле, рассказывал о пытках, которые приме­нялись в НКВД. Однако это не помогло. В феврале 1940 г. Эйхе был расстрелян81.

Смещение и арест Постышева были своеобразным сигна­лом о непрочном положении двух других членов Политбюро — выходцев с Украины — С.В.Косиора и В.Я.Чубаря. Косио­ра, почти десять лет (в 1928-1938 гг.) возглавлявшего украинскую партийную организацию, Сталин после голода 1932-1933 гг., судя по всему, считал недостаточно сильным работником. В 1933 г., как уже говорилось, Косиор был "подкреп­лен" Постышевым, фактически подмявшим под себя Косиора. В январе 1938 г. Косиор был переведен в Москву на пост заме­стителя председателя Совнаркома СССР и председателя Ко­миссии советского контроля — пост, который первоначально якобы предназначался Постышеву. Однако вскоре Косиор был арестован и расстрелян, причем даже без формального выведения из состава Политбюро.

Вслед за Косиором была решена судьба Чубаря. Он также был старым членом партии, вступил в нее в 1907 г. В 1926-1934 гг. Чубарь был кандидатом в члены Политбюро, занимая пост председателя Совнаркома Украины. Во время голода на Украине в 1932-1933 г. Сталин в ряде случаев был недоволен деятельностью Чубаря82. Однако в 1934 г. Чубарь получил более высокое назначение, стал заместителем председателя СНК и СТО СССР (с января 1938 г. — первым заместителем). Судя по документам, Чубарь играл существенную роль в СНК и активно участвовал в принятии важнейших экономических решений. Однако 16 июня 1938 г. Политбюро приняло специ­альное решение о Чубаре:" 1. Ввиду того, что показания Коси­ора, Эйхе, Тр. Чубаря (видимо, брат В.Я.Чубаря, работал на Украине. — О.Х.), а кроме того, показания Рудзутака и Антипова, бросают тень на т. В.Я.Чубаря, Политбюро ЦК не счита­ет возможным оставить его членом Политбюро ЦК и замести­телем председателя СНК Союза ССР и считает возможным дать ему работу лишь в провинции для испытания.

2. Вопрос о конкретной работе т.Чубаря решить в течение ближайших 2-х дней"83. На следующий день, 17 июня, Полит­бюро назначило Чубаря начальником строительства Соли­камского целлюлозного комбината84. В Соликамске он был арестован и вскоре расстрелян.

Результаты чистки Политбюро формально закрепил XVIII съезд партии в марте 1939 г. На пленуме ЦК нового состава, собравшемся 22 марта, членами Политбюро были утверждены Андреев, Ворошилов, Жданов, Каганович, Калинин, Микоян, Молотов, Сталин, Хрущев, а кандидатами — Берия, Швер­ник. Таким образом, костяк Политбюро остался прежним. Из выдвиженцев свои позиции сохранили Хрущев и Берия. Шверник, давно занимавший второстепенные должности в партийно-государственной иерархии, получил место в Полит­бюро скорее в пропагандистских целях, как председатель ВЦСПС.

Тенденция к разбавлению Политбюро новыми кадрами еще раз проявилась два года спустя. В феврале 1941 г. кандидатами в члены Политбюро стали сразу три выдвиженца: Н.А.Вознесенский, Г.М.Маленков и А.С.Щербаков.

Массовые репрессии в стране, в том числе чистка Полит­бюро, как уже неоднократно отмечалось в литературе, были нацелены прежде всего на упрочение режима личной власти Сталина. Что касается Политбюро, то, как будет показано далее, эта цель была в значительной мере достигнута. Однако это общее утверждение оставляет открытым вопрос: почему была уничтожена лишь часть Политбюро, по какому принци­пу избирались жертвы террора в высшем руководстве партии? Очевидно, что судьбу того или иного члена Политбюро в годы террора решал лично Сталин, а, потому, в этом случае более чем естественен вопрос о мотивах сталинских действий.

Несомненно, что репрессии против членов Политбюро бы­ли составной частью общей "чистки" советской номенклатур­ной верхушки и выдвижения новых кадров. Эта массовая кад­ровая "революция" времен террора была предопределена мно­гими тесно взаимосвязанными причинами и обстоятельства­ми. К середине 30-х годов в СССР сформировался мощный слой партийно-государственной номенклатуры, которая была одной из главных опор режима. Основу этой номенклатуры составляли члены партии с большим партийным стажем, час­то дореволюционным. По разным причинам и в разной степе­ни партийно-государственные чиновники были приверженца­ми Сталина. Одни поддерживали его абсолютно и безоговорочно потому, что, только благодаря Сталину и проводимому им курсу, сумели занять свои посты. Другие — потому, что Сталин вышел победителем в острой борьбе за руководство партией и в 30-е годы оставался единственной сильной фигурой, способной возглавить страну и удержать ее от бунта про­тив правящего режима. Ко второй категории относились прежде всего бывшие оппозиционеры (недавние сторонники Троцкого, Зиновьева, Бухарина и Рыкова), которые публично признали победу и "правоту" Сталина и поклялись ему в вер­ности, получив взамен руководящие должности среднего уровня.

Несмотря на все знаки абсолютной преданности и покорно­сти вождю, демонстрируемые чиновниками, у Сталина были основания не слишком доверяться многим из них. Старые коммунисты не устраивали Сталина уже потому, что в их глазах он не являлся абсолютно непререкаемым авторитетом. Чтобы ни говорили эти люди с высоких трибун, Сталин знал: старые партийцы хорошо помнят и о многочисленных прова­лах "генеральной линии" в 30-е годы; и о том, что ленинское "завещание" в какой-то момент чуть было не погубило пол­итическую карьеру Сталина, и он удержался у власти лишь милостью Зиновьева и Каменева; и о том, как в конце 20-х годов лишь благодаря поддержке ЦК Сталину удалось побе­дить группу Бухарина. В моменты же острых кризисов, как это было, например, во время голода 1932-1933 гг., многие руководители демонстрировали полуприкрытое недовольство сталинским руководством, даже саботировали приказы, исхо­дившие из Москвы. По понятным причинам, менее всего Ста­лин и его ближайшее окружение доверяли бывшим оппозици­онерам, подозревали в них затаившихся противников, гото­вых при благоприятных условиях взять реванш.

Несмотря на полную зависимость номенклатуры от воли вождя, ее власть не иссякала совсем. За долгие годы работы старые кадры притерлись друг к другу, установили достаточно прочные контакты между собой. Сталин периодически "тасо­вал колоду" руководителей, однако совершенно разбить уста­новившиеся связи, разрушить группы, формировавшиеся вок­руг "вождей" разных уровней по принципу личной преданно­сти, при помощи одних лишь "перетасовок" не удавалось. По существу, в номенклатуре складывались неформальные груп­пировки, сплоченные круговой порукой, стремлением обеспе­чить кадровую стабильность и отвести от себя угрозу репрес­сий, исходившую от Кремля. Как у любого диктатора, у Ста­лина был выбор: сделать уступки номенклатуре, поступив­шись в ее пользу частью своей власти, или произвести очеред­ную кадровую чистку, выдвинуть слой новых руководителей, обязанных своей головокружительной карьерой вождю, а поэ­тому полностью преданных ему.

Подозревая многих партийцев в недостаточной политиче­ской лояльности, Сталин, кроме того, был невысокого мнения и об их деловых качествах, компетентности и желании напря­женно работать. Он постоянно обвинял их в бюрократизме и самоуспокоенности. Его раздражали их длительные отпуска и даже болезни. Характерная перепалка между Сталиным и од­ним из заслуженных большевиков, А.П.Смирновым, про­изошла на объединенном заседании Политбюро и Президиума ЦКК 27 ноября 1932 г. На заседании рассматривался вопрос о принадлежности Смирнова к "антипартийной группе" (так называемая группа Эйсмонта-Смирнова-Толмачева), а одно из обвинений состояло в том, что Смирнов недостаточно акти­вен, часто находится в отпусках. Прервав объяснения Смир­нова по поводу болезней, Сталин заявил:

"Сталин. Товарищ Смирнов, у нас такое отношение к делу наметилось. Есть одна группа товарищей: берут отпуск на 1,5 месяца и рвутся из отпуска, не могут досидеть до конца. Есть другая группа товарищей, которые едут в отпуск на 8 месяцев, на год, и если не напомнишь несколько раз, они так и не вернутся из отпуска. Первые кряхтят, выбиваются из сил, а вторые гуляют...

Смирнов. Я в их числе?

Сталин. Да, к сожалению.

Смирнов. 36 лет я работал, не уходил ни на один момент...

Сталин. Мы тут кряхтим, тянем тележку, как звери, а дру­гие 3-4 месяца, а то и целый год в отпусках проводят.

Смирнов. Тогда трудно о чем нибудь говорить, когда я и лодырем оказался и саботажником. Все годы на самых тяже­лых постах был, нес по 5-6 должностей.

Сталин. Я не говорю о тех годах, я говорю о последних.

Смирнов. Я год мучаюсь с этой историей (Смирнов говорил о своей болезни. — О.Х)

Сталин. Постышев на днях говорил, что если хочешь от­дохнуть, нужно напакостить партии" .

 

Обличение бюрократизма и разложения в определенной мере отражало наличие реальной проблемы ротации кадров, ограниченных возможностей для выдвижения более энергич­ных и компетентных работников в рамках номенклатурной системы. Многие старые "заслуженные" руководители никог­да не обладали должными знаниями и деловой компетентно­стью, но брали административным напором и до определенной степени самоотверженностью. Однако со временем, развра­щенные властью, многие из них, не приобретая новых знаний и навыков, утрачивали даже свои административные, "рево­люционные" качества. Все больше они предпочитали спокой­ную, материально обеспеченную жизнь, окружали себя серы­ми и подобострастными помощниками, нередко самодурство­вали и до предела злоупотребляли безграничной властью. Все это ставило под угрозу основы системы, которая во многом держалась на административном "энтузиазме" руководящих кадров. Чистка как бы решала эту проблему — открывала путь более молодым и образованным работникам. Смещенные же руководители, как правило, уничтожались физически, ибо в них, обиженных, усматривали питательную' почву для вся­кого рода оппозиций, особенно в условиях обострения обста­новки (например, в случае войны).

Подобные мотивы массовых репрессий вполне прослежи­ваются и применительно к Политбюро. Соратники, даже ближайшие из них, интересовали Сталина главным образом как работники. Недрогнувшей рукой он убрал прежде всего тех деятелей, которые либо фактически отошли от дел в силу про­грессировавших болезней, либо оценивались Сталиным как недостаточно энергичные и бесперспективные работники.

Заслуженный Г.К.Орджоникидзе в 1937 г. был уже на­столько плох физически, что Сталину не составило большого труда довести его до самоубийства. Конечно, он мог бы оста­ваться в высших эшелонах власти определенным символом, скажем, успехов индустриализации (подобно тому, как на правах символа рабочего класса и крестьянства оставался по­луослепший уже перед войной М.И.Калинин), но имел для этого слишком вспыльчивый характер и временами перечил вождю. Косиор и Чубарь (как недостаточно жесткие) вызыва­ли недовольство Москвы во время голода 1932-1933 гг. на Ук­раине. Сталин постоянно подкреплял их в этот период комис­сарами из Москвы (Кагановичем, Молотовым), а затем вооб­ще сменил большую часть верхушки украинского руководст­ва. Чубарь к тому же болел и, по специальным решениям Политбюро, проводил много времени на лечении за границей. О многом свидетельствовало также назначение Косиора в на­чале 1938 г. на декоративную должность председателя Коми­тета советского контроля.

Много лет спустя Молотов утверждал также, что Чубаря Сталин подозревал в "правых" настроениях, потому что тот был связан личными отношениями с Рыковым. "Сталин не мог на Чубаря положиться, никто из нас не мог", — заключал Молотов . Возможно, свою роль сыграло то обстоятельство, что расстрелянные члены Политбюро — Косиор, Чубарь, Постышев — были связаны совместной работой на Украине. Ста­лин всегда подозрительно относился к разного рода группам.

Совсем не нужен был Сталину даже вполне послушный Рудзутак. За несколько лет до своего ареста он фактически прекратил активную деятельность, часто болел и по представ­лению врачей постоянно получал по решению Политбюро длительные отпуска. В 1970-1980-е гг. Молотов рассказывал следующее об обстоятельствах ареста Рудзутака: "Он до опре­деленного времени был неплохой товарищ... Неплохо вел себя на каторге и этим, так сказать, поддерживал свой авторитет. Но к концу жизни — у меня такое впечатление сложилось, когда он был у меня уже замом, он немного уже занимался самоублаготворением. Настоящей борьбы, как революционер, уже не вел. А в этот период это имело большое значение.

Склонен был к отдыху. Особой такой активностью и углубле­нием в работе не отличался... Он так в сторонке был, в сторон­ке. Со своими людьми, которые тоже любят отдыхать. И ниче­го не давал такого нового, что могло помогать партии. Пони­мали, был на каторге, хочет отдохнуть, не придирались к не­му, ну, отдыхай, пожалуйста. Обывательщиной такой увле­кался — посидеть, закусить с приятелями, побыть в компании — неплохой компаньон. Но все это можно до поры до време­ни... Трудно сказать, на чем он погорел, но я думаю, на том, что вот компания у него была такая, где беспартийные концы были, бог знает какие. Чекисты, видимо, все это наблюдали и докладывали..."87. Эти объяснения Молотова, кстати, в значи­тельной мере перекликаются с некоторыми официальными оценками конца 30-х годов. В разгар репрессий, 3 февраля 1938 г., Политбюро утвердило, например, совместное поста­новление ЦК ВКП(б) и СНК СССР, ограничивающее разме­ры дач ответственных работников "ввиду того, что... ряд аре­стованных заговорщиков (Рудзутак, Розенгольц, Антипов, Межлаук, Карахан, Ягода и др.) понастроили себе грандиоз­ные дачи-дворцы в 15-20 и больше комнат, где они роскошест­вовали и тратили народные деньги, демонстрируя этим свое полное бытовое разложение и перерождение".

В общем, из старых членов Политбюро неизменно сохраня­ли свои позиции, несмотря на многие притеснения, такие "трудоголики", как Каганович и Молотов, или такие символи­ческие фигуры, как Калинин. Уничтожив "ненужных" членов Политбюро, Сталин пополнил высшее руководство партии, так же, как и слой номенклатурных работников в целом, но­выми людьми, которых считал полезными для дела и рассмат­ривал в качестве потенциальных преемников (и соперников) старой гвардии на ключевых партийно-государственных по­стах.

 

 

Примечания.

 

1.  Getty J.A. The Origins of the Great Purges; Rittersporn G.T. Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Polital Conflicts in the USSR, 1933-1953. Philadelphia, 1991; Stalinist Terror. New Perspectives.

2. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ. Т. 1. М., 1989. С. 76.

3. Труд. 1992. 4 июня.

4. Там же.

5. Данные частично опубликованы: Московские новости. 1992.21 июня; См. также РЦХИДНИ, особые протоколы заседаний Политбюро за 1937-1938 гг.

6. Московские новости. 1992. 21 июня; Источник. 1995. № 1. С. 125.

7. Бугай Н.Ф. Выселение советских корейцев с Дальнего Востока // Воп­росы истории. 1994. № 5. С. 144.

8. Московские новости. 1992. 21 июня.

9. Подсчитано по: РЦХИДНИ, особые протоколы заседаний Политбюро.

10.  Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 39. Всего в эти 383 списка, которые удалось выявить в архивах (возможно, списков было больше), были включены 44 тысячи партийных, военных и хозяйственных руководителей. 39 тыс. из них были приговорены к расстрелу. Члены Полит­бюро голосовали за утверждение списков, ставя на них свои подписи (Источ­ник. 1995. № 1.С. 124).

11. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 58.

12.  Исторический архив. 1994. № 2. С. 41. Согласно справке комиссии. Президиума ЦК КПСС под руководством Н.М.Шверника, составленной в начале 1963 г., в 1937-1938 гг. было арестовано 1.372.392 человека, из них 681.692 человека расстреляно (Источник. 1995. № 1. С. 120).

13. Исторический архив. 1992. № 1. С. 125-128. Подробнее о восстановле­нии обычного порядка судопроизводства в 1939 г. см.: Solomon P.H. Soviet Criminal Justice and the Great Terror. P. 408-412.

14.  Наиболее известны работы на эту тему американского советолога З.Бжезинского. В советской литературе периода перестройки наибольшую известность этот тезис получил в виде формулы Г.Х.Попова о "подсистеме страха" из его известной статьи о книге А. Бека "Новое назначение".

15. Вопросы истории. 1993. № 6. С. 5-6.

16. Там же. С. 27.

17. Там же. С. 25.

18. Там же. 1993. № 5. С. 4-5, 15. Об активизации духовенства в Казах­стане говорил секретарь республиканской партийной организации Мирзоян (Там же. С. 21-22).

19.  Поляков Ю.А., Жиромская В.Б., Киселев И.Н. Полвека молчания (Всесоюзная перепись населения 1937 г.)// Социологические исследования. 1990. №7. С. 69.

20. Вопросы истории. 1995. № 5-6. С. 10-11.

21. Там же. 1995. №8. С. 16.

22. Там же. С. 22.

23. Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 390, 391, 416.

24. Вопросы истории. 1995. № 3. С. 13-14.

25. Там же. С. 12.

26. Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. С. 74-90; Khlevnyuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Soviet History, 1917-53. P. 158-176.

27. Conquest R. The Great Terror. P. 14.

28. Султанбеков Б. Николай Ежов // Татарстан. 1992. № 1. С. 30.

29. Литературная газета. 1990. 22 августа. С. 6.

30. Ларина (Бухарина) A.M. Незабываемое. С. 270.

31. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 805. Л. 16.

32. См.: Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме. С. 320.

33.  Thurston R. The Stakhanovite Movement: The Backrground to the Great Terror in the Factories, 1935-1938 // Stalinist Terror. P. 159-160.

34. РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 114.Д. 332.Л. 150-151.

35. Там же. Л. 4, 20.

36. Там же. Д. 353. Л. 37; Д. 351. Л. 14.

37. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 153-154.

38.  19 сентября 1935 г. Политбюро приняло решение о предоставлении Ежову с 1 октября двухмесячного отпуска и направлении его в сопровождении жены за границу для лечения. На эти цели было ассигновано 3 тыс. руб. в инвалюте. Рассылая постановление для голосования, Каганович сделал на проекте приписку: "Членам ПБ. От т. Сталина в письме к т. Ежову было указано о необходимости пойти ему в отпуск" (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1079. Л. 63).

39. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 178-180.

40. Там же. С. 244-245.

41. Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. М., 1995. С. 163.

42. Ларина (Бухарина) A.M. Незабываемое. С. 269-270.

43.  Некрасов В.Ф. Тринадцать "железных" наркомов. История НКВД-МВД от А.И.Рыкова до Н.А.Щелокова. 1917-1982. М., 1995.С.211.

44.  РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1163. Л. 71 (решение о назначении Грибова и Тимошенко было принято Политбюро на следующий день, 3 сен­тября).

45. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 291.

46. Вопросы истории. 1992. № 1. С. 57.

47. Центр хранения современной документации. Ф. 89. Перечень 48. Д. 2, 3,7,9, 11, 12, 15, 16, 17,20.

48. Известия. 1992. 10 июня. С. 7.

49. Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 78.

50. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 159.

51. Султанбеков Б. Николай Ежов // Татарстан. 1992. № 2. С. 28. Наблю­дения по поводу этих событий см. также: Getty J.A. Origins of the Great Purges. P. 185.

52. РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 3. Д. 998. Л. 21.

53. Там же. Л. 37, 40, 41.

54. Там же. Оп. 3. Д. 1002. Л. 37; Оп. 163. Д. 1200. Л. 1.

55. Там же. Оп. 3. Д. 1002. Л. 51; Д. 1003. Л. 11, 13, 17.

56. Вопросы истории. 1992. № 2-3. С. 87.

57. Исторический архив. 1992. № 1. С. 125-128.

58. Там же. 1995. № 5-6. С. 25.

59. Там же. С. 129-130.

60. Там же. С. 131.

61. Военно-исторический журнал. 1993. № 7. С. 50.

62. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 983. Л. 110-112.

63. Вопросы истории. 1995. № 7. С. 19.

64. Там же (данные из выступления нового секретаря Киевского обкома Кудрявцева на февральско-мартовском пленуме 1937 г.).

65. Большевик. 1937. № 7. С. 24.

66. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 34.

67. Там же. С. 63-64.

68. Вопросы истории. 1995. № 5-6. С. 4.

69. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 989. Л. 9.

70. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 164.

71. Постышев Л. Из уходящего прошлого // Факел. Историко-революци­онный альманах. М., 1989. С. 203.

72. Там же. С. 203-204.

73. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1180. Л. 57-59.

74. Там же. Оп. 3. Д. 994. Л. 55.

75. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 166.

76. Там же. С. 166-167.

77. Вопросы истории. 1992. № 4-5. С. 24, 36; № 6-7. С. 3.

78. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 167.

79. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 996. Л. 17-18.

80. Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925-1936 гг. С. 196-197.

81. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 35-37.

82. Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925-1936 гг. С. 241.

83. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 167.

84. Там же. С. 168.

85. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1010. Л. 258-259.

86. Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 413-414.

87. Там же. С. 411-412.

88. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 995, Л. 17.

 

Главная страница