О ситуации в России
  Главная страница

Глава4

Глава4

 

1935-1936 годы: ТЕРРОР И  "УМИРОТВОРЕНИЕ"

 

 

 

Уже много лет по поводу причастности Сталина к убийству Кирова ведутся споры. Но до сих пор сторонники двух крайних точек зрения — и те, кто убежден, что именно Сталин был орга­низатором этого преступления, и те, кто отрицает это, — не располагают фактами, при помощи которых можно было бы окончательно прояснить вопрос. Скорее всего, таких фактов и не существует. Политические убийства готовятся в строжайшей тайне, и приказы о них не оформляются на бланке с печатью. Но одно можно утверждать твердо: Сталин в полной мере использо­вал выстрел в Смольном для собственных политических целей, прежде всего, как повод для окончательной расправы с бывшими политическими противниками — лидерами и участниками оп­позиций 20-х—начала 30-х годов. Всех их на протяжении 1935-1938 гг. обвиняли в террористической деятельности, прежде все­го, в подготовке и осуществлении убийства Кирова.

Став исходной точкой процесса уничтожения бывших оппо­зиционеров и новой волны чисток в партии, убийство Кирова, однако, не привело к немедленным широкомасштабным репрес­сивным акциям. Прошло еще почти два года, прежде чем массо­вый террор достиг своего максимального уровня. В 1935-1936 гг. наблюдалось сосуществование двух политических тенденций: попытки продолжения "умеренной" линии и умиротворения об­щества и укрепление жесткого курса. Каждая из этих тенденций имела вполне определенные очертания и реально осуществля­лась на практике. Таким образом, период от убийства Кирова до начала массовых репрессивных акций 1937-1938 гг. также пред­ставляет значительный интерес для наблюдений по поводу коле­баний "генеральной линии", логики решений высшего руковод­ства, соотношения сил и тенденций в Политбюро.

 

 

1. После убийства Кирова

 

В первые месяцы после убийства Кирова всплеск государ­ственного террора, казалось, безвозвратно поглотил все "умеренные" начинания предшествующего периода. Уже через не­сколько часов после известия о событиях в Ленинграде Сталин собственноручно подготовил постановление ЦИК СССР, по­лучившее название "закон от 1 декабря". Этот чрезвычайный акт, введенный в действие фактически единоличным решени­ем Сталина (Политбюро его формально одобрило только 3 декабря)' предписывал заканчивать следствие по делам о тер­рористических актах в десятидневный срок, обвинительное заключение вручать обвиняемым лишь за сутки до рассмотре­ния дела в суде, слушать дела без участия сторон, не допус­кать кассационных обжалований и ходатайств о помилова­нии, а приговоры о расстреле приводить в исполнение немед­ленно после их оглашения. Этот закон означал коренной раз­рыв с порядками судопроизводства и контроля за приговорами к расстрелу, утвердившимися в предшествующий период. Нормы закона от 1 декабря были оптимальными для проведе­ния широких террористических акций, а поэтому особенно активно использовались в 1937-1938 гг.

Несмотря на возражения НКВД, Сталин приказал разра­батывать "зиновьевский след", обвинил в убийстве Кирова своих бывших политических противников — Л.Б.Каменева, Г.Е.Зиновьева и их сторонников. Как показали последующие события, это имело далеко идущие последствия. Постепенно, начиная с 1935 г. все участники бывших оппозиций были об­винены в терроризме. Через несколько дней после убийства Кирова начались аресты бывших сторонников зиновьевской оппозиции. 16 декабря были арестованы Каменев и Зиновьев. 28-29 декабря в Ленинграде выездная сессия Военной колле­гии Верховного суда СССР приговорила к расстрелу 14 чело­век, непосредственно обвиненных в организации убийства Кирова. В приговоре утверждалось, что все они, включая убийцу Николаева, были "активными участниками зиновьев­ской антисоветской группы в Ленинграде" и спустя несколько лет, потеряв надежду на поддержку масс, организовали "под­польную террористическую контрреволюционную группу", во главе которой стоял так называемый "ленинградский центр". 9 января 1935 г. в Особом совещании при НКВД СССР рассматривалось уголовное дело мифической "ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других". По нему проходило 77 человек, в том числе видные деятели партии. Все они были осуждены на разные сроки тюрьмы и ссылки2. Еще через неделю, 16 января, от 5 до 10 лет заключения получили 19 человек, проходивших по де­лу так называемого "московского центра" во главе с Зиновьевым и Каменевым 3. Все эти процессы были грубо сфабрикова­ны. Никаких доказательств причастности бывших оппозицио­неров к убийце Кирова Николаеву не существовало. Сталин расправился со старыми политическими соперниками, обви­нив их в преступлениях, которые они не совершали.

Сразу после осуждения Зиновьева и Каменева при личном участии Сталина было подготовлено и разослано на места за­крытое письмо ЦК ВКП(б) "Уроки событий, связанных с зло­дейским убийством тов. Кирова". В нем категорически утвер­ждалось, что террористический акт против Кирова был подго­товлен ленинградской группой зиновьевцев, именовавшей се­бя "ленинградским центром". Их идейным вдохновителем объявлялся "московский центр" зиновьевцев, во главе которо­го стояли якобы Каменев и Зиновьев. Оба этих "центра" были объявлены в письме "по сути дела замаскированной формой белогвардейской организации, вполне заслуживающей того, чтобы с ее членами обращались, как с белогвардейцами"4.

Обрушив основной удар против зиновьевцев, Сталин тем не менее напомнил в письме, что в истории партии существо­вали и другие "антипартийные группировки": "троцкисты", "демократические централисты", "рабочая оппозиция", "пра­вые уклонисты", "праволевацкие уроды". Так были названы адреса, по которым предстояло разыскивать "врагов" и "вреди­телей" в будущем. Местные органы должны были поставить под подозрение всех коммунистов, кто когда-либо выступал против сталинского руководства, проявлял малейшее инако­мыслие.

Все эти установки не остались лишь призывами, а активно претворялись в жизнь. 26 января 1935 г. Сталин подписал постановление Политбюро о высылке из Ленинграда на север Сибири и в Якутию сроком на три-четыре года 663 бывших сторонников Зиновьева. Еще одна группа бывших оппозицио­неров (325 человек) в партийном порядке переводилась из Ленинграда на работу в другие районы5. Аналогичные опера­ции готовились повсеместно. Так, 17 января 1935 г. Политбю­ро ЦК компартии Украины поручило секретариату разрабо­тать вопрос о переброске бывших активных троцкистов и зи­новьевцев из крупных промышленных центров (Донбасса, Харькова, Днепропетровска, Киева, Одессы), разработать ма­териалы по делам исключенных из партии во время чистки, составить списки изгнанных из ВКП(б) в 1926-1928 гг. за при­надлежность "к троцкистскому и троцкистско-зиновьевскому блоку"6. Такие списки, судя по документам, составлялись во всех регионах и в дальнейшем на их основе производились аресты.

Как и следовало ожидать, удар, направленный первона­чально против бывших сторонников Зиновьева и Каменева, обрушился вскоре и на представителей других оппозицион­ных в прошлом групп. Так, в марте-апреле 1935 г. в Москве Особым совещанием при НКВД СССР ряд известных деятелей партии (А.Г.Шляпников, С.П.Медведев, С.И.Масленников и др.) были осуждены по сфальсифицированному делу так на­зываемой "московской контрреволюционной организации — группы "рабочей оппозиции"". Фактически они пострадали за то, что в 1921 г. во время дискуссии по материалам X съезда партии поддерживали платформу "рабочей оппозиции" 7.

Непосредственным продолжением репрессивного курса против бывших оппозиционеров было так называемое "крем­левское дело". В январе-апреле 1935 г. органы НКВД аресто­вали группу служащих правительственных учреждений, рас­положенных в Кремле (уборщиц, библиотекарей, сотрудни­ков секретариата Президиума ЦИК, управления коменданта Кремля и т.д.). Их обвинили в создании террористической группы, готовившей покушения на руководителей государст­ва и, в первую очередь, на Сталина. Поскольку среди аресто­ванных находились родственники Л.Б.Каменева, его объяви­ли одним из вдохновителей заговора".

В связи с "кремлевским делом" 3 марта 1935 г. Политбюро приняло решение об освобождении от обязанностей секретаря ЦИК СССР А.С.Енукидзе. (Его обвиняли в покровительстве террористам.) Это повлекло другие перестановки в руководст­ве государства. В тот же день секретарем ЦИК СССР был утвержден А.И.Акулов, занимавший пост прокурора СССР, а прокурором стал его первый заместитель А.Я.Вышинский 9.

Волна террора, организованного сразу же после убийства Кирова, захватила не только членов партии и бывших оппози­ционеров. 25 декабря 1934 г. Политбюро санкционировало (по просьбе ЦК компартии Азербайджана) "высылку из Азербай­джана в административном порядке в концлагеря с конфиска­цией имущества 87 семейств кулаков, злостных антисовет­ских элементов, в прошлом владельцев крупных капитали­стических предприятий, беглых кулаков из других районов Союза" 10. 27 декабря 1934 г. аналогичное решение было при­нято по Украине. Политбюро утвердило акцию переселения из западных приграничных районов республики в восточные ее районы нескольких тысяч хозяйств "ненадежного элемен­та", а также обязало НКВД "выслать в порядке репрессии с западных приграничных районов 2000 антисоветских се­мейств"11. Так называемый "социально чуждый элемент" — уцелевших представителей дворянства, буржуазии и т. д. -выселяли в массовом порядке из Москвы и Ленинграда. 15 марта 1935 г. Политбюро утвердило "Мероприятия по усиле­нию охраны границ Ленинградской области и Карельской АССР". Они предусматривали выселение всего "неблагона­дежного элемента из пограничных районов Ленинградской об­ласти и Карельской АССР в районы Казахстана и Западной Сибири". Осуществление этой акции поручалось новому сек­ретарю ленинградского обкома А.А.Жданову и новому на­чальнику управления НКВД по Ленинградской области Л. М .Ваковскому12.

Повсеместно раскрывались всевозможные "контрреволю­ционные" и "террористические" заговоры. По подсчетам В.Маслова и Н.Чистякова, только в декабре 1934 г. по закону от 1 декабря было репрессировано 6501 человек13.

Настроения Сталина и других руководителей партии в этот период отражали обстоятельства принятия постановления ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. "О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних", которое стало до­стойным продолжением закона от 1 декабря 1934 г. 19 марта 1935 г. Ворошилов направил на имя Сталина, Молотова и Ка­линина письмо, в котором говорилось: "Посылаю вырезку из газеты "Рабочая Москва" за № 61 от 15.111. 35 г., иллюстриру­ющую, с одной стороны, те чудовищные формы, в которые у нас в Москве выливается хулиганство подростков, а, с другой - почти благодушное отношение судебных органов к этим фактам (смягчение приговоров наполовину и т.д.)14.

Тов. Буль (Л.Д.Вуль — начальник управления милиции по Москве и Московской области. — О.Х.), с которым я разгова­ривал по телефону по этому поводу, сообщил, что случай этот не только не единичен, но что у него зарегистрировано до 3000 злостных хулиганов-подростков, из которых около 800 бес­спорных бандитов, способных на все. В среднем он арестовы­вает до 100 хулиганствующих и беспризорных в день, которых не знает куда девать (никто их не хочет принимать). Не далее как вчера 9-ти летним мальчиком ножом ранен 13-ти летний сын зам. прокурора Москвы т. Кобленца.

...Не только Вуль, но также Хрущев, Булганин и Ягода заявляют, что они не имеют никакой возможности размещать беспризорных из-за отсутствия детдомов, а, следовательно, и бороться с этой болячкой.

Думаю, что ЦК должен обязать НКВД организовать раз­мещение не только беспризорных, но и безнадзорных детей немедленно и тем обезопасить столицу от все возрастающего "детского" хулиганства. Что касается данного случая, то я не понимаю, почему этих мерзавцев не расстрелять. Неужели нужно ждать пока они вырастут еще в больших разбойни­ков?"15

Скорее всего, под влиянием этого обращения Молотов (не­сомненно, согласовав вопрос со Сталиным) дал поручение но­вому прокурору СССР Вышинскому подготовить проект по­становления о борьбе с преступностью несовершеннолетних. 29 марта Вышинский представил на имя Молотова проект по­становления, который затем был вынесен на рассмотрение Политбюро. Сталин проявил к проекту большой интерес и внес в него значительную правку принципиального характе­ра. Вариант Вышинского отличался определенной умеренно­стью и обтекаемостью формулировок. Его первый пункт гла­сил: "К несовершеннолетним, уличенным в совершении сис­тематических краж, в причинении насилия, телесных по­вреждений, увечий и т. п., применять, по усмотрению суда, как меры медико-педагогического воздействия, так и меры уголовного наказания". Сталина такие формулировки не удовлетворили, и он внес в текст изменения, после которых первый пункт звучал так: "К несовершеннолетним, начиная с 12-летнего возраста, уличенным в совершении краж, в причи­нении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или в попытке к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания"16. Именно в та­ком виде постановление было утверждено Политбюро и 8 ап­реля 1935 г. опубликовано в газетах.

20 апреля 1935 г. Политбюро утвердило секретное разъяс­нение органам суда и прокуратуры о том, что к числу мер уголовного наказания, предусмотренных законом от 7 апреля по отношению к несовершеннолетним, начиная с 12-летнего возраста, "относится также и высшая мера уголовного наказа­ния (расстрел)". Соответственно были отменены старые поло­жения уголовного кодекса, запрещавшие применять расстрел к лицам, не достигшим 18-летнего возраста 17.

Продолжением государственно-террористических акций начала 1935 г. была так называемая проверка партийных до­кументов. Инициатором ее проведения вновь был Сталин. В мае 1935 г. под его диктовку подготовили и разослали на места письмо ЦК ВКП (б) о беспорядках в учете, выдаче и хранении партийных документов. В письме выдвигалось требование навести порядок в партийном хозяйстве и исключить возмож­ность проникновения в партию чуждых элементов. Формаль­но намеченное мероприятие предполагало проверку наличия и подлинности партийных билетов и учетных карточек. Одна­ко фактически проверка, проходившая в мае-декабре 1935 г., представляла собой чистку с применением арестов.

Проведением проверки занимались партийные органы со­вместно с НКВД. О характере их взаимодействия свидетельст­вовали доклады руководителей республиканских НКВД и об­ластных управлений НКВД, которые приходили в Москву на имя руководившего чисткой Ежова. "В соответствии с дирек­тивами НКВД СССР, —докладывали, например, руководите­ли НКВД Белоруссии, — были даны специальные указания местным органам НКВД о пересмотре имеющихся материалов в отношении членов партии, проходивших по разным делам, по заявлениям рабочих, колхозников и по групповым аген­турным делам... Все эти данные было предложено передать соответствующим партийным организациям и во всех случа­ях, когда будут разоблачены явные враги и подозрительные, немедленно арестовывать их, и следствием устанавливать пу­ти и каналы прихода этих людей в партию и практическое использование ими своего пребывания в партии в контррево­люционных и шпионских целях"18. НКВД Украины за не­сколько месяцев, в течение которых проводилась проверка, предоставил партийным органам досье на 17368, управления НКВД по Ивановской области — на 3580, по Западной обла­сти — на 3233 коммунистов19. В свою очередь, партийные органы передавали в НКВД данные на исключенных в ходе проверки из партии. Чекисты брали их на учет, вели за ними агентурное наблюдение. Многие из исключенных были аре­стованы. Как сообщил Ежов на пленуме ЦК в конце декабря 1935 г., по неполным данным на 1 декабря 1935 г., в связи с исключением из партии было арестовано 15.218 "врагов" и разоблачено свыше ста "вражеских организаций и групп"20. На совещании по итогам проверки партдокументов, прохо­дившем 25 января 1936 г. в отделе организационно-партий­ных органов ЦК ВКП(б), Ежов предупредил, что "чистка" не завершена и среди исключенных из партии остались "враги", все еще не привлеченные к судебной ответственности. "...Мы должны вести соответствующую работу и тут надо обязать первых секретарей крайкомов, чтобы они связались с органа­ми НКВД и дали нам персональный список, кого надо в адми­нистративном порядке высылать из края немедленно", — го­ворил Ежов21.

Всего за время кампании проверки было отобрано почти 250 тыс. партийных билетов.

Карательные акции по "очистке" страны от "социально чуждых" и "антисоветских элементов", проведенные в декабре 1934—начале 1935 гг., в значительной мере походили на те операции, которые были организованы два года спустя и стали прологом "большого террора". Однако в 1935 г. такие акции были постепенно свернуты. Продолжавшиеся репрессии каса­лись преимущественно членов партии, главным образом тех, кто имел отношение к прошлым оппозициям. По отношению же к широким массам власти явно демонстрировали стремле­ние к "примирению", готовность простить и забыть прежние "преступления". В 1935 г. продолжалась политика "умиротво­рения" общества, предпринимались попытки преодолеть ост­рейшие социальные противоречия, порожденные предшеству­ющими "раскулачиваниями", борьбой с "вредителями" и "со­циальными чужаками".

Уже 31 января 1935 г., в самый разгар репрессий, Полит­бюро, по предложению Сталина, приняло принципиальное решение о внесении существенных изменений в конституцию, в частности, в избирательную систему. Через несколько дней о намерении советского руководства изменить избирательную систему ("в смысле замены не вполне равных выборов равны­ми, многостепенных — прямыми, открытых — закрытыми") сообщили газеты. Затем этот вопрос обсуждался на VII съезде Советов и стал объектом широкой пропагандистской кампа­нии.

Обещая новую конституцию, сулившую предоставление полноценных гражданских прав многим "бывшим" и "соци­ально чуждым", правительство предпринимало также некото­рые вполне конкретные акции по "умиротворению" общества, реально облегчавшие положение миллионов людей.

Важным шагом на пути "умиротворения" было постановле­ние СНК СССР и ЦК ВКП(б) "О порядке производства аре­стов", принятое 17 июня 1935 г. Более радикальное, чем зна­менитая инструкция от 8 мая 1933 г., постановление предус­матривало, что "аресты по всем без исключения делам органы НКВД впредь могут производить лишь с согласия соответству­ющего прокурора", а также устанавливало сложный порядок согласования арестов руководящих работников, специалистов и членов партии с руководителями наркоматов, ведомств и партийных комитетов. Разрешения на аресты руководящих работников союзных и республиканских наркоматов, а также состоящих на службе в учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей научных учреждений давались по согласованию с соответствующим наркомом; раз­решения на аресты членов и кандидатов ВКП (б) — по согласо­ванию с секретарями районных, краевых, областных комите­тов, ЦК нацкомпартий, а коммунистов, занимавших руково­дящие должности в наркоматах СССР, — по получении согла­сия председателя Комиссии партийного контроля и т.д. Но­вые порядки несколько осложняли работу НКВД и создавали хоть какую-то гарантию от массового произвола. Не случай­но, в 1937-1938 гг. это постановление было фактически отме­нено.

26 июля 1935 г. Политбюро приняло решение, касающееся судьбы значительной части крестьянства: "О снятии судимо­сти с колхозников" (оно было оформлено как постановление СНК и ЦИК СССР от 29 июля). Постановление предписывало "снять судимость с колхозников, осужденных к лишению сво­боды на сроки не свыше 5 лет, либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывших данное им наказание или до­срочно освобожденных до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличными". Действие постановления не распрост­ранялось на осужденных за контрреволюционные преступле­ния, на осужденных по всем преступлениям на сроки свыше 5 лет лишения свободы, на рецидивистов и т.д., однако, и без этого оно затрагивало интересы сотен тысяч крестьян. Снятие судимости, согласно постановлению, освобождало крестьян от всех правоограничений, связанных с нею. Для проведения по­становления в жизнь в районах, краях, областях и союзных республиках, не имевших краевого и областного деления, со­здавались комиссии в составе прокурора, председателя суда, начальника управления НКВД, во главе с председателем соот­ветствующего исполкома. Работу по снятию судимости с кол­хозников предполагалось закончить к 1 ноября 1935 г.23

Как обычно, в срок решение выполнено не было. На 5 де­кабря 1935 г., как сообщал в Политбюро прокурор СССР А.Я.Вышинский, по СССР судимость была снята со 125192 колхозников, в то время как только в одной Челябинской об­ласти подлежало рассмотрению 40 тыс. дел. По предложению Вышинского, Политбюро продлило сроки проведения мероп­риятия до 1 марта 1936 г. 25 апреля 1936 г. в очередной докладной на имя Сталина, Калинина и Молотова Вышин­ский подвел итоги кампании. Он сообщил, что с 29 июля 1935 г. по 1 марта 1936 г. по СССР судимость была снята с 556790 колхозников (кроме этого, 212199 колхозников были осво­бождены от судимости в 1934 г. на Украине по решению пра­вительства республики). Несмотря на столь значительные ре­зультаты, Вышинский предложил дополнительно проверить те регионы страны, где наблюдался высокий процент отказов в снятии судимости. Политбюро утвердило это предложение . Одновременно с кампанией по снятию судимости с колхоз­ников проводилось широкомасштабное освобождение из за­ключения, а также снятие судимости и всех связанных с ней правоограничений с должностных лиц, осужденных в 1932-1934 гг. за "саботаж хлебозаготовок" и выпуск денежных сур­рогатов (местных трудовых займов, бонн и т.п.). 10 августа

1935  г. Политбюро утвердило постановление ЦИК по этому поводу. Необходимость освобождения из заключения и снятия судимости с этой категории осужденных объяснялись в поста­новлении тем, "что совершенные указанными выше должно­стными лицами преступления не были связаны с какими-либо корыстными мотивами и являлись в подавляющем большин­стве случаев результатом неправильного понимания осужден­ными своих служебных обязанностей"26. Как сообщал 10 де­кабря 1935 г. в правительство и ЦК ВКП(б) Вышинский, в соответствии с решением об амнистии должностных лиц по предварительным данным было освобождено от наказания 54 тыс. и представлено к освобождению более 24 тыс. человек   .

В конце 1935 г. дошла очередь до пересмотра дел осужден­ных по известному закону от 7 августа 1932 г. Поскольку этот закон был чрезвычайно жестоким, правительство уже через несколько месяцев после его издания пыталось ввести некото­рые ограничения на его применение. Постановление Полит­бюро от 1 февраля 1933 г. и изданное на его основе постанов­ление Президиума ЦИК от 27 марта 1933 г. требовали прекра­тить практику привлечения к суду по закону от 7 августа "лиц, виновных в мелких единичных кражах общественной собственности, или трудящихся, совершивших кражи из нуж­ды, по несознательности и при наличии других смягчающих обстоятельств". 11 декабря 1935 г. Вышинский обратился в ЦК, СНК и ЦИК с запиской, в которой утверждал, что эти требования не выполняются и предлагал принять новое реше­ние, на этот раз о пересмотре дел осужденных по закону от 7 августа. Вопрос рассматривался членами Политбюро 15 янва­ря 1936 г. Сталин согласился с доводами Вышинского и поста­вил на его записке резолюцию: "За (постановление не опубли­ковывать)"28. В подписанном 16 января постановлении ЦИК и СНК СССР "О проверке дел лиц, осужденных по постановлению ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. "Об охране иму­щества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственно­сти"" Верховному суду, Прокуратуре и НКВД поручалось проверить правильность применения постановления от 7 авгу­ста в отношении всех лиц, осужденных до 1 января 1935 г. Специальные комиссии должны были проверить приговоры на предмет соответствия постановлению Президиума ЦИК от 27 марта 1933 г. Комиссии могли ставить вопрос о сокращении срока заключения, а также о досрочном освобождении. Пере­смотр дел предстояло провести в шестимесячный срок.

Шесть месяцев спустя, 20 июля 1936 г., Вышинский доло­жил Сталину, Молотову и Калинину, что пересмотр дел на основании постановления от 16 января 1936 г. завершен. Всего было проверено более 115 тыс. дел и более чем в 91 тыс. случа­ях применение закона от 7 августа признано неправильным. В связи со снижением мер наказания из заключения были осво­бождены 37425 человек (32 процента всех проверенных)29.

Кампании по пересмотру дел, освобождения из заключе­ния и амнистии свидетельствовали о намерении режима "при­мириться" с теми слоями населения, которые, хотя и были "социально близкими", но в силу всеобщности террора попали под его удар. Среди всех репрессированных они составляли меньшинство. Гораздо большую проблему для власти пред­ставляли "социально чуждые элементы", в число которых вхо­дили высланные "кулаки", казачество, представители правя­щих до революции классов и т.д. Все они относились к катего­рии так называемых "лишенцев", — подвергались репресси­ям, дискриминации и были лишены основных гражданских прав. Эта категория населения была достаточно многочислен­ной. Например, только ссыльных крестьян ("раскулаченных" с семьями) весной 1935 г. насчитывалось более миллиона (445 тыс. были заняты в сельхозартелях и 640 тыс. в промышленно­сти — на золотодобыче, на лесозаготовках, в строительстве и т.д.)30. Дополнительные сложности для правительства созда­вало то обстоятельство, что совершеннолетними становились миллионы детей "лишенцев", носившие клеймо граждан­ской неполноценности в силу происхождения. Это не только противоречило провозглашаемым официальной пропагандой лозунгам о коренном изменении социальной структуры обще­ства и грядущей в связи с этим демократизацией конституци­онных норм, но грозило постоянным "воспроизводством" "со­циально чуждых" слоев населения.

Осознавая необходимость перемен в этой сфере, сталин­ское руководство постепенно восстанавливало "лишенцев" в правах, хотя проводилась эта политика медленно и непосле­довательно. Особенно наглядно эта непоследовательность проявлялась по отношению к трудпоселенцам — ссыльным крестьянам. В 1935-1936 гг. истекал установленный законом пятилетний срок высылки сотен тысяч "кулаков", репрессиро­ванных в первый период коллективизации (в 1930-1931 гг.), а поэтому особенно остро встал вопрос об их дальнейшей судьбе. Опыт восстановления части бывших "кулаков" в правах в предшествующие годы показывал, что большинство из них предпочитали покидать места ссылки. Поэтому по предложе­нию руководства НКВД восстановление в правах ссыльных крестьян, широко проводившееся с 1935 г., сопровождалось запретом на отъезд из мест ссылки31. Таким образом, основ­ная масса бывших "кулаков" получала лишь формальные "гражданские права". Хотя, учитывая характер режима, — это было немаловажным "достижением".

Сигналом к новой шумной демонстрации "примирения" с "социально чуждыми элементами" была политическая сцен­ка, разыгранная Сталиным на совещании комбайнеров в са­мом начале декабря 1935 г. Когда башкирский колхозник А.Гильба заявил с трибуны совещания: "Хотя я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян и за построение социализма", Сталин бросил ставшую знаменитой фразу: "Сын за отца не отвечает"32. Последующие акции по­казали, что растиражированный пропагандой сталинский "афоризм" появился не случайно. Сталин обозначил, что яв­ляется автором тех послаблений, которые в последующие ме­сяцы получили сотни тысяч "социально чуждых".

23 декабря 1935 г. Политбюро (а затем и Совнарком) одоб­рили подготовленный прокурором СССР А.Я.Вышинским и наркомом внутренних дел Г.Г.Ягодой циркуляр об использо­вании на работе лиц, высланных и сосланных в администра­тивном порядке, и приеме их детей в учебные заведения. Цир­куляр, отправленный руководителям управлений НКВД и прокурорам на места, разрешал использовать по специально­сти в учреждениях и на предприятиях (кроме оборонных) ин­женеров, техников, врачей, агрономов, бухгалтеров и пр., со­сланных в административном порядке по постановлению Осо­бого совещания при НКВД, а также квалифицированных ра­бочих (за исключением тех случаев, когда Особое совещание специально запрещало использование по специальности). На­учные работники получали право работать по своей специальности в местах ссылки или высылки в том случае, "если они высланы или сосланы из столиц, промышленных пунктов и пограничной полосы в порядке очистки этих местностей от социально-опасных элементов". Дети, "высланные или со­сланные как иждивенцы своих родителей", подлежали "при­ему в учебные заведения по месту ссылки или высылки в по­рядке перевода"33. Несмотря на то, что во многих случаях этот циркуляр имел чисто декларативное значение (в отдаленных районах просто не существовало необходимых рабочих мест), он в определенной степени облегчил положение многих ссыльных и высланных.

Такое же значение, несмотря на явную декларативность по отношению ко многим категориям "социально чуждых", име­ло постановление ЦИК и СНК СССР о новых правилах при­ема в высшие учебные заведения и техникумы (судя по визе, проект постановления был подготовлен Вышинским), утверж­денное Политбюро 29 декабря 1935 г. Если раньше прием в высшие учебные заведения и техникумы "детей нетрудящих­ся и лиц, лишенных избирательных прав", не допускался, то по новому закону все ограничения при приеме, "связанные с социальным происхождением лиц, поступающих в эти учеб­ные заведения, или с ограничением в правах их родителей" отменялись34. Ссыльная молодежь в большинстве своем не могла воспользоваться этим законом, так как не имела права выезда из ссылки, но некоторые категории "социально чуж­дой" молодежи приобрели новые перспективы.

Несмотря на общую жесткую линию в отношении права выезда ссыльных из мест ссылки, в некоторых случаях прави­тельство разрешало ссыльной и высланной молодежи относи­тельно свободное передвижение по стране или в отдельных регионах.

27 января 1935 г. группа молодежи, высланной с родителя­ми из Ленинграда в Уфу, обратилась с телеграммой на имя Сталина, Молотова и Ягоды. "Мы, нижеподписавшиеся юно­ши и девушки в возрасте от 18 до 25 лет, высланные из Ленин­града за социальное прошлое родителей или родственников, находясь в крайне тяжелом положении, — говорилось в теле­грамме, — обращаемся к Вам с просьбой снять с нас незаслу­женное наказание — административную высылку, восстано­вить во всех гражданских правах и разрешить проживание на всей территории Союза. Не можем отвечать за социальное прошлое родных в силу своего возраста, с прошлым не имеем ничего общего, рождены в революцию, возращены и воспита­ны советской властью, являемся честными советскими студентами, рабочими и служащими. Горячо желаем снова влиться в ряды советской молодежи и включиться в стройку социализ­ма". В тот же день Молотов переслал телеграмму Вышинскому с резолюцией: "Прошу Вас от себя и от т. Сталина вниматель­но и быстро разобраться в этом деле — надо дать ответ и, видимо, — пойти им навстречу" . Вышинский немедленно сообщил Молотову, что затребовал дела уфимских заявителей и одновременно поставил вопрос о возможности принятия об­щего постановления, предусматривающего отмену высылки для всех молодых людей, высланных в административном по­рядке вместе с родителями36. Эта идея Вышинского, однако, поддержки не получила. Было решено ограничиться решени­ем по конкретному ленинградскому случаю. 28 февраля 1936 г. Политбюро утвердило подготовленное Вышинским и заме­стителем наркома внутренних дел СССР Г.Е.Прокофьевым постановление СНК и ЦК: "В отношении учащихся высших учебных заведений или занимающихся самостоятельным об­щественно полезным трудом, высланных в 1935 г. из Ленинг­рада в административном порядке вместе с их родителями, в связи с социальным происхождением и прошлой деятельно­стью последних, но лично ничем не опороченных, — высылку отменить и разрешить им свободное проживание на всей тер­ритории Союза ССР"37. 14 марта Вышинский сообщил Стали­ну и Молотову, что проверке на основании постановления от 28 февраля подлежали около 6 тыс. дел38.

Столь же ограниченное значение имело постановление ЦИК СССР от 10 июля 1936 г. "О разрешении Игарскому горсовету предоставлять льготы отдельным категориям спец­переселенцев и их семьям". Это решение было инициировано секретарем Игарского горкома ВКП(б) В.Остроумовой, кото­рая 25 мая 1936 г. обратилась с обширным письмом к Сталину и Молотову. Остроумова обращала внимание, в частности, на то, что даже восстановленные в правах спецпереселенцы (в основном, молодежь) не имели права выезжать из Игарки. Она сообщала, что "опубликование декрета о праве поступле­ния в высшие учебные заведения вне зависимости от социаль­ного происхождения вызвало большой подъем среди молодежи Игарки. Горсовет, горком получили ряд заявлений от оканчи­вающих 7-ми и 10-летку о содействии в выезде и поступлении в высшие учебные заведения... Но краевые организации (Наркомвнудел) прислали разъяснение, что поездка в высшие учебные заведения детей спецпереселенцев и восстановлен­ных в правах по Красноярскому краю разрешается не дальше гор. Красноярска и, кроме того, в каждом конкретном случае — с разрешения краевого Наркомвнудела". Остроумова про-! сила дать возможность Игарскому горсовету самостоятельно восстанавливать в правах наиболее проверенных рабочих-стахановцев из детей спецпереселенцев до 25-летнего возра­ста, пробывших в Игарке не менее 5 лет; давать разрешение на передвижение восстановленных в правах спецпереселенцев в пределах Енисейского Заполярья, а также на выезд во все города СССР отличникам учебы из детей спецпереселен­цев для поступления в вузы39. Вопрос рассматривался в По­литбюро, которое решило удовлетворить эти просьбы Остро­умовой.

29 марта 1936 г. Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов поставили свои подписи под постановлением Политбюро по делу колхозницы Обозной40, имевшим ярко выраженный про-пагандисткий характер. Из многих случаев дискриминации детей "кулаков" и других "лишенцев" был избран факт отказа в приеме на курсы трактористов 17-летней колхознице из Се­веро-Кавказского края Л.А.Обозной на том основании, что она — дочь высланного кулака. Обозная обратилась с жалобой в ЦК, сельскохозяйственный отдел провел проверку дела, а руководство партии решило поднять его на принципиальную высоту, проиллюстрировав действенность лозунга "сын за от­ца не отвечает". Постановление ЦК, в котором осуждался не­законный отказ в приеме Обозной на курсы как "нарушение указаний партии и правительства", было опубликовано в газе­тах.

Еще через несколько недель, 21 апреля 1936 г., в газетах было помещено постановление ЦИК (днем раньше утверж­денное Политбюро) о казаках Северо-Кавказского и Азово-Черноморского краев. "Учитывая преданность казачества со­ветской власти", правительство отменило ранее существовав­шие ограничения на службу казачества в Красной армии. Тог­да же Политбюро утвердило приказ наркома обороны о созда­нии казачьих кавалерийских частей.

Определяющее значение для "умиротворения" общества имело продолжение в 1935-1936 гг. "умеренной" экономиче­ской политики. Особенно значительные уступки после долгих лет коллективизации и продразверстки были сделаны кресть­янству. Документы второго съезда колхозников-ударников (февраль 1935 г.), утвержденные затем правительством в ка­честве закона, давали определенную гарантию на ведение и расширение личных подсобных хозяйств. Приусадебные хо­зяйства колхозников, благодаря этому, развивались в годы второй пятилетки особенно быстрыми темпами, что способствовало некоторому подъему сельскохозяйственного производ­ства и улучшению продовольственного положения страны. В 1937 г. в общем объеме валовой продукции колхозного сектора удельный вес приусадебных хозяйств составлял по картофелю и овощам 52,1, по плодовым культурам — 56,6, по молоку -71,4, по мясу — 70,9 процентов41. Приобретя столь важное экономическое значение, личные крестьянские хозяйства по­степенно превращались в основу формирования объективно антиколхозных, "квазичастнособственнических" отношений. Во второй половине 30-х годов в деревне наблюдалась тенден­ция передачи колхозных земель в аренду крестьянам, причем в размерах, значительно превышающих установленные зако­ном предельные нормы приусадебных хозяйств. Нередко кре­стьяне распоряжались своими наделами как собственники — продавали, дарили, сдавали в аренду.

Схожие "рыночные" процессы усилились в 1935-1936 гг. и в индустриальных отраслях. Продолжалось некоторое расшире­ние прав хозяйственных руководителей. Приоритет государ­ства в экономической иерархии дополнялся горизонтальными отношениями между предприятиями, которые включали в се­бя неплановые и даже нелегальные обмены и соглашения, сглаживавшие противоречия жесткого централизованного планирования. Большую дееспособность экономической сис­теме придавала активная политика материального стимули­рования труда. Пик практической реализации лозунгов о "за­житочной жизни" пришелся на 1935-1936 гг., когда произош­ла отмена карточной системы и поощрялась выплата сверхвы­соких стахановских заработков.

Относительно сбалансированная экономическая политика способствовала достижению значительных результатов. В экономическом отношении 1935-1936 гг. были одним из самых успешных периодов довоенных пятилеток.

Стремление обеспечить устойчивое развитие народного хозяйства было, скорее всего, одной из главных причин про­должения "умеренной" политики в течение почти двух лет после убийства Кирова. Советские руководители, наученные печальным опытом предшествующих кризисов, хорошо зна­ли, какие экономические проблемы создает политическая не­устойчивость в стране, какими издержками оборачивается каждая репрессивно-политическая кампания. Многие факты позволяют предполагать, что сталинское руководство в этот период действительно рассчитывало на успех "умиротворе­ния" общества, на достижение определенной социальной ста­бильности на основе "примирения" хотя бы с частью тех слоев населения, которые в предшествующие несколько лет подвер­гались дискриминации и репрессиям. Свою роль играли внеш­неполитические расчеты — надежды на "полевение" западно­европейских стран, одним из главных факторов которого Ста­лин считал благоприятный образ "процветающего" и "демок­ратического" СССР. В сопроводительной записке к проекту решения Политбюро об изменениях в конституции и создании конституционной комиссии, которое было принято Политбю­ро 31 января 1935 г., Сталин, например, писал: "По-моему, дело с конституцией Союза ССР состоит куда сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Во-первых, систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения ее мно­гостепенности. Ее надо менять еще в смысле замены открыто­го голосования закрытым (тайным) голосованием. Мы можем и должны пойти в этом деле до конца, не останавливаясь на полдороге. Обстановка и соотношение сил в нашей стране в данный момент таковы, что мы можем только выиграть пол­итически на этом деле. Я уже не говорю о том, что необходи­мость такой реформы диктуется интересами международного революционного движения, ибо подобная реформа обязатель­но должна сыграть роль сильнейшего орудия, бьющего по международному фашизму..."42

В общем, ситуация в стране в 1935-1936 гг. свидетельствовала о том, что Сталин на данном этапе рассчитывал достичь поставленной цели при помощи совмещения репрессивно-тер­рористических акций с относительно "умеренной" политикой. Хотя уровень репрессий был высоким (в 1935 г. по делам, расследуемым НКВД, было осуждено 267 тыс., а в 1936 г. — 274 тыс. человек43), он не достиг чрезвычайных размеров как периода "раскулачивания" в начале 1930-х гг., так и времени "большого террора" 1937-1938 гг. Смягчение же нажима на "социально чуждые" слои населения и особенно демонстративное "примирение" с молодым поколением "бывших" (прежде всего с детьми "кулаков") по принципу "сын за отца и с отвечает", вселяло надежды на относительно мирное упро­чение социальной стабильности и преодоление наиболее ост­рых противоречий, порожденных прежними репрессивными акциями.

Вместе с тем относительное равновесие "умеренной" и тер­рористической политики оставалось шатким. Время от време­ни руководство страны провоцировало репрессивные акции, способные стать детонатором нового усиления террора. Особое внимание в этой связи в литературе обращается на так называемое стахановское движение — кампанию за повышение производительности труда, начавшуюся в сентябре 1935 г. с рекорда донецкого шахтера А.Стаханова. Позволив в ряде случаев улучшить положение дел на производстве, это движе­ние породило немало проблем, усугубленных политикой пра­вительства. Руководство страны откровенно использовало движение для организации очередного "большого скачка" резкого одновременного повышения производительности тру­да. На предприятиях начали внедрять "сплошную стахановизацию", требовать, чтобы достижения отдельных рабочих-"маяков" превращались в норму для целых коллективов. Сде­лать же это было невозможно, ибо стахановцам для рекордов готовили особые условия. Подхлестывание "сплошной стахановизации" порождало массовую штурмовщину и вело к дез­организации управления производством.

"Козлами отпущения" за этот провал были сделаны так называемые "саботажники" и "консерваторы" из хозяйствен­ных руководителей, которые якобы не перестроились и меша­ли работать стахановцам. Их искали повсюду: и среди рабо­чих, и, особенно, среди инженерно-технических работни­ков44. Поводом для преследования могло стать неосторожное слово в адрес стахановцев, производственные неполадки, не­выполнение плана. Технические, организационные проблемы оценивались как политические. "Товарищ Сталин, — разъяс­нял журнал Наркомата юстиции "Советская юстиция", — го­ворил, что стахановское движение является в основе своей глубоко революционным, а поэтому Прокуратура Республики считает, что сознательный срыв стахановского движения яв­ляется действием контрреволюционным"45.

Особенно опасными для политики "умиротворения" были непрекращающиеся чистки в ВКП (б) и террор против бывших оппозиционеров. Охватывая первоначально сравнительно не­значительную часть общества, эти акции достигали, однако, такого ожесточения, что грозили всеобщей дестабилизацией. Не успела закончиться проверка партийных документов, как началась кампания их обмена, также сопровождавшаяся мас­совыми исключениями из партии и арестами. Одновременно, с начала 1936 г., НКВД начало активную "разработку" быв­ших троцкистов и зиновьевцев, как находящихся на свободе, так и отбывающих заключение или ссылку. Под предлогом активизации троцкистско-зиновьевского террористического подполья проводились новые репрессии против бывших оппо­зиционеров. Под непосредственным контролем Сталина в НКВД фабриковали материалы для проведения первого "большого" московского процесса над Каменевым, Зиновьевым и их сторонниками46. Начавшись с троцкистов и зиновьевцев, репрессии стремительно охватывали все более широкие ж партийно-государственной номенклатуры, а затем обрушились на все общество.

 

 

2. Новые исполнители

 

После убийства Кирова в руководстве ВКП(б) произошла определенная кадровая перегруппировка, выдвижение новых лиц, некоторое изменение обязанностей старых соратников Сталина. 1 февраля 1935 г. пленум ЦК ВКП(б) утвердил членами Политбюро А.И.Микояна и В.Я.Чубаря, а кандидатами в члены Политбюро А.А.Жданова и Р.И.Эйхе. Если оценивать эти перестановки, руководствуясь версией о существовании в Политбюро "фракций" "умеренных" и "радикалов", то придется признать, что после убийства Кирова в Политбюро усилились позиции "умеренных". Достаточно осторожным и "умерен­ным" политиком был Чубарь, обвиненный в 1938 г. в связях с Рыковым и в "правых" настроениях. К "умеренным" некото­рые историки причисляют также Жданова (подробнее об этом будет сказано в следующем параграфе). Скорее, к "умерен­ным", чем к "радикалам", можно было бы отнести также Эйхе, репрессированного в 1938 г.

Однако, на самом деле, перестановки в Политбюро не име­ли никакого особого политического значения, а предопределя­лись скорее формальной процедурой заполнения вакансий. Микоян и Чубарь заняли места полных членов Политбюро взамен Кирова и умершего Куйбышева потому, что имели на это право как старейшие кандидаты в члены Политбюро (с 1926 г.), занимавшие к тому же важные посты (Микоян был наркомом пищевой промышленности СССР, а Чубарь — за­местителем председателя Совнаркома СССР). Эйхе был вы­двинут на освободившуюся должность кандидата в члены По­литбюро с явно демонстративной целью — как секретарь круп­нейшей Западно-Сибирской партийной организации. Постоян­но находясь за тысячи километров от Москвы, реально он не мог участвовать в работе Политбюро. Жданов же, наоборот, уже не мог оставаться вне Политбюро. Как секретарь ЦК ВКП (б) с начала 1934 г., он фактически работал как член Политбюро и нередко визировал решения Политбюро. Решающим обстоя­тельством, предопределившим его вхождение в Политбюро, был, конечно, тот факт, что Жданов наследовал Кирову на посту руководителя ленинградской партийной организации.

Гораздо большее значение для реального распределения ролей в высших эшелонах власти имело решение Политбюро о перестановках на руководящих партийно-государственных постах, принятое 27 февраля 1935 г. Судя по подлинному про­токолу, это важное постановление могло быть принято на встрече группы членов Политбюро. Сам оригинал постановле­ния был написан Поскребышевым (а, значит, скорее всего, продиктован Сталиным), после чего завизирован Сталиным. Под сталинской подписью одним тёмнокрасным карандашом расписались Каганович, Орджоникидзе, Молотов, Вороши­лов, Микоян. Калинин, как следует из секретарской пометки, был опрошен (видимо, по телефону)47. В соответствии с этим постановлением, член Политбюро А.А.Андреев был освобож­ден от поста наркома путей сообщения и назначен секретарем ЦК ВКП(б). На его место в Наркомат путей сообщения был переведен Л.М.Каганович, который сохранил пост секретаря ЦК, но был освобожден от обязанностей председателя Комис­сии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и секретаря Мос­ковского областного комитета партии. Председателем Комис­сии партийного контроля вместо Кагановича был назначен Н.И.Ежов, ставший незадолго до этого также секретарем ЦК. Еще одну часть "наследства" Кагановича — пост секретаря московского обкома ВКП(б) — получил другой выдвиженец - Н.С.Хрущев48.

10 марта 1935 г. Политбюро утвердило постановление "О распределении обязанностей между секретарями ЦК", кото­рое развивало и во многом объясняло истинный смысл поста­новления от 27 февраля. Новый секретарь ЦК Андреев был введен в состав Оргбюро ЦК и фактически стал руководите­лем этого органа — должен был вести заседания Оргбюро. Однако при этом в постановлении была сделана существенная оговорка — подготовка повестки Оргбюро возлагалась на двух секретарей ЦК — Андреева и Ежова. Андрееву было поручено также заведование промышленным отделом ЦК, которым до этого руководил Ежов, а также наблюдение за работой транс­портного отдела и Управления делами ЦК ВКП(б). Ежов, ос­вобожденный этим же постановлением от заведования про­мышленным отделом, получил под свое начало важнейший отдел руководящих парторганов. Наблюдение за работой ос­тальных отделов ЦК, "особенно за отделом культуры и пропа­ганды", поручалось Сталину. Л.М.Каганович, оставшийся секретарем ЦК, также получил (дополнительно к своей новой должности наркома путей сообщения) "партийное поручение" — наблюдение за работой Московской областной и городской парторганизаций. Однако, в постановлении всячески подчер­кивалось, что пост наркома путей сообщения для Кагановича отныне является основной обязанностью. Наблюдение за Мос­квой, оговаривало Политбюро, не должно проходить "в ущерб работе в НКПС". Последний пункт постановления от 10 марта гласил: "Разрешить т. Кагановичу обращаться как секретарю ЦК к обкомам и крайкомам за помощью и поддержкой по вопросам железнодорожного транспорта каждый раз, когда этого будет требовать обстановка".

Кадровые перемещения в начале 1935 г. можно назвать рассредоточением влияния ближайших сталинских соратни­ков. Л.М. Каганович, который в течение нескольких лет был первым заместителем Сталина в партии, в значительной мере утратил это положение. Формально на его место попал А.А.Андреев, назначенный секретарем ЦК, руководившим работой Оргбюро. Однако влияние Андреева на деятельность Оргбюро было изначально ограничено оговоркой о равной от­ветственности Андреева и Ежова за составление повесток Ор­гбюро, а также тем обстоятельством, что Каганович оставался как секретарем ЦК, так и членом Оргбюро. Роли Андреева и Ежова как бы уравновешивались в результате перестановок в руководстве отделами ЦК. Андреев — руководитель Оргбюро и член Политбюро, но заведующий относительно второсте­пенным промышленным отделом. Ежов — ответственный за составление повесток заседаний Оргбюро, не был членом По­литбюро, но заведовал ключевым отделом руководящих пар­тийных органов, а, значит, курировал кадровую политику партии и проведение важнейших политических кампаний.

Не входя формально даже в состав Политбюро, Ежов при­нимал активное участие в его работе. Именно ему Сталин поручал наиболее существенные задания, связанные с дея­тельностью НКВД, организацией политических чисток и ре­шением кадровых вопросов. После успешного выполнения приказа Сталина об организации судов над зиновьевцами, об­виненными в убийстве Кирова, Ежов фактически был назна­чен партийным надзирателем над НКВД. Уже 31 марта 1935 г. Политбюро передало на рассмотрение Ежова Положения об НКВД и Главном управлении государственной безопасности НКВД50. Контролируя в течение полутора лет деятельность НКВД, Ежов в конце концов был назначен руководителем этого наркомата. Одной из первых акций Ежова после его назначения на пост председателя КПК была также подготовка и проведение кампании "по упорядочению учета, выдачи и хранения партбилетов". Внесенный Ежовым проект закрытого письма ЦК по этому поводу Политбюро одобрило 13 мая 1935 г.51 С этого времени на протяжении почти полутора лет Ежов занимался организацией чисток в партии.

Секретарем ЦК остался также назначенный в Ленинград Жданов. Причем в отличие от Кирова, который, секретарст­вуя в Ленинграде, почти не принимал участия в московских делах, Жданов выполнял многочисленные обязанности секре­таря ЦК в Москве. В связи с этим 20 апреля 1935 г. Политбюро приняло специальное постановление: "Для облегчения работы Секретариата ЦК обязать т. Жданова из трех десятидневок месяца одну десятидневку проводить в Москве для работы в Секретариате ЦК"52.

В общем, кадровые перестановки в высших эшелонах вла­сти в начале 1935 г. можно охарактеризовать как рассредото­чение функций в Секретариате ЦК. К трем секретарям ЦК (Сталин, Каганович, Жданов), разделившим между собой ра­боту по управлению аппаратом ЦК в начале 1934 г., в 1935 г. добавилось еще два секретаря, принявших на себя достаточно значительный груз обязанностей. Благодаря новому распреде­лению функций фактически исчез пост могущественного вто­рого секретаря ЦК, заместителя Сталина по партии, который на протяжении нескольких предыдущих лет занимал Кагано­вич. Власть второго секретаря была разделена между несколь­кими функционерами. В определенной степени о рассредото­чении в 1935-1936 гг. функций и влияния высших руководите­лей партии свидетельствуют также записи посетителей каби­нета Сталина (приложение 4). Они демонстрируют две, види­мо, взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, явное со­кращение времени, выделяемого Сталиным для общения с членами Политбюро, а с другой — определенное выравнива­ние интереса вождя к своим соратникам, причем, прежде все­го, за счет сокращения длительности встреч с прежними лиде­рами в этом отношении — Кагановичем и Молотовым.

Это, конечно, вовсе не означало, что Молотов или Кагано­вич утратили свои позиции. Судя по протоколам Политбюро, Каганович, например, продолжал достаточно активную дея­тельность как один из руководителей партии, хотя основная часть вопросов, выносимых им на рассмотрение Политбюро, касалась теперь проблем железнодорожного транспорта. Как и прежде, во время отпуска Сталина в августе-сентябре 1935 и 1936 гг., Каганович руководил работой Политбюро — регули­ровал прохождение вопросов, визировал решения Политбюро и протоколы его заседаний. На имя Кагановича поступали в эти периоды обращения в ЦК.

Однако в 1935-1936 гг., судя по протоколам Политбюро, Каганович демонстративно старался согласовывать свои ре­шения со Сталиным, воздерживался от проявления инициати­вы. Например, при утверждении в сентябре 1935 г. постанов­ления СНК о придании контрактационным договорам силы закона Каганович оставил на сопроводительной записке Молотова следующую резолюцию: "Вопрос затрагивает широкие массы колхозников. Надо запросить мнение т. Сталина". До­кумент был послан Сталину (на нем имеется сталинская резо­люция: "За"), и только после этого принят53. Аналогичные резолюции: "За (голосовать с т. Сталиным)", "За с запросом т. Сталина", "За (голосовать по телеграфу с т. Сталиным)" Кага­нович поставил на проектах решений Политбюро (за сентябрь

1935 г.) о награждении артиста В.И.Качалова орденом Трудо­вого Красного Знамени, о разрешении приезда в Москву и предоставлении отпуска секретарю дальневосточного крайко­ма ВКП(б) Лаврентьеву, о предоставлении отпуска с лечени­ем за границей Ежову и т.д.54 Во многих случаях решения Политбюро, принятые в период отпуска Сталина в 1935 г., были результатом консультаций между Кагановичем и Моло­товым55.

Обращает на себя внимание изменение тональности писем Кагановича коллегам по Политбюро. И ранее восторженно-оптимистические в оценках Сталина и его деяний, в 1935-1936 гг. письма Кагановича превратились в неуемно льстивые и нелепые панегирики: "У нас тут дела идут неплохо. Чтобы коротко охарактеризовать, я могу коротко повторить то, что я и Микоян сказали т. Калинину, когда он поехал в Сочи. Перед отъездом он спрашивает нас, что передать Хозяину? Мы и сказали ему: передай, что "страна и партия так и хорошо заря­жены, что стрелок отдыхает, а дела идут — армия стреляет". То что происходит, например, с хлебозаготовками этого года — это совершенно небывалая ошеломляющая наша победа — победа Сталинизма"56; "Главная наша последняя новость — это назначение Ежова. Это замечательное мудрое решение нашего родителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и стране"; "Вообще, без хозяина очень тяжело, а вот когда вы уехали — еще тяжелее. Но приходится, к сожале­нию, загромождать делами в большом количестве хозяина и срывать ему отдых, в то время как словами не выскажешь насколько ценно его здоровье и бодрость для нас, так любящих его и для всей страны"57; "Вот брат, великая диалектика в политике, какою обладает наш великий друг и родитель в совершенстве"58.

Растущая лесть Кагановича и его стремление чаще согла­совывать решения Политбюро с отдыхавшим вне Москвы Ста­линым отражало общую тенденцию сокращения самостоя­тельности Политбюро и возрастания единоличной власти Ста­лина. В 1935-1936 гг. окончательно стали правилом наруше­ния регулярности созыва очередных заседаний Политбюро — в среднем они проводились реже, чем раз в месяц (см. прило­жение 2). Большинство решений принимались опросом. Спо­соб оформления подлинников протоколов, а также некоторые другие факты позволяют с большой долей уверенности пред­положить, что широкое распространение получили разного рода встречи отдельных членов Политбюро, подменявшие ре­гулярные официальные заседания. Например, 4 сентября 1935 г. в одном из писем Каганович сообщал Орджоникидзе: "Сегодня обсуждали план IV кв [артала ] и прибавили тебе к годовым лимитам 100 миллионов рубл. (речь идет о капита­ловложениях НКТП. — О.Х.), послали в целом вопрос на одобрение в Сочи (в Сочи отдыхал Сталин. — О.Х.)'' . В протоколах заседаний Политбюро это явно имевшее место об­суждение не зафиксировано. После согласования со Стали­ным, утверждение плана IV квартала было оформлено как решение, принятое опросом членов Политбюро 7 сентября. Причем фактически опрос не проводился — подлинник поста­новления завизировал один лишь Молотов60. Этот пример можно считать достаточно типичным.

Документы за 1935-1936 гг. (в отличие от документов предыдущих периодов) не содержат свидетельств об открытых демаршах членов Политбюро (заявлений об отставке, отказов делать доклады, ультиматумов по поводу ведомственных ин­тересов и т.д.). По крайней мере, внешне Политбюро этого периода выглядит более "дисциплинированным".

Сам Сталин в 1935-1936 гг. детальным образом вникал в деятельность Политбюро. Его пометки и визы сохранились на большинстве принятых решений. Даже находясь в отпуске, он, как и прежде, тщательно контролировал деятельность По­литбюро, в том числе получал и правил все принципиальные постановления. Время от времени к Сталину в Сочи приезжа­ли отдельные члены Политбюро для согласования определен­ных ведомственных вопросов. По телеграммам Сталина неод­нократно утверждались различные решения Политбюро. Оче­редной раз такую телеграмму, подписанную Сталиным и Ждановым, Каганович получил в Москве 25 сентября 1936 г. В ней говорилось: "Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоб­лачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД"61. Уже на следующий день, 26 сентября, Каганович оформил требова­ния Сталина в качестве решения Политбюро: Г.Г.Ягода был снят, а Н.И.Ежов назначен новым наркомом внутренних дел СССР. Одновременно было принято постановление Политбю­ро о снятии А.И.Рыкова с поста наркома связи СССР и назна­чении на его место Ягоды.

Обращает на себя внимание способ оформления этих реше­ний в протоколах Политбюро. Вначале следовало постановле­ние о Рыкове и Ягоде, затем — о Ягоде и Ежове. Оба постанов­ления в подлинники протоколов были записаны рукой заме­стителя Поскребышева Б.Двинского на плотных карточках, на которых обычно фиксировались решения Политбюро, при­нятые на заседаниях. В оба постановления Каганович внес незначительную правку (например, вместо слова "снять" впи­сал "освободить" Рыкова от должности наркома связи). Каж­дое из этих постановлений заверено подписью Кагановича. На каждом имеется также секретарская отметка: "т. Петровский — за, т. Рудзутак — за, т. Постышев — за". В специальной графе об архивном хранении документов, относящихся к этим постановлениям (это была обязательная графа для любого по­становления Политбюро), было указано, что материалов к данным решениям не имеется62.

Все это порождает ряд вопросов. Первый — кто голосовал за решения о Рыкове, Ягоде и Ежове? Непосредственно в про­токоле указано, что из членов Политбюро это был лишь Кага­нович, а из кандидатов в члены Политбюро — Петровский, Рудзутак и Постышев. Обычно, такое оформление применя­лось тогда, когда к карточке с формулировкой решения при­кладывался инициирующий его документ, на котором име­лись подписи членов Политбюро. В данном случае таким до­кументом могла быть телеграмма Сталина и Жданова, адресо­ванная тем членам Политбюро, которые оставались в Москве. Однако по каким-то причинам в протоколах она не сохрани­лась. Поскольку в подлиннике протокола указано, что мате­риалов к данным постановлениям не имеется, можно утверж­дать, что сталинско-ждановская телеграмма не попала в аппа­рат Особого сектора при оформлении протоколов с самого на­чала.

Впервые об этой телеграмме упомянул в известном докладе на XX съезде партии Хрущев. Затем, в конце 1980-х г., ее использовали эксперты комиссии Политбюро по реабилита­ции жертв репрессий. Учитывая, что текст, приведенный ко­миссией, полнее, чем текст, процитированный Хрущевым (а в совпадающих частях имеются разногласия)63, можно предпо­ложить, что комиссия действительно опиралась на оригинал телеграммы, а не использовала в качестве источника лишь доклад Хрущева. И Хрущев, и авторы справок комиссии по реабилитации цитировали лишь часть телеграммы, где речь шла о смещении Ягоды и назначении Ежова. Однако логично предположить, что в этой же телеграмме шла речь о переме­щениях в наркомате связи. Причины, по которым телеграмма не сохранилась в подлинниках протоколов Политбюро или среди материалов к ним, не известны. Соответственно, неиз­вестно, как голосовали (и голосовали ли вообще) за предложе­ние Сталина и Жданова члены Политбюро, кроме Каганови­ча. Ни Хрущев в 1956 г., ни авторы реабилитационных спра­вок в 80-е годы не упоминали о наличии каких-либо отметок о голосовании на тексте телеграммы.

С учетом уже известных фактов можно утверждать, что даже если документы, проливающие свет на обстоятельства голосования по решению о смещении Ягоды, будут обнаруже­ны, нас вряд ли ожидают сенсационные открытия. Однако за­гадка этого голосования, в частности, непроясненность пози­ций Молотова, Орджоникидзе, Ворошилова, Микояна, по­рождает дополнительные трудности при рассмотрении следу­ющего вопроса: какой была реакция сталинских соратников на нараставшие репрессии, пытались ли они противостоять арестам и расстрелам хотя бы в самой партии? Некоторые известные и новые факты на этот счет собраны в следующем параграфе.

 

 

3. Противодействие террору

 

Дополнительное основание для самой постановки вопроса о существовании противодействия репрессивному курсу дает то очевидное обстоятельство, что подготовка к массовым госу­дарственно-террористическим акциям, как уже говорилось, велась постепенно и сопровождалась временными отступле­ниями. В связи с этим вполне возможно предположение, что инициаторами таких отступлений были некоторые советские лидеры, располагавшие властью, достаточной для корректи­ровки "генеральной линии". На этот счет имеется несколько версий. Первая из них (по времени возникновения) касается Молотова.

Как это ни парадоксально, но именно Молотов, имеющий устойчивую репутацию сторонника жесткого курса и последо­вательного помощника Сталина, в конце 1936 г. был заподоз­рен наблюдателями на Западе в противодействии сталинской политике террора. Основанием для этих слухов послужило то обстоятельство, что на первом "большом" московском процес­се по делу так называемого "объединенного троцкистско-зиновьевского центра" Молотов не был назван в числе тех совет­ских вождей, против которых якобы готовились террористиче­ские акты.

Действительно, сначала в закрытом письме ЦК от 29 июля 1936 г. "О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока", а затем и на авгу­стовском процессе было заявлено, что "объединенный троцкистско-зиновьевский центр" готовил убийства только Сталина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева64. Отсутствие в этом списке второго лица в государстве — председателя Совнаркома — вызвало пересуды наблюдателей, следивших за ситуацией из-за гра­ницы. Этот факт рассматривался как свидетельство возмож­ной опалы Молотова. Правда, через несколько месяцев, на втором процессе в январе 1937 г., Молотов (наряду со Стали­ным, Кагановичем, Ворошиловым, Орджоникидзе, Ждано­вым, Косиором, Эйхе, Постышевым, Ежовым и Берия) был назван среди объектов покушений, готовившихся "параллель­ным антисоветским троцкистским центром"65. Однако это об­стоятельство только усилило подозрения. Заговорили о том, что Молотов сдался и был прощен Сталиным, а значит, конф­ликт между ними действительно существовал.

Некоторые намеки по поводу гипотетического столкнове­ния Сталина и Молотова сделал уже в начале 1937 г. "Социа­листический вестник". В известном "Письме старого больше­вика" говорилось, что подготовка к августовскому процессу над Каменевым, Зиновьевым и их сотоварищами велась втай­не от части Политбюро, в том числе от Молотова и Калинина, которые "уехали в отпуск, не зная, какой сюрприз им готовит­ся"66". В подобном контексте Молотов выглядел противником террористической кампании против бывших оппозиционеров. Закрепил эту версию, "подтвердив" ее многочисленными "подробностями", А.Орлов. В своей книге он писал, что имен­но Сталин вычеркнул фамилию Молотова из показаний аре­стованных оппозиционеров о подготовке террористических актов. Орлов утверждал также, что по поручению Ягоды за Молотовым, уехавшим в отпуск на юг, было установлено постоянное наблюдение (чтобы предотвратить якобы возможное самоубийство). По слухам, писал Орлов, Молотов попал в не­милость, пытаясь отговорить Сталина "устраивать позорное судилище над старыми большевиками"67. Основываясь на свидетельствах Орлова, Р.Конквест полагает возможными не­которые колебания Молотова по поводу планов уничтожения старых большевиков68.

Однако до сих пор версия Орлова не подтверждена никаки­ми фактами. Прежде всего сомнительно, что Сталин исполь­зовал невключение в списки "жертв" "террористов" как способ давления на своих соратников. Во всех списках присутство­вал, например, Орджоникидзе, с которым Сталин действи­тельно (о чем будет сказано далее) находился в конфликте по поводу репрессий. Был в списках и Постышев, снятый в янва­ре 1937 г. со своего поста на Украине. Но не было в них, например, Калинина, не представлявшего для Сталина ника­кой угрозы. Подобные логические аргументы можно продол­жать достаточно долго. Однако самым важным доказательст­вом отсутствия конфликта между Сталиным и Молотовым по поводу нового курса, возможно, являются свидетельства само­го Молотова. В своих рассказах, которые в 70-80-е годы запи­сывал Ф.Чуев, Молотов, не раз возвращаясь к годам террора и пытаясь оправдать себя, ни разу не упомянул о таком выгод­ном для него факте, как конфликт со Сталиным по поводу репрессий. Он откровенно рассказал о столкновении со Стали­ным по поводу ареста жены, об опале, в которой оказался сам в последние месяцы правления Сталина. Рассказал о том, что в годы "большого террора" были арестованы его ближайшие помощники, и у них, очевидно, требовали показаний на Мо­лотова69. Что же касается отношения к репрессиям, Молотов твердо заявлял: "Нет, я никогда не считал Берию главным ответственным (за репрессии. — О.Х.), а считал всегда ответ­ственным главным Сталина и нас, которые одобряли, которые были активными, а я все время был активным, стоял за приня­тие мер. Никогда не жалел и никогда не пожалею, что дейст­вовали очень круто"; "Я не отрицаю, что я поддерживал эту линию"70.

Одна из последних версий по поводу противостояния в вы­сших эшелонах власти сторонников "умеренной" и жесткой линий принадлежит Дж. А. Гетти. В 1985 г., опираясь на опуб­ликованные источники, в частности, анализируя советскую партийную прессу, он предположил, что после смерти Кирова существенное значение для поддержания "умеренного" курса имела позиция Жданова. Именно Жданов, считает Гетти, пытался провести реформы в партии для того, чтобы искоренить болезни низового аппарата сравнительно мирными, не терро­ристическими средствами. Противником Жданова в этих на­чинаниях, по мнению Гетти, был Ежов, который предпочитал репрессивные меры. Сталин в конце концов принял сторону Ежова71.

Точка зрения Гетти, однако, не вызвала особой поддержки у других историков. По мнению Ф.Бенвенути, например, ут­верждения Гетти о роли Жданова "выглядят слишком предпо­ложительными"72. С такой оценкой можно согласиться.

Версия Гетти о противостоянии Жданова и Ежова — ре­зультат достаточно свободной трактовки реальных фактов. Гетти верно подметил, что после убийства Кирова началось заметное выдвижение Жданова и Ежова в высшие эшелоны власти, что в принципе позволяет всерьез рассматривать их как относительно влиятельных политиков. Между Ежовым и Ждановым действительно существовало (что и заметил Гет­ти) определенное разделение обязанностей: Ежов занимался чисткой партии и организацией репрессий, а Жданов идеоло­гической работой, точнее, идеологическим обеспечением ре­прессивных акций, созданием видимости стабильности и при­верженности руководства страны прежней "умеренной" пол­итике. Это, однако, не дает оснований для далеко идущих выводов о принципиальной разнице позиций Ежова и Ждано­ва. Они оба лишь выполняли порученные каждому, функции.

В общем, приходится констатировать, что пока существует единственный, подтвержденный документами факт некоторо­го противостояния террористическому курсу Сталина в По­литбюро. Это — настойчивые попытки Г.К.Орджоникидзе от­вести репрессии от своего наркомата, спасти от арестов друзей и близких.

С того момента, когда Н.С.Хрущев на XX съезде партии открыто заявил, что смерть Г.К.Орджоникидзе в феврале 1937 г. была ничем иным, как самоубийством, вызванным пресле­дованием Сталина, этот сюжет нашей истории привлекает по­стоянный интерес и специалистов и читателей. Отдавая долж­ное воспоминаниям, в какой-то мере проливающим свет на это событие, следует все же сказать: мемуары почти не прояс­няли обстоятельств смерти Орджоникидзе. Самое главное — они не давали ответа на вопросы: почему произошел конф­ликт между Сталиным и Орджоникидзе, почему Орджони­кидзе не пошел по пути Молотова, Кагановича, Ворошилова? Было это вызвано какими-то претензиями Орджоникидзе или коварством убиравшего всех потенциальных конкурентов Сталина? Был ли Орджоникидзе бессловесной жертвой, или его конфликт с вождем имел все же некие принципиальные основания?

Начать, пожалуй, можно с того, что Орджоникидзе являл­ся одним из самых известных вождей партии в 30-е годы. Нар­комат тяжелой промышленности, которым он управлял, был крупнейшим ведомством. По нынешним меркам, это — своебразное министерство министерств, каждый главк которого ру­ководил целой отраслью. Деятельность наркомата постоянно находилась в центре общественного внимания. Его объекты символизировали растущую мощь страны, и именно их возве­дение с самого начала было объявлено главной целью индуст­риализации. Предприятия наркомата оснащались самой пере­довой техникой, значительная часть которой закупалась за границей, и на это уходила львиная доля валютных ресурсов государства.

Управляя столь сложным хозяйством, Орджоникидзе - человек энергичный и работоспособный — в какой-то мере менялся. Между Орджоникидзе конца 20-х годов, когда он возглавлял карательный по сути орган — ЦКК-РКИ и, ни за что не отвечая, мог безнаказанно громить всех неугодных, и Орджоникидзе середины 30-х годов, на котором лежала ответ­ственность за нормальное функционирование наркомата, - дистанция огромного размера. И один из важнейших уроков, которые, судя по всему, усвоил Орджоникидзе за эти годы, заключался в том, что без определенной кадровой стабильно­сти хозяйственные успехи невозможны. Крайне болезненно Орджоникидзе относился к малейшим попыткам "обидеть" "его" ведомство и "его" людей. На этой почве у Орджоникидзе неоднократно происходили столкновения с другими советски­ми руководителями, включая Сталина73.

Серьезное недовольсво Сталина вызывала дружба Орджо­никидзе с В.В.Ломинадзе. На февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме, когда Орджоникидзе не было в живых, Сталин вспомнил о деле Ломинадзе и резко критиковал Серго за при­миренчество и либерализм. Он утверждал, что Орджоникидзе состоял с Ломинадзе в откровенной переписке, хорошо знал о его "антипартийных настроених", но скрыл их от ЦК. Однаж­ды, говорил Сталин, "тов. Серго получил одно очень нехоро­шее, неприятное и непартийное письмо от Ломинадзе. Он за­шел ко мне и говорит: "Я хочу тебе прочесть письмо Ломинад­зе". "О чем там говорится?" "Нехорошее". "Дай мне, я в По­литбюро доложу, ЦК должен знать, какие работники есть". "Не могу". "Почему?" "Я ему дал слово". — "Как ты мог ему дать слово, ты — председатель ЦКК, хранитель партийных традиций, как ты мог дать человеку честное слово, что анти­партийное письмо о ЦК и против ЦК не покажешь Централь­ному Комитету. И что ты будешь иметь с ним, с Ломинадзе, секреты против ЦК?.." "Вот не могу". Он просил несколько раз, умолял прочитать. Ну, видимо, морально он хотел разде­лить со мной ответственность за те секреты, которые у него имелись с Ломинадзе, не разделяя, конечно, его взглядов, безусловно против ЦК. Чисто такое дворянское отношение к де­лу, по-моему, рыцарское, я бы сказал". По словам Сталина, Серго тяжело переживал гонения, обрушившиеся вскоре на Ломинадзе, "потому что лично доверял человеку, а он его лич­ное доверие обманул". Орджоникидзе, утверждал Сталин, уз­нав об участии Ломинадзе в "право-"левом" блоке", даже тре­бовал его расстрела74.

Однако в этом случае Сталин, воспользовавшись смертью Орджоникидзе, скорее всего лгал. Ни один из документов по делу Ломинадзе не подтверждает информацию о том, что Ор­джоникидзе выступал за расстрел Ломинадзе. Более того, Серго продолжал оказывать ему помощь. Благодаря Орджо­никидзе, Ломинадзе достаточно быстро упрочил свое положе­ние, был награжден орденом Ленина и получил (благодаря личному обращению Орджоникидзе в Политбюро75) престиж­ный пост секретаря Магнитогорского горкома партии.

Сталин до поры до времени не вмешивался в судьбу Ломи­надзе. Однако после убийства Кирова, когда начались репрес­сии против бывших оппозиционеров, вождь вспомнил и о нем. У арестованных зиновьевцев в НКВД выбили соответствую­щие показания и завели на Ломинадзе дело. Не дожидаясь ареста, в январе 1935 г., он покончил с собой. Заместитель Ломинадзе тотчас продиктовал по телефону в Москву пред­смертное письмо: "Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно уже избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят. Видимо, на меня еще наговорили чего-то... Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несерьезность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всем том мне могли бы не поверить. Перенести это все я не в состоянии... Мне предстоит процедура, которую я порой не в состоянии вынести. Несмотря на все свои ошибки, я всю сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международ­ной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела... Прошу помочь семье". Орджоникидзе выпол­нил эту просьбу. Пока Серго был жив, жене Ломинадзе выплачивали за мужа пенсию, приличное денежное пособие по постановлению Совнаркома77 получал сын Ломинадзе, на­званный в честь Орджоникидзе Серго. Это был невиданный случай — щедрая государственная поддержка семье человека, объявленного врагом! Не исключено, кстати, что по этому поводу у Орджоникидзе и Сталина состоялись какие-то объяс­нения. Во всяком случае, сразу же после смерти Серго жену Ломинадзе лишили пенсии, а вскоре арестовали.

Ломинадзе входил в группу бывших закавказских руково­дителей, которых Орджоникидзе считал "своими" и которым оказывал постоянное покровительство. В начале 30-х годов Сталин убрал выдвиженцев и приятелей Орджоникидзе с ру­ководящих постов в Закавказье (эта акция, сопровождавшая­ся многочисленными конфликтами и выяснением отношений, кстати, также не улучшила отношения между Сталиным и Орджоникидзе). Однако Орджоникидзе продолжал покрови­тельствовать опальным закавказцам. В сентябре 1937 г., уже после смерти Орджоникидзе, один из членов его "кружка", бывший первый секретарь Заккрайкома М.Д.Орахелашвили, арестованный НКВД, подписал такие показания: "С самого же начала я клеветнически отзывался о Сталине, как о диктаторе партии, а его политику считал чрезмерно жестокой. В этом отношении большое влияние на меня оказал Серго Орджони­кидзе, который еще в 1936 году78, говоря со мной об отноше­нии Сталина к тогдашним лидерам Ленинградской оппозиции (Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Залуцкий), доказывал, что Сталин своей чрезмерной жестокостью доводит партию до раскола и в конце концов заведет страну в тупик... Прежде всего, будучи очень тесно связан с Серго Орджоникидзе, я был свидетелем его покровительственного и примиренческого от­ношения к носителям антипартийных контрреволюционных настроений. Это, главным образом, относится к Бесо Ломи­надзе. На квартире у Серго Орджоникидзе Бесо Ломинадзе в моем присутствии после ряда контрреволюционных выпадов по адресу партийного руководства допустил в отношении Ста­лина исключительно оскорбительный и хулиганский выпад. К моему удивлению, в ответ на эту контрреволюционную на­глость Ломинадзе Орджоникидзе с улыбкой, обращаясь ко мне, сказал: "Посмотри ты на него!", — продолжая после этого в мирных тонах беседу с Ломинадзе. Примерно в таком же духе Серго Орджоникидзе относился к Левану Гогоберидзе. Вообще я должен сказать, что приемная в квартире Серго Ор­джоникидзе, а по выходным дням его дача (в Волынском, а затем в Сосновке) являлись зачастую местом сборищ участников нашей контрреволюционной организации, которые в ожи­дании Серго Орджоникидзе вели самые откровенные контрре­волюционные разговоры, которые ни в какой мере не прекра­щались даже при появлении самого Орджоникидзе"79.

Даже если учесть, как выбивались показания в НКВД, с большой долей вероятности можно предположить, что в про­токоле, подписанном Орахелашвили, не все было неправдой. Опальные советские руководители, естественно, не жаловали Сталина, резок и несдержан, чему есть множество примеров, был Орджоникидзе. Пока мы не располагаем донесениями НКВД Сталину по поводу настроений его соратников. Но очень вероятно, что сигналы о встречах и разговорах закавказцев, собиравшихся у Орджоникидзе, докладывались Ста­лину и при жизни Серго. Во всяком случае, как свидетельст­вуют многочисленные факты, Сталин с крайней неприязнью относился ко многим участникам "кружка" Орджоникидзе. Ненавидел Ломинадзе. Об Орахелашвили, назначенном заме­стителем директора института Маркса-Энгельса-Ленина, в письме Кагановичу 12 августа 1934 г. Сталин писал: ""Уче­ный" Орахелашвили оказался шляпой (который раз!). Где его "ученость"?"80 Собственноручно Сталин отдал приказ об аре­сте Варданяна и Гогоберидзе. В октябре 1936 г. Сталин писал новому наркому внутренних дел Ежову: "...О Варданяне — он сейчас секретарь Таганрогского горкома. Он несомненно, скрытый троцкист, или во всяком случае, покровитель и прикрыватель троцкистов. Его нужно арестовать. Нужно также арестовать Л.Гогоберидзе — секретаря одного из заводских партийных комитетов в Азово-Черноморском крае. Если Ло­минадзе был скрытым врагом партии, то и Гогоберидзе скры­тый враг партии, ибо он был теснейшим образом связан с Ло­минадзе. Его нужно арестовать"81.

Все эти аресты вызывали новые столкновения между Ста­линым и Орджоникидзе. На том же февральско-мартовском Пленуме, обрушившись на покойного Орджоникидзе, Сталин восклицал: "Сколько крови он себе испортил за то, чтобы от­стаивать против всех таких, как видно теперь, мерзавцев, как Варданян, Гогоберидзе, Меликсетов, Окуджава. Сколько он крови себе испортил и нам сколько крови испортил..."82

Несомненно являясь последовательным и верным сторон­ником Сталина, Орджоникидзе, возможно, меньше, чем дру­гие соратники вождя, был слепым орудием в его руках. Чело­век своевольный, с тяжелым характером, он во многих ситуа­циях проявлял строптивость, плохо управлялся. Конфликты между Орджоникидзе и Сталиным, возникавшие на этой почве, видимо, начали обостряться после смерти Кирова, когда Сталин начал преследовать не только бывших оппозиционе­ров, но и недавних соратников. Одна из первых жертв этой линии, как уже говорилось, -- А.С.Енукидзе83, секретарь президиума ЦИК СССР, человек, близкий к Орджоникидзе. Пока неизвестно, пытался ли Орджоникидзе отстоять Енукидзе, но, как обычно, он продолжал поддерживать дружбу с опальным, что вызывало раздражение у Сталина. 8 сентября 1935 г. (то есть через полгода после смещения Енукидзе с поста и высылки на работу в Закавказье) Сталин писал Кага­новичу: "Посылаю Вам записку Агранова о группе Енукидзе из "старых большевиков" ("старых пердунов" по выражению Ленина). Енукидзе — чуждый нам человек. Странно, что Сер-го и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним".

Летом 1936 г. стали обнаруживаться разногласия между хозяйственным и политическим руководством страны по по­воду "саботажа" стахановского движения. Сталин, как уже говорилось, использовал эту кампанию для ужесточения ре­прессивной политики, организации новой волны "спецеедства". Главным тормозом развития стахановского движения он называл саботаж инженерно-технических работников и хо­зяйственников и требовал беспощадно ломать его. Подобная политика в течение нескольких месяцев нанесла промышлен­ности огромный урон. Это, с одной стороны, заставило не­сколько отступить Сталина, а с другой, сделало более реши­тельными хозяйственных руководителей. Хорошо зная о ре­альных причинах многочисленных провалов и неувязок в эко­номике, истинную цену обвинениям во вредительстве и сабо­таже, они начали роптать.

В очередной раз открыто это недовольство проявилось в конце 1936 г. на совете при народном комиссаре тяжелой про­мышленности. Объясняя причины экономических трудно­стей, многие руководители предприятий прямо заявляли о пассивности и безответственности инженеров в результате ре­прессий и обвинений в саботаже. "Основная причина невы­полнения нашим трестом производственной программы, — заявил управляющий трестом "Сталинуголь" А.М.Хачатурьянц, — это неудовлетворительная работа командного соста­ва... Командный состав не работает интенсивно вследствие об­винений, которые без разбора предъявлялись к нему... Вместо того чтобы думать, каким образом ввести те или иные новше­ства... инженеры, боясь попасть в положение саботажников или консерваторов, старались все делать по букве закона"85. Подводя итоги совета, Орджоникидзе поддержал такие выступления. Он назвал обвинения инженерно-технических ра­ботников в саботаже "чепухой". "Какие саботажники! За 19 лет существования Советской власти мы ... выпустили 100 с лишним тысяч инженеров и такое же количество техников. Если все они, а также и старые инженеры, которых мы пере­воспитали, оказались в 1936 г. саботажниками, то поздравьте себя с таким успехом. Какие там саботажники! Не саботажни­ки, а хорошие люди — наши сыновья, братья, наши товарищи, которые целиком и полностью за Советскую власть", — зая­вил Орджоникидзе и был поддержан "бурными и продолжи­тельными аплодисментами"86. Тут же Орджоникидзе предло­жил новую формулу объяснения недоработок специалистов: "Теперь же не может быть разговоров о том, что инженерно-технический персонал относится отрицательно к стахановско­му движению. Его беда в том, что он еще не научился по-ста­хановски работать"87. Последующие события показали, что продемонстрированное на совете неприятие гонений против специалистов, хозяйственников не было простой деклара­цией. Несмотря на усиливающиеся репрессии, Орджоникидзе продолжал попытки вывести из-под удара своих людей и в ряде случаев добивался успеха. Широкую огласку получила, в частности, реабилитация двух директоров — саткинского за­вода "Магнезит" в Челябинской области Табакова и Криво­рожского металлургического комбината Весника.

28 августа 1936 г. Орджоникидзе прочитал письмо дирек­тора Кыштымского электролитного завода (Челябинской об­ласти) В.П.Курчавого. Директор просил спасти от преследова­ний со стороны местных партийных руководителей, помочь восстановиться в партии. Подробно рассказав историю своих злоключений, Курчавый сообщил, что одним из инициаторов изгнания его из рядов ВКП(б) была газета "Челябинский ра­бочий", поместившая статью, в которой директора электро­литного завода обвинили в либеральном отношении к троцки­стам. Реакция наркома на жалобу была положительной. Он решил поддержать Курчавого и сделал на письме надпись: "Тов. Ежову (Ежов занимался тогда всеми делами, связанны­ми с исключением из партии. — О.Х.). Просьба обратить на это внимание"88.

Похоже, что письмо Курчавого стало одной из причин ост­рой реакции Орджоникидзе на заметку челябинского коррес­пондента газеты "Известия" "Разоблаченный враг", помещен­ную в этой газете 29 августа 1936 г. В статье, основные выводы которой были вполне ясны из заголовка, излагалась история, схожая с той, о которой писал Орджоникидзе Курчавый. На саткинском заводе "Магнезит", сообщал корреспондент "Из­вестий", за пособничество троцкистам разоблачен и исключен из партии директор Табаков. Оперативно проведенная, скорее всего по поручению Орджоникидзе, проверка показала, что роковую роль в судьбе Табакова сыграла все та же газета "Че­лябинский рабочий". Именно она "разоблачила" Табакова и стала источником статьи в "Известиях".

Стараниями Орджоникидзе дело Табакова подняли на принципиальную высоту. Вопрос рассматривался на Полит­бюро. Уже 1 сентября в газетах появилось решение ЦК ВКП(б), в котором обвинения против Табакова были призна­ны ошибочными. Местным партийным руководителям, иск­лючавшим Табакова, и редактору газеты "Челябинский рабо­чий" сделали публичное внушение, а корреспондент "Изве­стий" Дубинский "за сообщение без проверки данных о Таба­кове, взятых им из местной газеты", поплатился должностью.

Одновременно с делом Табакова 31 августа на заседании Политбюро решался вопрос о Днепропетровском обкоме КП(б)У. Один из пунктов касался судьбы директора Криво­рожского металургического комбината Я.И.Весника. Этот из­вестный в стране хозяйственник, имя которого еще совсем недавно мелькало в газетах, был обвинен в содействии контр­революционерам-троцкистам и исключен из партии. Полит­бюро вступилось за Весника и возвратило ему партийный би­лет. 5 сентября "Правда" поместила информацию о пленуме Днепропетровского обкома, на котором обсуждалось поста­новление Политбюро от 31 августа. Сделав необходимые заяв­ления об активизации борьбы с врагами, пленум "решительно предупредил" "против допущения в дальнейшем имевших ме­сто... перегибов, выразившихся в огульном зачислении членов партии в троцкисты и их пособники без достаточных на то серьезных оснований".

Кстати, в тот же день, 5 сентября, формально уже находив­шийся в отпуске Орджоникидзе прочитал еще одно письмо — от начальника доменного цеха "Запорожстали" М.Я.Горлова. "Я прошу Вас, товарищ Орджоникидзе, вмешаться лично или через товарища Ежова и выяснить мою неприкосновенность к такому тяжелому обвинению — троцкизм"89, — писал он. Орджоникидзе наложил резолюцию: "Тов. Ежову — прошу разобрать".

Это "летнее наступление" Орджоникидзе было, судя по всему, результатом некоторого согласования позиций по воп­росу о преследовании специалистов в верхах партии. Попытки защитить своих работников в этот период предпринимали и руководители других ведомств. Как показал А.Риз, до сентяб­ря 1936 г. Каганович и другие руководители НКПС также публично в своих выступлениях говорили о необходимости избежать массовых репрессий. Риз считает, что Орджоникид­зе и Каганович, находившиеся в дружеских отношениях, на определенном этапе сумели установить негласный статус-кво с НКВД, которым руководил Ягода. Баланс был нарушен в корце 1936 г. с назначением на пост наркома внутренних дел Ежова90. Некоторые основания для таких предположений действительно существуют. Это, конечно, не означает, что между Орджоникидзе и Кагановичем существовал какой-ли­бо политический союз на почве неприятия резкого усиления роли НКВД. Оба они были верными сторонниками Сталина, во многом благодаря ему сделали свою политическую карьеру и не обладали качествами самостоятельных политиков. Одна­ко Каганович и Орджоникидзе, как и другие члены Политбю­ро, в середине 1930-х годов чувствовали, что очередной пово­рот "генеральной линии" грозит им, по крайней мере, ослабле­нием прежних позиций. Оба, несомненно, болезненно относи­лись к арестам среди своих сотрудников. Разной была лишь их реакция. Кагановича эти события заставили еще более верно служить Сталину. Не проявив не малейших колебаний, он полностью и активно поддержал новую линию. Благодаря это­му, Каганович сохранил жизнь и пост в Политбюро. Орджони­кидзе, как это неоднократно случалось и в предшествующие годы, проявил характер.

Осенью 1936 г. возможностей для прежних демаршей в за­щиту своих сотрудников у членов Политбюро было уже не­сравненно меньше. Аресты обрушились на самых близких их сотрудников. Был арестован заместитель Кагановича по Нар­комату путей сообщения Я.А.Лившиц и несколько других вы­сокопоставленных руководителей НКПС. В ночь на 12 сентяб­ря был арестован первый заместитель Орджоникидзе Ю.Л.Пятаков. Это еще больше осложнило обстановку в Нар­комате тяжелой промышленности и ухудшило положение Ор­джоникидзе.

Трудно сказать, в какой мере Орджоникидзе действитель­но верил в виновность Пятакова, но обвинения против того были выдвинуты столь серьезные, что Орджоникидзе, видимо, решил не сопротивляться. Во всяком случае, телеграмма Орд­жоникидзе из Пятигорска от 11 сентября 1936 г. с голосовани­ем по поводу партийности Пятакова (вопрос решался опросом членов ЦК, так как Пятаков также входил в ЦК) была демон­стративно лояльной: "С постановлением Политбюро об исключении из ЦК ВКП(б) и несовместимость дальнейшим его пребыванием в рядах ВКП(б) полностью согласен и голосую за"91.

"Полное согласие", высказанное по поводу исключения из партии (фактически ареста) Пятакова, однако, не спасло Ор­джоникидзе от дальнейших испытаний. Сталин, похоже, ре­шил окончательно сломить Орджоникидзе перед решающими событиями. Иначе трудно объяснить тот факт, что вскоре был арестован старший брат Орджоникидзе Павел (Папулия). Учитывая характер Орджоникидзе и его особое отношение к семье и друзьям, это был очень сильный удар. Причем нанесен он был с особым цинизмом. Известие об аресте брата Орджоникидзе получил в Кисловодске в октябре 1936 г., в день свое го 50-летия, по поводу которого в стране была организована шумная кампания приветствий. О состоянии Орджоникидзе в тот момент можно судить по некоторым, достаточно глухим, свидетельствам. Так, секретарь ЦК КП Азербайджана М.Багиров, давая в 1953 г. показания по делу Берия, рассказывал: "За несколько месяцев до своей смерти Серго Орджоникидзе посетил в последний раз Кисловодск. В этот раз он позвонил по телефону и попросил приехать к нему. Я выполнил эту просьбу Орджоникидзе и приехал в Кисловодск... Орджоникидзе подробно расспрашивал меня о Берии и отзывался при этом о нем резко отрицательно. В частности, Орджоникидзе говорил, что не может поверить в виновность своего брата Папулии, арестованного в то время Берией"92. "27 октября, -вспоминала жена Орджоникидзе, — в Пятигорске проходило торжественное заседание, посвященное пятидесятилетию Серго. Он отказался присутствовать на нем, и я отправилась туда одна"93. В самом конце октября Орджоникидзе уехал в Москву и вскоре после приезда в столицу с ним случился сердечный приступ.

Орджоникидзе пытался спасти брата. По воспоминаниям современников, которые собрал А.Антонов-Овсеенко, он не­однократно обращался к Сталину, предлагал вызвать и допро­сить Папулию в Москве, однако Сталин категорически отказал, заявил, что доверяет органам НКВД и не собирается про­щать измену за прошлые заслуги94.

Отбиваясь от наседавших со всех сторон неприятностей, Орджоникидзе был ограничен в своих возможностях приостановить репрессии. Единственно, на что он надеялся, — это доказать Сталину, что усиление террора неоправданно. И чтобы не раздражать вождя, избрал при этом такую тактику: НКВД уже разоблачил основную массу врагов, и главная задача состоит в том, чтобы добросовестным трудом восполнить последствия вредительства. Эту мысль Орджоникидзе повто­рял постоянно во всех своих последних речах.

Стремление притормозить новую волну репрессий прояви­лось и в документах, которые Орджоникидзе готовил к пред­стоящему в последней декаде февраля 1937 г. Пленуму ЦК ВКП (б). По поручению Политбюро он должен был доклады­вать на пленуме о вредительстве в тяжелой промышленности и мерах по предолению его последствий. Текст самого доклада пока неизвестен, однако определенное представление о.том, что собирался сказать Орджоникидзе, дает проект резолюции, переданный им Сталину. Документ этот был составлен в спо­койных тонах. Упоминание о вредительстве носило достаточ­но формальный характер. Основное внимание уделялось тех­ническим мероприятиям, которые необходимо осуществить для улучшения работы индустрии. Начинались тезисы с кон­статации успехов, которые "достигнуты благодаря нашим кад­рам инженеров, техников и хозяйственников, выращенным партией из сынов рабочего класса и крестьянства .

Ко времени составления проекта резолюции пленума обви­нения во вредительстве, предъявленные работникам тяжелой промышленности, основывались на показаниях, выбитых у арестованных руководителей центрального аппарата этого ве­домства — Ю.Л.Пятакова, С.А.Ратайчака и директоров ряда предприятий. Так, на строительстве вагоностроительного за­вода в Нижнем Тагиле были арестованы начальник строи­тельства Л.М.Марьясин и другие работники. Руководители кемеровского "Химкомбинатстроя" в январе 1937 г. проходили по процессу "параллельного троцкистского центра" и т. д. Ор­джоникидзе предлагал провести самостоятельную проверку этих дел силами Наркомтяжпрома. В проект резолюции он включил соответствующий пункт: поручить НКТП в десяти­дневный срок доложить ЦК ВКП (б) о состоянии строительст­ва Кемеровского химкомбината, "Уралвагонстроя", "Средуралмедьстроя", наметив конкретные мероприятия для ликви­дации последствий вредительства.

Как выяснится вскоре, предлагая в проект постановления пленума эту формулировку, Орджоникидзе преследовал свои цели. Видимо, решив получить путем самостоятельной про­верки на местах дополнительные аргументы для разговора со Сталиным, Орджоникидзе изобретал благовидный предлог для организации таких ведомственных инспекций: комиссии рассылаются согласно решениям (пусть еще и не принятым) пленума для подготовки программы преодоления последствий вредительства. В действительности же Орджоникидзе дал сво­им работникам совсем другие директивы.

Об этом ключевом моменте, характеризующем реальную позицию Орджоникидзе накануне февральско-мартовского пленума, мы можем судить благодаря случайности. Именно так, видимо, можно оценить публикацию 21 февраля 1937 г. в газете НКТП "За индустриализацию" статьи профессора Н.Гельперина "Директивы наркома". Этот достаточно откро­венный и написанный, что называется, по горячим следам материал успел буквально проскочить в небольшой цензур­ный зазор, образовавшийся в период относительного замеша­тельства — от смерти Орджоникидзе до появления официаль­ной негативной оценки деятельности Наркомтяжпрома на февральско-мартовском пленуме. Через несколько дней, по­сле того как Молотов в докладе на пленуме подверг комиссии, посланные Орджоникидзе, резкой критике, заметка Гельперина ни за что бы не увидела свет, да и сам он вряд ли осме­лился бы написать нечто подобное.

По словам Гельперина, Орджоникидзе вызвал его 5 февра­ля и попросил отправиться в Кемерово, напутствуя такими словами: "Учтите... что вы едете в такое место, где был один из довольно активных вредительских центров. Все тамошние че­стные работники — а их подавляющее большинство — сильно переживают эту историю. Вы сами, наверное, тоже находи­тесь под впечатлением недавно прошедшего процесса (Орджо­никидзе говорил о январском процессе 1937 г. над Пятаковым и другими "троцкистами". — О.Х.). Так вот, помните, что у малодушных или недостаточно добросовестных людей может появиться желание все валить на вредительство, чтобы, так сказать, утопить во вредительском процессе свои собственные ошибки. Было бы в корне неправильно допустить это. Мы не получили бы точной картины того, что было, и, следователь­но, не знали бы, что и как надо исправлять. Вы подойдите к этому делу как техник, постарайтесь отличить сознательное вредительство от непроизвольной ошибки — в этом главная ваша задача".

Таким образом, Орджоникидзе фактически требовал от своих сотрудников не подтверждения материалов, сфабрико­ванных НКВД, а их экономической и технической эксперти­зы. Учитывая, что в соответсвии с официальными установка­ми все хозяйственные проблемы и провалы однозначно оцени­вались как результат вредительства, такое поручение само по себе было крамольным. И все же комиссия Гельперина действовала в соответствии с пожеланиями Орджоникидзе и по воз­вращении из Кемерова представила обширный доклад, в кото­ром совершенно отсутствовали слова "вредитель" и "вреди­тельство". В таком же духе была составлена и записка другой комиссии, обследовавшей под руководством заместителя Орд­жоникидзе О.П.Осипова-Шмидта состояние коксохимиче­ской промышленности Донбасса. Обе эти комиссии успели возвратиться в Москву до смерти Орджоникидзе, который принял Гельперина и Осипова-Шмидта и получил от них под­робную информацию.

Несколько иначе получилось с третьей комиссией в составе начальника Главстройпрома Наркомтяжпрома С.З.Гинзбурга и заместителя Орджоникидзе И.П.Павлуновского, посланных на "Уралвагонстрой". Гинзбург — единственный из участни­ков тех событий, доживший до наших дней, вспоминал: "В начале февраля 1937 г. Серго рассказал мне о событиях на нижнетагильском "Уралвагонстрое"... Он предложил мне вме­сте с Павлуновским... срочно выехать туда в наркомовском вагоне и детально разобраться в существе вредительской дея­тельности арестованных строителей... По приезде в Тагил я сразу же направился на стройку с тем, чтобы детально разо­браться в положении дел... Несколько дней я изучал построен­ные цеха и сооружения, а затем самым внимательным обра­зом проверил смету строительства и расходы по каждой из статей этой сметы. В итоге убедился в том, что строительство находится в хорошем состоянии, качество работ намного вы­ше, чем на других стройках Урала, хотя в процессе строитель­ства имели место небольшие перерасходы отдельных статей сметы.

В середине февраля из Москвы позвонил Серго и спросил, в каком состоянии находится стройка, какие криминалы обна­ружены. Я ответил, что завод построен добротно, без недоде­лок, хотя имели место небольшие перерасходы отдельных ста­тей сметы. В настоящее же время строительство замерло, ра­ботники растеряны... На вопрос Серго: был ли я на других стройках? — я ответил, что был и что по сравнению с другими стройка в Н. Тагиле имеет ряд преимуществ. Серго переспро­сил меня: так ли это? Я заметил, что всегда говорю все, как есть. В таком случае, сказал Серго, разыщите Павлу невского и немедленно возвращайтесь в Москву. В вагоне продиктуйте стенографистке короткую записку на мое имя о состоянии дел на "Уралвагонзаводе": и по приезде сразу зайдите ко мне"96.

Получив эти материалы, Орджоникидзе вновь обратился к Сталину, но, судя по всему, вызвал у того лишь очередной приступ раздражения. Очень недоволен был Сталин и проек­том резолюции, который Орджоникидзе предложил февраль­скому пленуму. Упомянутый выше его экземпляр сохранился с большим количеством сталинских замечаний, реплик на по­лях — напротив тех положений, которые выдавали стремле­ние Орджоникидзе смягчить утверждения о вредительстве, ограничиться обтекаемыми констатациями. Окончательная резолюция Сталина, начертанная на первой странице руко­писи, гласила: "1) Какие отрасли затронуты вредительством и как именно (конкретные факты). 2) Причины зевка (аполи­тичный, деляческий подбор кадров, отсутствие политвоспитания кадров)"97. Решение, принятое на февральско-мартовском Пленуме уже после смерти Орджоникидзе было более жестким, чем первоначальные тезисы, подготовленные в Наркомтяжпроме.

Напряжение многомесячных споров и конфликтов между Сталиным и Орджоникидзе достигло максимального уровня в дни, предшествовавшие открытию февральского пленума ЦК ВКП(б). 15 и 16 февраля, помимо служебных дел по наркома­ту, Орджоникидзе работал над материалами к пленуму: сроч­но доделывал по поручению Политбюро проект постановле­ния о вредительстве в промышленности и готовил доклад, "на­брасывая тезисы на листочках и в блокноте", как вспоминала два года спустя З.Г.Орджоникидзе98.

Многие подробности о режиме работы Орджоникидзе 17 февраля мы можем узнать благодаря справке, которую соста­вил секретарь Орджоникидзе99, а также свидетельствам и вос­поминаниям очевидцев. Из дома в наркомат Орджоникидзе приехал в этот день в 12 часов 10 минут, хотя обычно, как утверждал заместитель Орджоникидзе А.П.Завенягин, это происходило в 10 часов утра100. Опоздание Орджоникидзе могло быть вызвано, конечно, какими угодно причинами. Но косвенно оно подтверждает сведения, которые приводит в своей книге, видимо, со слов жены Орджоникидзе, И.Дубинский-Мухадзе: утром 17-го у Серго был разговор со Стали­ным, несколько часов с глазу на глаз101.

О чем был этот разговор, мы уже не узнаем никогда. Но некоторые предположения о содержании последних споров Сталина и Орджоникидзе можно сделать опираясь на извест­ные факты. Учитывая, что Сталин энергично готовил пленум ЦК, а в 15 часов того же дня предстояло заседание Политбю­ро, посвященное обсуждению документов пленума, логично предположить, что речь шла об этих вопросах. Возможно, Ор­джоникидзе говорил об арестах в НКТП, о судьбе Бухарина, которая должна была решаться на пленуме. Не исключено, что вспомнил о Папулии Орджоникидзе. На следующий день, 18 февраля, должна была состояться встреча Орджоникидзе с директором Макеевского металлургического завода Гвахария, который пользовался особым покровительством Орджоникид­зе. Гвахария обвиняли в это время в связях с троцкистами, и, скорее всего, он приехал в Москву искать защиту у Орджони­кидзе102. Орджоникидзе вполне мог говорить со Сталиным о судьбе Гвахария. (Через некоторое время после гибели Орд­жоникидзе Гвахария будет арестован). С большой долей веро­ятности можно предположить, что разговор зашел о результах инспекции Гинзбурга (Гинзбург вернулся в Москву рано ут­ром 18 февраля, и через некоторое время Поскребышев сооб­щил ему по телефону, что "И.В.Сталин просил прислать запи­ску о состоянии дел на Уралвагонстрое, о которой ему расска­зывал Серго"103) и других комиссиях НКТП.

Но о чем бы не говорили утром 17 февраля Сталин и Орд­жоникидзе, разговор должен был завершиться относительно спокойно. Накануне заседания Политбюро Сталин не стал бы доводить дело до разрыва, а, скорее, попытался бы внушить Орджоникидзе некоторые надежды. Действительно, рабочий день Орджоникидзе 17 февраля прошел в обычном ритме, без каких-либо признаков излишней нервозности и беспокойства. Пробыв чуть больше двух часов в наркомате, Орджоникидзе в 14 часов 30 минут уехал к Молотову в Кремль. Видимо, по пути на заседание Политбюро собирался решить с Председа­телем СНК какие-то проблемы. Политбюро началось в 15 ча­сов, здесь же в Кремле. Собрание было многолюдным. Помимо всех членов Политбюро, присутствовали большая группа чле­нов ЦК, кандидатов в члены ЦК, члены бюро Комиссии пар­тийного контроля, члены бюро Комиссии советского контро­ля, руководители групп Комиссии партийного контроля. Рас­сматривался один вопрос — о проектах решений предстоящего пленума. После обсуждения проекты резолюций по докладу Жданова о предстоящих выборах, Сталина — о недостатках партийной работы, и Ежова об "уроках вредительства, дивер­сии и шпионаже..." были в основном утверждены. Проект по­становления по докладам Орджоникидзе и Кагановича одоб­рили с оговорками, поручив им составить окончательный текст документа на основе принятых Политбюро поправок и дополнений104.

Речь, очевидно, шла прежде всего о поправках, предло­женных Сталиным. В подлинниках протоколов Политбюро за 17 февраля сохранился экземпляр проекта этого постановления с правкой Сталина. Как и прежде, Сталин вычеркнул из документа ряд фраз об успехах работников промышленности и транспорта. Видимо, не надеясь добиться от Орджоникидзе нужных формулировок, Сталин на этот раз сам вписал об­ширные вставки. В раздел о причинах, препятствующих раз­облачению врагов Сталин предложил формулировку о "бю­рократическом извращении принципа единоначалия", когда "многие хозяйственные руководители считают себя на основа­нии единоначалия совершенно свободными от контроля обще­ственного мнения масс и рядовых хозяйственных работни­ков...", чем "лишают себя поддержки актива в деле выявления и ликвидации недостатков и прорех, используемых врагами для их диверсионной работы". Еще одна обширная вставка Сталина носила программный характер. "Наконец, пленум ЦК ВКП(б), — говорилось в ней, — не может пройти мимо того нежелательного явления, что само выявление и разобла­чение троцкистских диверсантов, после того, как диверсион­ная работа троцкистов стала очевидной, проходила при пас­сивности ряда органов промышленности и транспорта. Разоб­лачали троцкистов обычно органы НКВД и отдельные члены партии — добровольцы. Сами же органы промышленности и в некоторой степени также транспорта не проявляли при этом ни активности, ни тем более — инициативы. Более того, неко­торые органы промышленности даже тормозили это дело". Под знаком именно этого сталинского тезиса проходила рез­кая критика ведомства Орджоникидзе на пленуме.

Через полтора часа после начала заседания Политбюро, в 16 часов 30 минут, Орджоникидзе вместе с Кагановичем по­шли к Поскребышеву и провели у него два с половиной часа. Судя по времени, они работали над проектом резолюции, со­гласовывали и переносили в текст замечания, высказанные на Политбюро. В 19 часов Орджоникидзе и Каганович ушли от Поскребышева, прогулялись по территории Кремля, у кварти­ры Орджоникидзе распрощались и разошлись по домам. Серго зашел к себе в 19 часов 15 минут. Вероятно, пообедал ("Обедал нерегулярно: иногда в шесть-семь часов вечера, а иногда и в два часа ночи",— вспоминала позже о последних месяцах жизни Орджоникидзе его жена106). В 21 час 30 минут выехал в Наркомат.

От Кремля до здания Наркомата на площади Ногина было совсем близко и поэтому уже в 22 часа Орджоникидзе прини­мал в своем служебном кабинете профессора Гельперина, только днем вернувшегося из инспекционной командировки в Кемерово. Судя по поспешности, с которой была организована эта встреча, привезенные комиссией данные очень интересо­вали наркома. По воспоминаниям Гельперина, Орджоникидзе выслушал его рассказ, задавал вопросы о строительных рабо­тах, состоянии оборудования, попросил изложить доклад в письменном виде и подготовить все распоряжения, которые предстояло дать в связи с проведенной проверкой от имени наркома. Новую встречу с Гельпериным Орджоникидзе на­значил на 10 часов утра 19 февраля 107. Учитывая, что в это же время предстоял доклад Орджоникидзе начальника Главазота Э.Бродова108, утром 19 февраля должно было состояться сове­щание по работе химической промышленности.

Сам по себе факт назначения сроков этих встреч достаточ­но показателен. Обычными, ничего не предвещавшими, были и другие дела, которыми Орджоникидзе занимался вечером 17 февраля в Наркомате. Как всегда он подписал большое коли­чество бумаг, выслушал какие-то доклады. 17 февраля дати­рованы три последних приказа Орджоникидзе. Около полуно­чи Орджоникидзе встречался и беседовал со своим заместите­лем, ведавшим химической промышленностью О.П.Осипо-вым-Шмидтом109. Осипов-Шмидт, как говорилось выше, за несколько дней до того возглавлял комиссию, посланную Серго на коксохимические предприятия Донбасса, и, скорее все­го, разговор шел именно об этой поездке. В 0 часов 20 минут Орджоникидзе уехал со службы домой.

Все события, происходившие до этого момента, свидетель­ствуют о том, что работа Орджоникидзе протекала в достаточ­но привычном русле, ничто не предвещало трагической раз­вязки. Несомненно, после возвращения Орджоникидзе домой произошли какие-то ключевые события. Однако, к сожале­нию, наши сведения об этих последних часах жизни Орджо­никидзе крайне ограничены. Вероятнее всего, между Стали­ным и Орджоникидзе состоялся новый острый разговор, завер­шившийся через несколько часов трагической развязкой.

Несмотря на то, что мы, видимо, уже никогда не узнаем многих деталей этих событий, можно зафиксировать самый существенный, с точки зрения темы данной работы, факт: Ор­джоникидзе погиб потому, что пытался в какой-то мере пред­отвратить усиливающиеся репрессии. Эта констатация, одна­ко, порождает следующий вопрос: как далеко готов был зайти Орджоникидзе в своей борьбе со Сталиным. Как считает Р.Такер, "благодаря своей давней близости к Сталину, их общему грузинскому происхождению, своей склонности приходить в ярость до степени полной утраты чувства благоразумия, своей преданности делу партии, Орджоникидзе был единственным из оставшихся известных лидеров, кто мог открыто противо­стоять Сталину на предстоящем пленуме и, возможно, пре­вратиться в ключевую фигуру последней согласованной оппо­зиции сталинской жажде террора. Сталин должен был любы­ми средствами предотвратить это"110. Эта точка зрения имеет широкое распространение. Доводя ее до логического конца, многие авторы делали предположения, что Орджоникидзе был убит по приказу Сталина. Однако, все до сих пор выяв­ленные данные свидетельствуют лишь о том, что Орджони­кидзе пытался переубедить Сталина, не вынося разногласия за рамки их личных "двухсторонних" отношений. (Характер­ная деталь: за 47 дней 1937 г., которые суждено было прожить Орджоникидзе, только в кабинете Сталина он побывал 22 раза и провел там почти 72 часа (приложение 4)). Соответственно, все известные факты, сама политическая биография Орджо­никидзе, его поведение в последние месяцы 1936 и в начале 1937 г., наконец, крайне плохое состояние здоровья Орджони­кидзе свидетельствуют, скорее, в пользу версии о самоубийст­ве наркома тяжелой промышленности. Это было самоубийст­во-протест, последний, отчаянный аргумент Орджоникидзе, который безуспешно пытался переубедить Сталина прекра­тить репрессии против "своих"'111.

Однако даже непоследовательные попытки остановить Сталина, предпринятые Орджоникидзе, были исключением из правил. Другие члены Политбюро, хотя и почувствовали угрожавшую им опасность, предпочли смириться и активно поддержали Сталина в его новых "начинаниях".

 

 

Примечания

 

 

1. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Л. 87.

2. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 123-147.

3. Там же. С. 147-170.

4. Там же. С. 191-195.

5. Там же. С. 170; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 17. Я. 124.

6. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 171. Л. 14.

7. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 104-122.

8. Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 86-93.

9. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 960. Л. 14.

10. Там же. Оп. 162. Д. 17. Л. 94.

11. Там же. Л. 101.

12. Там же. Л. 149.

13. Коммунист. 1990. № 10. С. 105.

14. Вырезка была вклеена в письмо. В статье сообщалось, что двое 16-лет­них подростков совершили два убийства, нанесли три ранения и т.д., за что были осуждены к 10 годам заключения, причем вскоре этот срок, в силу несовершеннолетия преступников, был сокращен наполовину.

15. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 144.

16. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1059. Л. 23-24.

17.  Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 144-145. Постановление об уголовной ответственности несовершеннолетних вызвало столь широкий резонанс на Западе, что французский писатель Р.Роллан поставил этот вопрос перед Сталиным во время их встречи 28 июня 1935 г. Сталин утверждал, что закон был издан в "педагогических целях", для предупреждения хулиганства среди детей (Источник. 1996. № 1. С. 144, 146).

18. Хлевнюк О.В. 1937-й. Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992. С. 56-57.

19. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 184. Л. 63; Д. 183. Л. 60, 92.

20. Там же. Д. 177. Л. 22. 21.Там же. Д. 240. Л. 21-22.

22. Полный текст постановления см.: Викторов Б.А. Без грифа "секретно" С. 202-204.

23. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 969. Л. 21.

24. Там же. Оп. 163. Д. 1090. Л. 57.

25. Там же. Д. 1106. Л. 135-137.

26. Там же. Оп. 3. Д. 970. Л. 144-145.

27. ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 27. Д. 58. Л. 76-77.

28. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1091. Л. 8.

29. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 12. Д. 896. Л. 52.

30. Там же. Д. 620. Л. 16-18.

31. Земсков В.Н. "Кулацкая ссылка" в 30-е годы. С. 13-14.

32. Правда. 1935. 2 декабря.

33. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 551. Л. 88-90; ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 57. Д. 38. Л. 190. Возможно, одной из причин принятия циркуляра были многочисленные жалобы высланных специалистов, поступавшие в адрес пра­вительства (см., например: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 82. Д. 45. Л. 33, 228, 361)

34. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1089. Л. 67-68.

35. ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 70. Л. 165.

36. Там же. Л. 53.

37. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1098. Л. 7.

38. ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 70. Л. 231.

39. Там же. Ф. Р-5446. Оп. 13. Д. 926. Л. 11, 30-32.

40. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1102. Л. 61.

41. Зеленин И.Е. Был ли "колхозный неонэп"? С. 118.

42.  РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1052. Л. 153. К сожалению, среди подлинников протоколов Политбюро сохранилась только первая страница этой записки с отметками о голосовании. Полный ее текст, судя по всему, находится в Президентском архиве, в фонде Сталина.

43. Попов В.П. Государственный террор в Советской России. С. 20-31.

44.  Наиболее полное обобщение истории стахановского движения см.: Siegelbaum L.H. Stakhanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge University Press, 1988.

45.  Советская юстиция. 1936. № 1. С. 3.

46. Реабилитация. С. 176-189.

47. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1056. Л. 35-36.

48. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 142.

49. Там же. С. 143.

50. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 961. Л. 58.

51. Там же. Д. 963. Л. 3.

52. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 143.

53. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1079. Л. 140.

54. Там же. Д. 1081. Л. 88, 92; Д. 1079. Л. 63.

55. Там же. Д. 1081. Л. 22; Д. 1082. Л. 155, 160 и т.д.

56. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 146 (письмо Орджоникидзе от 4сентября 1935 г.).

57. Там же. С. 148-149 (письмо Орджоникидзе от 30 сентября 1936г.).

58. Там же. С. 151 (письмо Орджоникидзе от 12 октября 1936 г.). 59.Тамже. С. 146.

60. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1077. Л. 107.

61. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 33.

62. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1123. Л. 146-147.

63. Сравни: Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 32, 221.

64. Там же. С. 200.

65.  С этой целью был использован реальный факт: небольшая автомо­бильная авария, в которую Молотов попал в сентябре 1934 г. во время пребы­вания в Прокопьевске. Машина, в которой Молотов следовал с вокзала, съеха­ла правыми колесами в придорожную канаву и остановилась. Никто не по­страдал.

66. Социалистический вестник. 1937. № 1-2. С. 24.

67. Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. С. 154-159.

68. Conquest R. The Great Terror. A Reassessment. London. 1992. P. 90-91.

69. Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 414-415.

70. Там же. С. 338-339, 416.

71. Getty J.A. Origins of the Great Purges. Chaps. 4, 6, 7. А. Гетти подтвер­дил свою приверженность этой версии в новой работе: Stalinist Terror. New Perspectives. Ed. by Getty J.A. and Manning R.T. Cambridge University Press. 1993. P. 5.

72. Отечественная история. 1995. № 3. С. 204.

73. См. подробнее: Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. С. 29-42.

74. Вопросы истории. 1995. № 11-12. С. 16-17.

75. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 988. Л. 167.

76. Коммунист. 1991. № 13. С. 58.

77. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 1.Д. 101. Л. 170.

78. Судя по контексту (упоминание о "тогдашних лидерах Ленинградской оппозиции"), речь идет о 1926 г., однако, проверить правильность цитирова­ния документа не представляется возможным в силу его недоступности.

79. Берия: Конец карьеры. Сост. Некрасов В.Ф. М., 1991. С. 378.

80. РЦХИДНИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 49-50.

81.  Сопроводительное письмо Сталина к протоколам допросов, получен­ных от Агранова 8 октября 1936 г., и пересланных Сталиным Ежову.

82. Вопросы истории. 1995. № 11-12. С. 14.

83. Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 86-93.

84. РЦХИДНИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 92-93.

85. Совет при народном комиссаре тяжелой промышленности СССР. 25-29 июня 1936 г. Стенографический отчет. М., 1936. С. 92-93.

86. Там же. С. 390.

87. Там же. С. 395.

88. РЦХИДНИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 722. Л. 1.

89. Там же. Д. 710. Л.5.

90. Rees E.A. Stalinism and Soviet Rail Transport. P. 147, 148, 150, 158, 159.

91.  РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 2. Д. 573. Л. 33. Впервые на этот документ обратил внимание А.Гетти (Stalinist Terror, p. 55).

92. Цит. по: Берия: конец карьеры. С. 368. Эти показания Багирова отра­жали позицию руководителей партии в 1953 г., после ареста Берия. Хрущев возлагал на Берия главную вину как за арест Папулия Орджоникидзе, так и за гибель самого Серго Орджоникидзе. Однако, на самом деле Берия действо­вал по приказу Сталина, и Орджоникидзе, судя по всему, хорошо понимал это (См. ХлевнюкО.В. Сталин и Орджоникидзе. С. 76-81; Knight A. Beria. Stalin's First Lieutenant. Princeton University Press, 1993. P. 73-74).

93.  О Серго Орджоникидзе: Воспоминания, очерки, статьи современни­ков. М., 1981. С. 272.

94. См.: Берия: конец карьеры. С. 42.

95. Коммунист. 1991. № 13. С. 59-60 (РЦХИДНИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3350. Л. 1).

96. Вопросы истории КПСС. 1991. № 3. С. 91-92.

97. Коммунист. 1991. № 13. С. 60. (РЦХИДНИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3350. Л. 1).

98. О Серго Орджоникидзе. С. 275.

99. РЦХИДНИ. Ф.85. Оп. 1. Д. 143. Л. 1.

100. За индустриализацию. 1937. 21 февраля. С. 6.

101. Дубинский-Мухадзе И. Орджоникидзе. М., 1963. С. 6.

102. Benvenuti F. Industry and Purge in the Donbass, 1936-37 // Europe-Asia Studies. Vol. 45. № 1. 1993. P. 61-63.

103. Гинзбург С.З. О прошлом — для будущего. М., 1984. С. 195.

104. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 983. Л. 1.

105. Там же. Оп. 163. Д. 1131. Л. 77-79.

106. О Серго Орджоникидзе. С. 274.

107. За индустриализацию. 1937. 21 февраля. С. 8.

108. Там же. 1937. 20 февраля. С. 7.

109. О Серго Орджоникидзе. С. 278-279.

110. Tucker R. Stalin in Power. P. 418.

111. См. подробнее: Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. С. 118-129.

 

Главная страница