О ситуации в России
  Главная страница

Глава 2

Глава 2

 

1931-1933 ГОДЫ: КРИЗИСЫ, РЕФОРМЫ,

НАСИЛИЕ

 

Окончательно уничтожив последние следы оппозиционно­сти в высших эшелонах власти, Сталин остался один на один со своими соратниками. Во многом благодаря их верности и преданности, их неразборчивой готовности бороться с полити­ческим противником любыми методами, Сталин одержал по­беду. Однако, как и любая другая, эта победа Сталина содер­жала в себе зерна поражения. Друзья и соратники в Политбю­ро, конечно, уже не представляли для Сталина такой полити­ческой угрозы, какая исходила некоторое время до того от Троцкого, Зиновьева, Рыкова и Бухарина. Однако закален­ные борьбой и избалованные уступками, которые делал им Сталин в период острого политического противостояния, чле­ны сталинского Политбюро оставались препятствием на пути установления абсолютной диктатуры вождя.

Трудности, испытываемые Сталиным, усугублялись и тем, что вопрос о возможности осуществления "большого скачка" методами, предложенными в 1929-1930 гг., оставался откры­тым. Явное нарастание всеобщего кризиса заставляло руко­водство страны в 1931—начале 1932 гг. маневрировать, идти на некоторые уступки во имя сохранения принципиальных основ "генеральной линии".

Эти политические колебания порождают у историков зако­номерный вопрос: каким был механизм принятия важнейших решений в начале 30-х годов, кто конкретно инициировал "ре­формы" и нововведения, насколько значительной была само­стоятельность отдельных членов Политбюро и как строились их взаимоотношения со Сталиным. Попытка исследования этих проблем предпринята в данной главе.

 

 

1. Провал "великого перелома"

 

Форсированная индустриализация, коллективизация и ликвидация "кулачества", осуществляемые в 1929-1930 гг., принесли стране неисчислимые бедствия. По данным комиссии Политбюро, изучавшей в конце 1980-х годов материалы о сталинских репрессиях, в 1930-1931 гг. 356,5 тыс. крестьян­ских семейств общей численностью 1680000 человек были высланы в Сибирь и на Север в лагеря ОГПУ и в так называе­мые трудовые поселения1. По оценкам В.П.Данилова и Н.А.Ивницкого, 200-250 тыс. семей (т.е. около миллиона кре­стьян) , не дожидаясь репрессий, бежали в города и на стройки, еще примерно 400-450 тыс. семей (около 2 млн. крестьян) были выселены по так называемой третьей категории (в пре­делах своей области) и также, потеряв свое имущество, в большинстве ушли в города и на стройки2. Коллективизация и раскулачивание существенно подорвали производительные силы деревни. Уже в 1931 г. в ряде регионов ощущался голод, принявший в последующие два года катастрофические масш­табы.

Индустриальные скачки, непомерное наращивание капи­тальных вложений в тяжелую промышленность, игнорирова­ние экономических рычагов управления и массовые репрессии против специалистов, вызвавшие волну так называемого "спецеедства", падение дисциплины на производстве привели к кризису в промышленности3. Этот кризис особенно беспокоил руководство страны. Поэтому в конце 1930—начале 1931 года в экономической политике стали проявляться тенденции, по­зволяющие говорить о некоторой корректировке откровенно репрессивной политики. Этот новый курс, который Р.У.Девис назвал "миниреформами"4, складывался постепенно как цепь отдельных непоследовательных и противоречивых решений. Причем затрагивали "миниреформы" лишь промышленность, оставляя в неприкосновенности насильственную политику, проводившуюся в деревне.

Суть "миниреформ" составляли попытки активизировать экономические стимулы развития производства, преодолеть "военно-коммунистические" методы управления индустрией. Официально были осуждены теории скорого отмирания товар­но-денежных отношений и введения прямого "социалистиче­ского" продуктообмена. Деньги и материальные стимулы объ­являлись долгосрочной основой для создания новой экономи­ки. Однако наиболее явно и ощутимо новые тенденции про­явились в осуждении массовых репрессий против инженерно-технических работников, в государственной поддержке авто­ритета хозяйственников, осуществлявшейся под лозунгом "укрепления единоначалия".

После серии решений, которые касались отдельных конк­ретных случаев ущемления прав хозяйственников и реабилистов, Политбюро в середине 1931 г. приняло ряд достаточно кардинальных мер. 10 июля 1931 г. Политбюро одобрило два постановления, которые существенно меняли положение спе­циалистов и в какой-то мере ограничивали права ОГПУ в це­лом. Первое под названием "Вопросы ОГПУ" предусматрива­ло, что ОГПУ не имеет права на аресты коммунистов без ведо­ма и согласия ЦК ВКП(б), а на аресты специалистов (инже­нерно-технический персонал, военные, агрономы, врачи и т.п.) без согласия соответствующего наркома (союзного или республиканского), причем в случае разногласий между нар­комами и ОГПУ вопрос переносился на разрешение в ЦК ВКП(б). Постановление предусматривало также, что "граж­дан, арестованных по обвинению в политическом преступле­нии", ОГПУ не имеет права "держать без допроса более, чем две недели, и под следствием более, чем три месяца, после чего дело должно быть ликвидировано либо передачей суду, либо самостоятельным решением коллегии ОГПУ". Все приго­воры о расстреле, выносимые коллегией ОГПУ, отныне долж­ны были утверждаться ЦК ВКП(б)5.

Второе постановление под названием "О работе техниче­ского персонала на предприятиях и об улучшении его матери­ального положения" содержало развернутую программу юри­дической и политической реабилитации специалистов. Поста­новление состояло из двух частей: строго секретной, прохо­дившей под грифом "особая папка", и секретной, которая рас­сылалась на места всем партийным, государственным и хозяй­ственным руководителям. В закрытой части было записано всего два пункта, имевших, однако, принципиальное значе­ние: "Освободить арестованных специалистов в первую оче­редь по черной металлургии и потом по углю по списку, согла­сованному между Орджоникидзе и Менжинским, и направить их для работы на заводы; Отменить постановление СТО об обязанности ОГПУ привлекать к ответственности специали­стов за пережоги топлива"'6.

Большая часть постановления была разослана на места и предусматривала амнистию специалистов, осужденных к при­нудительным работам, отменяла дискриминацию специали­стов при назначении на руководящие посты на предприятиях. Дети инженерно-технических работников при поступлении в высшие учебные заведения получали равные права с детьми индустриальных рабочих (ранее они подвергались дискрими­нации). Один из пунктов постановления требовал не допу­скать вмешательства партийных организаций в оперативную деятельность администрации предприятий. Наконец, постадеятельность администрации предприятий. Наконец, поста­новление от 10 июля запрещало милиции, уголовному розы­ску и прокуратуре вмешиваться в производственную жизнь предприятий и вести следствие по производственным делам без специального разрешения дирекции предприятий или вы­шестоящих органов. На промышленных предприятиях упраз­днялись официальные представительства ОГПУ7.

Однако все эти преобразования носили половинчатый и непоследовательный характер. Основы политики "большого скачка" оставались неприкосновенными. Страна все глубже втягивалась в глубокий социально-экономический кризис, ко­торый особенно очевидно проявлялся в деревне. Массовый ха­рактер принял выход крестьян из колхозов. С января по 1 июля 1932 г. число коллективизированных хозяйств в РСФСР сократилось на 1370,8 тыс., а на Украине — на 41,2 тыс8. Голодные крестьяне оказывали сопротивление вывозу хлеба в счет заготовок, нападали на государственные хлебные склады. О таких событиях на Украине, недалеко от Полтавы, докла­дывал председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову один из руководителей ЦКК ВКП(б), проводивший инспекцию в этих районах. Он писал, что 3 мая 1932 г. около 300 женщин села Устиновцы захватили председателя сельсовета и, выбро­сив черный флаг, двинулись на железнодорожную станцию Гоголево, где начали ломать двери складов. Первоначально заведующий складами сумел отогнать толпу при помощи ог­нетушителя: испугавшись, что это газы, женщины разошлись. Однако на следующий день крестьяне начали собираться сно­ва. Для подавления волнений были вызваны вооруженная ми­лиция и уполномоченные ГПУ. Хлеб со складов в тот же день быстро вывезли.

На следующий день, 5 мая, примерно такая же толпа, со­стоявшая из женщин деревни Часниковка, разгромила склад на станции Сенча и забрала 37 мешков пшеницы. 6 мая, вдох­новленные первыми победами, крестьяне вновь пришли на станцию и забрали из вагонов 150 пудов кукурузы. Коммуни­стов, которые пытались остановить толпу и стреляли в воздух, разогнали. К вечеру на станцию прибыли 50 вооруженных милиционеров и коммунистов. Однако крестьян это не испу­гало — на станцию собрались около 400 человек, которые вновь попытались открыть вагоны. 7 мая еще большая толпа крестьян была разогнана конной милицией и вооруженными коммунистами.

На станции Сагайдак 5 мая около 800 человек оттеснили двух милиционеров и сельских активистов, охранявших хлеб, отдали тут же, но 100 увезли с собой. 6 мая попытку, правда безуспешную, забрать хлеб сделали около 400 крестьян из деревень Лиман и Федунки9. Подобных событий было много по всей стране.

Весной 1932 г. в связи со снижением норм карточного снаб­жения хлебом начались антиправительственные выступления также и в городах. 7-9 апреля, например, большие группы жителей белорусского города Борисова разгромили хлебные I клады, организовали демонстрацию и шествие женщин и де­тей к красноармейским казармам. По официальным оценкам, скорее заниженным, в волнениях участвовало 400-500 чело­век. Демонстранты встретили определенную поддержку у представителей местных властей и милиционеров. Несмотря на лояльность войск, были замечены "болезненные явлениясреди красноармейцев и комсостава.

Куда более серьезные события произошли через несколько дней в текстильных районах Ивановской области. Положение , этих регионов было типичным для центров такого рода, зани­мавших промежуточное место между особо бедствующей де­ревней и скудно, но более регулярно снабжаемыми крупными городами. Задержки в выдаче продуктов по карточкам, низкие заработки из-за простоев технически отсталых и не обеспе­ченных сырьем фабрик — характерные черты быта текстиль-И1.1Х поселков. В начале 1932 г. в Вичуге, например, несколько месяцев не выдавали муку; дети, и без того получавшие 100 граммов хлеба в день, были переведены на 60-граммовый паек11. На политические настроения текстильщиков влияла тя­желая ситуация в окружающих деревнях, где многие фабрич­ные имели родственников. Коллективизация ввергла их в разорение. В такой взрывоопасной обстановке в начале апреля из Москвы пришло распоряжение о сокращении карточных норм.

5 апреля началась забастовка на фабрике им. Ногина в Пичуге. 9 апреля бастовали почти все фабрики города. На сле­дующий день многотысячная толпа двинулась к горсовету, разгромила здание милиции, заняла здания ГПУ и райкома партии. Активные выступления в городе продолжались и на следующий день. В стычках с милицией (согласно официаль­ным отчетам) один демонстрант был убит и один ранен, пятнадцать милиционеров получили тяжелые ранения, а 40 ми­лиционеров и 5-7 ответственных работников — легкие. 12 ап­реля в Вичугу прибыл Л.М.Каганович. При помощи репрессий и обещаний забастовку на вичугских фабриках удалось прекратить. Помимо Вичуги, забастовки и массовые волнения произошли в ряде других районов Иваново-Вознесенской об­ласти — Тейковском, Лежневском, Пучежском 12 . Для лока­лизации выступлений ивановские руководители приняли энергичные меры. 14 апреля было одобрено решение об "изъя­тии антисоветских элементов" в крупнейших городах. Для предотвращения похода рабочих Тейково в Иваново-Вознесенск было решено не останавливать в Тейково поезда13. В районах волнений проводились массовые аресты руководите­лей забастовок. Все это позволило предупредить втягивание в забастовочное движение рабочих других центров, хотя обста­новка в регионе оставалась тяжелой.

Хотя ивановские волнения удалось сравнительно быстро подавить, эти события выявили ряд очень тревожных для ста­линского режима симптомов. Забастовки и демонстрации про­изошли в одной из крупнейших промышленных областей в центре страны, неподалеку от столицы и охватили одновре­менно несколько районов. В любой момент к забастовщикам могли присоединиться рабочие других предприятий, где так­же наблюдались "тяжелые настроения". Большое влияние ап­рельские события оказали на крестьян Ивановской области, многие из которых фактически поддержали рабочих-заба­стовщиков. По деревням прокатились так называемые "во­лынки" — коллективные отказы от работы в колхозах, уси­лился распад колхозов14. Активное участие в забастовках и демонстрациях принимали местные коммунисты (в ряде слу­чаев они были их организаторами)15. Одновременно полную беспомощность продемонстрировали местные руководители.

В контексте общей ситуации подобные выступления могли в конце концов привести к непредсказуемым последствиям. И неудивительно, что волнения в Ивановской области были очень серьезно восприняты в Москве. ЦК ВКП(б) обратился к областной парторганизации со специальным письмом, в кото­ром утверждал, что местные коммунисты проглядели, как "ос­колки контрреволюционных партий эсеров, меньшевиков, а также изгнанные из наших болыпевистких рядов контррево­люционные троцкисты и бывшие члены "рабочей оппозиции" пытались свить себе гнездо и организовать выступления про­тив партии и советской власти"16.

Сбивая напряжение в Ивановской области, Совнарком СССР оперативно принял решение о направлении туда допол­нительных продовольственных фондов. Не исключено, что ивановские события подтолкнули правительство на более ре­шительные "либеральные" меры. В мае 1932 г. появились по­становления СНК, ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), означавшие становления СНК, ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), означавшие новый поворот "генеральной линии". Значительно сократив государственный план хлебо- и скотозаготовок, правительст­во разрешило свободную торговлю хлебом (после завершения хлебопоставок с 15 января 1933 г.) и мясом (в случае регуляр­ного выполнения поставок в централизованные фонды). При­чем если раньше торговля ущемлялась многочисленными налогами и низкими потолками цен, то отныне приезжавшие на рынок единоличники и колхозники могли торговать по сво­бодным ценам. Цель подобных решений была ясна. Продразверстка и централизованное снабжение довели страну до голода, и, вспомнив о годах нэпа, сталинское руководство обрати­лось к личной заинтересованности крестьян.

В весенние и летние месяцы 1932 г. политика, которую иногда называют "неонэпом", казалось, набирала силу. Одно за другим следовали постановления о недопустимости ликвидации личных подсобных хозяйств колхозников, о возвраще­нии им ранее реквизированного для общественных ферм скота, о соблюдении законности и прекращении произвола государственных чиновников в деревне. Реальные корректировки затронули даже курс на форсированную индустриализацию. В  августе 1932 г. впервые за несколько лет было принято реше­ние о существенном сокращении капиталовложений, причем более всего сокращалось финансирование тяжелой промышленности17.

Однако все эти сами по себе непоследовательные меры бы­ли приняты слишком поздно. Ненадежный спасательный круг фактически был брошен утопленнику. Осенью 1932 г. кризис приобрел невероятные размеры.

Кризис 1932-1933 гг., главной составляющей которого был  ужасный голод, унесший несколько миллионов жизней, вновь  укрепил государственно-террористическую политику в ее са­мых жестоких формах.

Очень скоро стало ясно, что постановление о свободе торговли не сможет внести перелом в ход хлебозаготовок. Голодавшими крестьянами владела одна мысль: как пережить зи­му и весну. Задавленные многолетним произволом и мало до­верявшие властям, они меньше всего думали о судьбе урожая на колхозных полях. Продолжались массовые самороспуски колхозов, сопровождавшиеся, как говорилось в сводках ОГПУ, "разбором скота, имущества и сельскохозяйственного инвентаря". Наблюдалось "усиление тенденций к индивидуаль­ному сбору урожая", "самочинный захват и раздел в едино­личное пользование земли и посевов". В ряде мест вспыхивали массовые волнения, которые власти подавляли вооруженной силой18. Хлебозаготовки 1932 г. оказались в катастрофиче­ском положении.

Поскольку новый урожай не принес облегчения, многие районы страны охватила новая волна жестокого голода. В 1932-1933 гг. от голода, по наиболее достоверным подсчетам, умерло от 4 до 5 млн. человек19. Бесчисленные секретные сводки были переполнены сообщениями о широком распрост­ранении людоедства. Из голодающих деревень в города устре­мились массы крестьян и беспризорных детей. Страну охвати­ли эпидемии, причем не только сельские местности, но и отно­сительно более благополучные промышленные центры. В но­ябре 1932 г., например, свыше 160 случаев заболеваний сып­ным тифом в день фиксировали в Ленинграде20. В 1932-1933 гг. в СССР было зарегистрировано более 1,1 млн. случаев за­болевания сыпным тифом и более 0,5 млн. — брюшным ти­фом21.

Как ни старались власти поддерживать высокие темпы промышленного производства, бросая на это последние резер­вы, глубокий кризис охватил и индустриальные отрасли. Да­же по официальным оценкам, производительность труда в 1932 году практически не росла. Себестоимость же промыш­ленной продукции превзошла те размеры, которые могла вы­держать обескровленная страна.

Перечислением подобных фактов и описанием ужасающих бедствий, обрушившихся на СССР, можно заполнить еще не один десяток страниц. В мирное время, более чем через десять лет после завершения кровопролитных войн, Советский Союз оказался в положении, напоминавшем военную разруху.

Удержаться у власти в период кризиса сталинское руковод­ство сумело лишь при помощи жестоких репрессий. Основны­ми методами хлебозаготовок стали повальные обыски, массо­вые аресты, расстрелы и даже выселение целых деревень. ОГПУ "очищало" промышленные предприятия от "дезорганиза­торов", "кулаков", "вредителей". Широкомасштабной чисткой городов сопровождалось введение в 1933 г. паспортной систе­мы. В апреле 1933 г. Политбюро приняло решение об органи­зации в дополнение к многочисленным лагерям, колониям и спецпоселкам так называемых трудовых поселений, куда, по­мимо крестьян, обвиненных в саботаже хлебозаготовок, пред­полагалось направлять "городской элемент, отказавшийся в связи с паспортизацией выезжать из Москвы и Ленинграда", а также "бежавших из деревень кулаков, снимаемых с промыш­ленного производства". За 1933 г. в ссылку было отправлено около 270 тыс. новых спецпоселенцев23. Примерно на 200 тыс. за 1933 г. увеличилось количество заключенных в лагерях. Огромное количество людей было осуждено к принудитель­ным работам, многие получили условные сроки заключения. Согласно данным, которые приводил в докладе Сталину и Молотову в ноябре 1935 г. председатель Верховного суда РСФСР, в первой половине 1933 г. только по РСФСР было осуждено более 738 тыс. человек, а во второй половине 1933 г. — более 687 тыс24.

Как обычно в кризисные моменты, усилилась оппозиция "генеральной линии" в самой партии. Судя по известным ма­териалам, в ВКП(б) распространялось мнение о порочности политики Сталина, осуждение его за разжигание неоправдан­ной конфронтации с крестьянством. Некоторые члены партии в это время попытались объединиться и вести целенаправлен­ную антисталинскую пропаганду в ВКП(б). Наиболее широ­кую известность приобрели материалы так называемого "Со­юза марксистов-ленинцев", вдохновителем которого был один из старых членов партии М.Н.Рютин. Именно он подготовил в 1932 г. документ под названием "Сталин и кризис пролетар­ской диктатуры" и обращение "Ко всем членам ВКП(б)". В обращении, в частности, говорилось:

"Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его кликой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опас­ный кризис. С помощью обмана и клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора... Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру...

Авантюристические темпы индустриализации, влекущие за собой колоссальное снижение реальной заработной платы рабочих и служащих, непосильные открытые и замаскирован­ные налоги, инфляция, рост цен и падение стоимости червон­ца; авантюристическая коллективизация с помощью невероятных насилий, террора..., привели всю страну к глубо­чайшему кризису, чудовищному обнищанию масс и голоду как в деревне, так и городах...

Ни один самый смелый и гениальный провокатор для гибе­ли пролетарской диктатуры, для дискредитации ленинизма не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики..."25.

О содержании рютинских документов, личности самого Рютина и его сторонников, обстоятельствах разгрома "Союза марксистов-ленинцев" в последнее время написано много26. По ряду вопросов, например, об идентичности первоначальному рютинскому тексту тех копий, которые сохранились до наших дней в архивах КГБ, существуют разногласия. Рукопи­си и судьба Рютина, несомненно, еще будут изучаться. Для нашей же темы достаточно отметить, что в 1932 г. были подго­товлены, распространялись среди старых членов партии и получали у них определенную поддержку антисталинские до­кументы.

Особенно тревожным для сталинского руководства явлени­ем был фактический саботаж чрезвычайных хлебозаготовок многими партийными работниками на местах. Это обстоя­тельство стало одной из причин объявления с ноября 1932 г. очередной чистки партии. Небывало массовый характер при­обрело привлечение коммунистов к уголовной ответственно­сти за невыполнение директив центра о вывозе хлеба из голо­дающих деревень. Всего за 1932-1933 гг. из партии было иск­лючено около 450 тыс. человек (в партии на 1 января 1933 г. состояло 3,5 млн. человек)27.

 

 

2. Реорганизация деятельности Политбюро

 

Своеобразные "миниреформы" были проведены в 1931 г. и в партийно-государственном аппарате, в том числе в Полит­бюро. Они не затрагивали основ сложившегося механизма ру­ководства страной и партией, но отражали то промежуточное состояние, в котором оказалась высшая политическая власть в период от разгрома оппозиций до окончательного утвержде­ния единоличной диктатуры Сталина.

Прежде всего после смещения Рыкова реорганизация была проведена в правительственном аппарате, где претворялись в жизнь сталинские идеи о преодолении "разрыва между пар­тийным и советским руководством". Новый председатель Сов­наркома Молотов начал свою деятельность с проведения тех мер, которые излагались в сталинском письме от 22 сентября 1930 г. 23 декабря 1930 г. по инициативе Молотова Политбюро одобрило постановление, которое во всех основных пунктах повторяло именно эти сентябрьские предложения Сталина. Было принято решение об упразднении Совещания замов и создании Комиссии исполнения при СНК СССР. В СТО СССР было включено большинство членов Политбюро — В.М.Моло­тов, Я.Э.Рудзутак, В.В.Куйбышев, А.А.Андреев, И.В.Сталин, Г.К.Орджоникидзе, К.Е.Ворошилов, А.И.Микоян, а также нарком земледелия СССР Я.А.Яковлев, нарком финансов СССР Г.Ф.Гринько и председатель правления Госбанка СССР М.И.Калманович. Тенденция к сращиванию партийного и го­сударственного руководства проявилась также в решении об упразднении распорядительных заседаний СТО СССР, кото­рые рассматривали вопросы обороны страны и военного строи­тельства, и создании вместо них специальной комисии при СНК СССР и Политбюро ЦК в составе Молотова, Сталина, Ворошилова, Куйбышева и Орджоникидзе (Комиссия оборо­ны)28.

Наметившуюся линию соединения двух ветвей власти уси­лили решения Политбюро, принятые 30 декабря 1930 г.. По докладу Молотова Политбюро утвердило директиву Совнар­кома, в которой предлагалось "срочно пересмотреть аппарат СНК (структуру и личный состав), максимально упростив и сократив его, и обеспечив поднятие партийной и специально-научной квалификации основной группы работников аппара­та управления делами СНК". Была создана совместная валют­ная комиссия Политбюро и Совнаркома под председательст­вом Рудзутака и т.д29.

В тот же день, 30 декабря, по предложению Сталина По­литбюро рассматривало вопрос о порядке своей собственной работы. В принятом решении предусматривалось, что Полит­бюро должно заседать шесть раз в месяц. Три заседания (10, 20 и 30 числа каждого месяца) были закрытыми для рассмот­рения только вопросов ГПУ, Наркомата иностранных дел, обороны, секретных валютных и некоторых внутрипартийных вопросов. Остальные, не столь секретные проблемы переноси­лись на очередные заседания Политбюро (5, 15 и 25 числа каждого месяца). Составление повестки заседаний Политбю­ро поручалось секретариату ЦК совместно с Молотовым30. Но­вая регламентация деятельности Политбюро, узаконение практики регулярных закрытых заседаний, возможно, было ответом Сталина на критику по поводу узурпации прав По­литбюро, созыва узких секретных заседаний, оттеснения от принятия решений некоторых членов Политбюро.

Очередные заседания Политбюро были многолюдными. Помимо членов и кандидатов в члены Политбюро на них при­сутствовали большая группа членов и кандидатов в члены ЦК, члены Президиума ЦКК. Закрытые заседания проходили в более узком составе — члены и кандидаты в члены Полит­бюро, некоторые члены ЦК, занимавшие высокие должности ! (например, постоянным участником закрытых заседаний был секретарь ЦК ВКП(б) П.П.Постышев), а также руководители ЦКК.

Судя по протоколам, Политбюро в 1931 г. в среднем соби­ралось даже чаще, чем шесть раз в месяц. Видимо, это было вызвано значительным объемом работы Политбюро. В связи с этим постоянно предпринимались попытки как-то ограничить поток вопросов, идущих на Политбюро. 30 апреля 1931 г. по предложению Сталина Политбюро решило, например, что те­кущие вопросы по запросам с мест должен Разрешать Секре­тариат ЦК ВКП(б) совместно с Молотовым, и "лишь в случае особой важности" переносить такие вопросы в Политбюро31. Положение осложнялось тем, что члены Политбюро работали в других органах партийно-государственной власти и просто не успевали с заседания на заседание. В связи с этим 25 ноября 1931 г. по докладу Куйбышева и Кагановича Политбюро ут­вердило новый график заседаний всех основных партийно-го­сударственных инстанций. С 1 декабря 1931 г. Политбюро должно было собираться 1,8, 16 и 23 числа каждого месяца в 2 часа дня; Оргбюро — 5 и 17 числа в 6 часов вечера; Секретари­ат ЦК — 7, 15, 22, 29 числа в 6 часов вечера; СНК СССР — 3 и 21 числа в 6 часов вечера; СТО — 9, 15, 27 числа в 12 часов.

Формально закрытые заседания Политбюро в этом поста­новлении не упоминались. Однако, как свидетельствуют про­токолы, закрытые заседания проводились 1 и 16 числа, а оче­редные 8 и 23 числа каждого месяца. 29 мая 1932 г. Политбюро приняло специальное постановление: "Составление повесток Политбюро приурочить к закрытым заседаниям Политбю­ро"33.

Судя по протоколам, установленных четырех заседаний Политбюро в месяц оказалось недостаточно — Политбюро со­биралось намного чаще. Значительно выросло количество вопросов, выносившихся на его заседания; нередко на одном заседании рассматривалось до полусотни вопросов. 1 сентября 1932 г., например, Политбюро заслушало 41 вопрос. В резуль­тате 6 вопросов были отложены на следующее заседание, один вопрос снят с рассмотрения и еще один было решено провести опросом членов Политбюро на следующий день. В конце засе­дания Сталин, видимо, недовольный итогами обсуждения, предложил ограничить количество вопросов, выносимых на Политбюро. По его предложению было принято решение: "По­ручить Секретариату ЦК представлять такие проекты пове­сток заседаний Политбюро, чтобы на них вносилось не более 15 вопросов"34.

Подобные ограничения вели к увеличению количества ре­шений, принимавшихся опросом членов Политбюро. Это, в свою очередь, усложнило работу сотрудников Секретного от­дела ЦК, ответственных за обеспечение прохождения голосо­вания опросом. Попав в сложное положение, они старались использовать каждую возможность для организации голосова­ния и, в частности, проводили голосование опросом прямо на заседаниях Политбюро. Формально процедура, принятая По­литбюро 1 сентября, в этом случае не нарушалась. Вопросы, не вмещавшиеся в установленный лимит, проходили опросом, хотя фактически решались (правда, без обсуждения) на засе­дании Политбюро. Однако эта хитрость вызвала недовольство Сталина. 16 октября 1932 г. по его заявлению Политбюро при­мяло решение: "Указать Секретному отделу ЦК на необходи­мость прекратить проведение голосования опросом во время заседаний Политбюро, чтобы не отвлекать внимания членов Политбюро от вопросов, стоящих на повестке"35.

Все эти реорганизации свидетельствовали о том, что руко­водство партии и, прежде всего, Сталина тяготила сложная процедура проведения регулярных заседаний с многочислен­ными повестками. Гораздо удобнее была практика принятия решений опросом или на неформальных собраниях членов Политбюро. Усиление социально-экономического кризиса в стране и распространение чрезвычайных методов руководства (тали удобным поводом для отказа от прежнего порядка рабо­ты Политбюро. С конца 1932 г., судя по протоколам, произош­ло резкое сокращение количества заседаний Политбюро (см. приложение 2). Формально это обстоятельство было закреп­лено 23 апреля 1933 г.: Политбюро утвердило новый график своих заседаний: три раза в месяц — 5, 15 и 25 числа36. При­чем в течение следующих полутора лет и этот график посто­янно нарушался. Политбюро заседало в среднем два раза в месяц. О том, что центр принятия решений все больше пере­мещался от официальных заседаний Политбюро к неформальмым встречам Сталина с его соратниками, косвенным образом свидетельствуют и данные журналов записи посещений каби­нета Сталина за 1931-1933 г. Как видно из таблицы (см. при­ложение 4), в этот период наблюдалась устойчивая тенденция увеличения количества собраний членов Политбюро в ста­линском кабинете. В 1933 г. эта тенденция достигла наивыс­шей отметки за всю первую половину 30-х годов.

В соответствии с упрощением порядка работы Политбюро в начале 1930-х годов проводилась реорганизация Секретного отдела ЦК ВКП (б), который ведал делопроизводством и техническим обеспечением деятельности Политбюро. Секретный отдел ЦК был создан постановлением Оргбюро ЦК ВКП (б) 19 марта 1926 г. вместо бюро Секретариата ЦК, которое ранее занималось техническим обслуживанием руководящих орга­нов ЦК и вело секретную переписку аппарата ЦК. Секретный отдел возглавлял один из помощников Сталина И.П.Товстуха. В июле 1930 г. Политбюро освободило его от работы в ЦК (по собственной просьбе) и утвердило заместителем директо­ра Института Ленина. 22 июля заведующим Секретным отде­лом ЦК был назначен А.Н. Поскребышев, который возглавлял это подразделение (в разные годы оно меняло название и структуру) почти до самой смерти Сталина37.

В конце 20—начале 30-х годов Секретный отдел выполнял большое количество функций. В него входили помощники секретарей ЦК и их аппараты (референты, порученцы). Че­тыре подразделения занимались непосредственно делопроиз­водством (из них два — делопроизводством Политбюро и Орг­бюро, третье обеспечивало рассылку документов шифром, а четвертое учитывало возврат документов высших органов партии, рассылавшихся для исполнения и информации на ме­ста, а также определенному кругу партийно-государственных руководителей). Помимо этого, в Секретный отдел входил секретный архив ЦК. Канцелярия Секретного отдела обеспе­чивала вспомогательные операции: регистрацию, связь, пере­печатку документов, стенографирование заседаний высших органов партийного руководства . Согласно утвержденным 28 января 1930 г. Секретариатом ЦК ВКП(б) штатам отделов ЦК, в Секретном отделе числилось 103 сотрудника. Всего штаты отделов ЦК составляли 375 единиц. Секретный отдел по величине уступал лишь Управлению делами (123 сотруд­ника) и значительно превосходил другие отделы: распредели­тельный (51 сотрудник), организационно-инструкторский (41 сотрудник), отдел культуры и пропаганды (36 сотрудников) и отдел агитации и массовых кампаний (21 сотрудник). Правда, в постановлении Секретариата ЦК предусматривалось, что штаты Секретного отдела еще будут дополнительно просмот­рены. У Секретного отдела по этому постановлению изыма­лись и передавались техническому аппарату ОГПУ функции развозки секретной корреспонденции39.

13 ноября 1933 г. Секретариат ЦК ВКП(б) принял поста­новление о реорганизации Секретного отдела ЦК. Суть реор­ганизации сводилась к тому, что в Секретном отделе ЦК был оставлен только аппарат, обслуживающий Политбюро. "Сек­ретный отдел, — говорилось в постановлении, — подчинен непосредственно т. Сталину, а в его отсутствие — т. Каганови­чу. Прием и увольнение работников Секретного отдела произ­водится с ведома и согласия секретарей ЦК". Зарплата сотруд­ников Секретного отдела устанавливалась на 30-40 % выше ставок соответствующих категорий работников в других учреждениях. Управлению делами ЦК поручалось "в месячный срок удовлетворить все заявки на квартиры сотрудников Сек­ретного отдела ЦК", а также "предоставить в полное распоря­жение Секретного отдела ЦК 5 дач с обслуживанием их аппа­ратом Управления делами ЦК"40.

Состав Политбюро на протяжении 1931-1934 гг. не претер­пел существенных изменений. Кроме Рыкова, все члены По­литбюро, избранные XVI съездом, сохранили свои позиции и были избраны в Политбюро вновь на пленуме ЦК ВКП(б) после XVII съезда в начале 1934 г. Введение и выведение из 11олитбюро происходило в основном по формальным причи­нам. Например, по уставу партии председатель ЦКК не мог «ходить в Политбюро. Поэтому в декабре 1930 г. в Политбюро был введен Г.К.Орджоникидзе, оставивший пост председате­ля ЦКК, и выведен из Политбюро А.А.Андреев, сменивший Орджоникидзе в ЦКК. В феврале 1932 г. из Политбюро был выведен Я.Э.Рудзутак, назначенный председателем ЦКК «место Андреева, а Андреев, ставший наркомом путей сообще­ния, был вновь избран членом Политбюро (см. приложение 1).

Однако, несмотря на эту "кадровую стабильность", в нача­ле 1930-х годов произошло некоторое перераспределение функций и влияния отдельных членов Политбюро, прежде всего секретарей ЦК. Распределение обязанностей между сек­ретарями ЦК ВКП(б) с начала 20-х годов фиксировалось в специальных постановлениях. Каждый секретарь курировал определенные направления работы и отделы ЦК (независимо от этого в отделах были заведующие). 26 января 1930 г. Секре­тариат ЦК ВКП(б) принял очередное решение о распределе­нии обязанностей между секретарями ЦК. И.В.Сталин, со­гласно этому постановлению, отвечал за "подготовку вопросов к заседаниям ПБ и общее руководство работой Секретариата ЦК в целом". На В.М.Молотова, занимавшего вторую строку в :>том постановлении, возлагалось "руководство отделом куль­туры и пропаганды и Институтом Ленина". Третий среди сек­ретарей, Л.М.Каганович, руководил организационно-инст­рукторским отделом и отделом распределения администра­тивно-хозяйственных и профсоюзных кадров. Последним был упомянут секретарь ЦК А.П.Смирнов, которому поручался присмотр за отделом агитации и массовых кампаний и Управ­лением делами ЦК41.

Порядок упоминания секретарей в этом постановлении от­вечал реальной иерархии руководителей партии. Молотов фактически был заместителем Сталина по партии. Он управ­лял всеми партийными делами, в том числе деятельностью Политбюро, в отсутствие Сталина. Именно Молотов подписы­вал протоколы заседаний Политбюро в те периоды, когда Ста­лин находился в отпуске на юге. Как свидетельствуют письма Сталина Молотову конца 20-х—1930 г.42, Молотов был самым близким соратником вождя, нередко они вдвоем решали мно­гие важные вопросы. Каганович фактически был третьим сек­ретарем ЦК (хотя формально такой должности не существо­вало). Он не только курировал важнейшие отделы ЦК, но и руководил аппаратом ЦК в периоды, когда в Москве отсутст­вовали Сталин и Молотов; Каганович подписывал в это время протоколы заседаний Политбюро.

После перехода Молотова в Совнарком Каганович занял его место в Секретариате ЦК. В первой половине 1930-х годов во время отсутствия Сталина в Москве Каганович руководил работой Политбюро. Каганович во многих случаях лично фор­мулировал решения Политбюро, регулировал прохождение вопросов и подписывал протоколы заседаний Политбюро. Именно на его имя в такие периоды в ЦК поступали докумен­ты от различных ведомств и местных партийных руководите­лей. Сим Сталин, посылая в Москву директивы и предложе­ния, адресовал их обычно так: "Москва. ЦК ВКП(б) для т. Кагановича и других членов Политбюро"43.

Постепенно Каганович приобретал все большую власть. Круг его обязанностей на протяжении первой половины 30-х годов постоянно расширялся. 17 августа 1931 г. Политбюро приняло решение ввести Кагановича на время отпуска Стали­на в состав Валютной комиссии44. 5 июня 1932 г. Политбюро по предложению Сталина утвердило Кагановича заместите­лем Сталина в Комиссии обороны 45.

15 декабря 1932 г. Политбюро приняло решение об органи­зации отдела сельского хозяйства ЦК — ключевого отдела в партийном аппарате в условиях острого кризиса сельского хо­зяйства и массового голода в стране. Заведующим отделом был назначен Каганович46. 18 августа 1933 г. Политбюро приняло решение об образовании комиссии по железнодорожному транспорту под председательством Молотова. Каганович, на­ряду со Сталиным, Ворошиловым, Андреевым, Орджоникидзе и Благонравовым, был назначен членом этой комиссии. Одна­ко уже через день, 20 августа, Кагановича утвердили замести­телем председателя, а 15 февраля 1934 г. председателем ко­миссии по железнодорожному транспорту47.

Особую роль Кагановича в руководстве аппаратом ЦК оп­ределяло постановление Секретариата ЦК о приеме работни­ков в аппарат ЦК ВКП(б), утвержденное 17 января 1934 г. В нем говорилось: "а) Установить, что прием или увольнение всех без исключения работников в аппарат ЦК производится лишь с утверждения т. Кагановича или т. Сталина, б) Обязать заведующих отделами ЦК ВКП(б) строго придерживаться этого постановления". Многозначительными были обстоя­тельства подготовки постановления. Первоначальный его ва­риант был написан Кагановичем и имел следующий вид: "Ус­тановить, что прием всех без исключения работников в аппа­рат Ц.К. производится лишь с утверждения секретаря ЦК". Сталин исправил текст Кагановича, причем демонстративно поставил фамилию Кагановича на первое место. Сталинский вариант и был окончательно утвержден Секретариатом48.

Выдвижение Кагановича на роль заместителя по партии, конечно, не означало, что другие члены Политбюро утратили свое влияние. Каждый из них в первой половине 30-х годов продолжал занимать ту позицию в высших эшелонах власти, на которой закрепился в предшествующий период. Своеобраз­ным показателем реального участия различных членов По­литбюро в принятии решений могут служить данные о посе­щении ими кабинета Сталина (таблица 4). Несмотря на уход из ЦК в Совнарком, Молотов, судя по этим данным, оставался самым близким к Сталину человеком. Это, кстати, подтверж­дается и многими другими фактами. В полном соответствии с приведенными выше сведениями о карьере Кагановича выгля­дит "второе место" в этом "списке приближенных". Остальные члены Политбюро — руководители крупнейших ведомств — появлялись у Сталина с одинаковой регулярностью. Киров, Чубарь, Косиор, Петровский находились вне Москвы и, соответственно, в основном занимались своими местными делами. Мало интересовал Сталина Рудзутак, часто болевший и по­степенно отходивший от дел.

Однако, за внешне стабильным фасадом политической ак­тивности членов Политбюро скрывался постепенный и во многом незаметный процесс сокращения их прав и возможно­стей по мере сосредоточения власти в руках Сталина. Значи­тельную роль в этом играли многочисленные конфликты в Политбюро, неизменно вызывающие повышенный интерес историков.

 

 

3. Свидетельства о новых "фракциях": "миниреформы" и

"дело Рютина"

 

Политические события начала 1930-х годов, на первый взгляд, можно вполне логично объяснить исходя из концеп­ции наличия в Политбюро двух противоборствующих группировок: сторонников радикального и умеренного курсов. К пер­вым ("консерваторам") относят обычно Кагановича и Молотова (затем Ежова), ко вторым ("реформаторам") — Кирова, Орджоникидзе, Куйбышева, а иногда и других членов Полит­бюро. Сталин в этой концепции до середины 30-х годов пред­стает величиной "переменной". Скорее склоняясь к "радика­лам", он до поры до времени вынужден был считаться с нали­чием группы "умеренных", а поэтому колебался и маневриро­вал. Колебания политической линии в плоскости "реформы-террор" можно трактовать как результат попеременного пре­обладания "умеренной" или "радикальной" групп в Политбю­ро.

Однако, очевидно также, что если такие группы действи­тельно существовали, то между ними рано или поздно, осо­бенно в моменты смены курса, должны были происходить столкновения. Поэтому самым главным аргументом в пользу любой версии о наличии или отсутствии в Политбюро проти­воборствующих политических направлений может быть толь­ко наличие или отсутствие политически окрашенных конф­ликтов между различными членами Политбюро.

Значительное внимание историков в связи с этим всегда привлекали обстоятельства осуществления "миниреформ" 1931 г. в промышленности. Известно, что одним из первых официальных сигналов, возвестивших о начале этих "ре­форм", была Первая всесоюзная конференция работников со­циалистической промышленности, проходившая в Москве в конце января—начале февраля 1931 г. На ней присутствовали и выступили руководители страны, в том числе Сталин и Мо­лотов, но наиболее радикальные предложения содержала речь Орджоникидзе. В отличие от Сталина, который ограничился политическими призывами и требованиями безусловно вы­полнить план 1931 г., а также вновь говорил об опасности вредительства, Орджоникидзе проявил большую гибкость и продемонстрировал знание реального положения дел в про­мышленности. В речи Орджоникидзе выделялись два момен­та. Во-первых, он выступил за укрепление единоначалия, ос­вобождение хозяйственников от диктата политических конт­ролеров и заявил, что основная масса специалистов не имеет ничего общего с вредителями. И, во-вторых, призвал строго соблюдать хозрасчет, установить договорные отношения и ма­териальную ответственность предприятий-поставщиков пе­ред заказчиками49.

Это обстоятельство, а также другие факты, свидетельству­ющие об активной приверженности Орджоникидзе новому курсу, дали некоторым историкам основания считать наркома тяжелой промышленности инициатором "миниреформ" и да­же рассматривать эти "реформы" как результат победы Орд­жоникидзе в столкновении со Сталиным и Молотовым, при­держивавшихся прежней линии50. Как и во многих других случаях, по данному вопросу также существует противопо­ложная, "скептическая" точка зрения, приверженцы которой полагают, что некоторое изменение курса в 1931 г. было про­явлением согласованной политики руководства партии, и ста­вят под сомнение существование конфликта между Сталиным и Орджоникидзе51. Архивные документы скорее подтвержда­ют вторую точку зрения. Более того, они позволяют утверж­дать, что относительное отступление в 1931 г. осуществлялось во многом по инициативе Сталина.

5 ноября 1930 г. Сталин на заседании Политбюро предло­жил создать специальную комиссию для разработки "вопросов торговли на новой базе". В комиссию под председательством Микояна вошли сам Сталин, представители ведомств, а чуть позже Молотов52. В 1931-1932 гг. намерения Сталина, пред­ложившего образовать комиссию, воплотились в серию поста­новлений, призванных укрепить позиции торговли в противо­вес карточному распределению. Произошла политическая ре­абилитация торговли и товарно-денежных отношений, кото­рые еще в 1930 году нередко объявлялись пережитками про­шлого, отмирающими под натиском прямого продуктообмена.

Некоторое время спустя состоялось решение, которое мож­но считать одним из первых признаков некоторого изменения "шахтинской политики". В конце ноября Г.К.Орджоникидзе получил от заведующего распределительным отделом ЦК Н.И.Ежова сообщение о нападках на начальника строительст­ва Магнитогорского комбината Шмидта. Орджоникидзе обра­тился с запиской к Сталину: "Сосо, Ежов говорит, что на Маг­нитогорске идет травля в печати Шмидта. Они — Магнитогор­ская парторганизация, — по-видимому, хотят поставить ЦК перед свершившимся фактом. Если мы твердо хотим сохра­нить Шмидта, надо немедленно предложить Кабакову (секре­тарь Уральского обкома ВКП(б) — О.Х.) воздействовать на Румянцева (секретарь райкома), чтобы он прекратил агита­цию против Шмидта. Ежов Румянцева вызывает в ЦК". Ста­лин поставил на записке Орджоникидзе резолюцию "Согла­сен" и даже взялся представить данный вопрос для рассмотре­ния на заседании Политбюро 5 декабря 1930 г. В принятом решении (его текст был написан Кагановичем и отредактиро­ван Сталиным) Уральскому обкому партии поручалось "обеспечить немедленное прекращение травли и оказать поддерж­ку тов. Шмидту"53.

Уже через месяц в аналогичной ситуации Сталин сам вы­ступил инициатором принятия решения о защите хозяйствен­ников. 4 января 1931 г. директор металлургического завода им. Петровского в Днепропетровске Горбачев написал Стали­ну письмо, в котором жаловался на постоянную травлю со стороны партийной организации и партийной печати Днепро­петровской области. "Вместо того, чтобы дать возможность заводоуправлению сконцентрировать все силы и помочь ему в выправлении работы, — писал Горбачев, — имеет место не­прерывное дергание, таскание работников на заседания, и вся энергия з[аводо]у[правления ] вынужденно переключается на огрызание против сыпящихся как из рога изобилия обвине­ний со стороны руководства парторганизации, устных и в пе­чати"54. Сталин обратил внимание на это письмо и поставил на нем резолюцию: "Т. Орджоникидзе. Думаю, что жалоба Горбачева имеет основание. Что нужно сделать, по-твоему, чтобы выправить положение? Достаточно ли будет, если оса­дим парторганизацию?"55. И уже через несколько дней, 20 января 1931 г., по докладу Орджоникидзе на Политбюро спе­циально рассматривался вопрос о письме Горбачева. Как и предлагал Сталин, Политбюро защитило Горбачева и "осади­ло" парторганизацию. Кроме того, на самом заседании Полит­бюро Сталин выступил с предложением, и оно было принято, дать указание крайкомам, обкомам и ЦК республиканских компартий не "допускать снятия директоров заводов всесоюз­ного значения без санкции ЦК и ВСНХ СССР"56. Это реше­ние имело принципиальное значение, оно положило начало постепенному упрочению позиций хозяйственных ведомств, ослаблению политического контроля за их деятельностью.

Что касается выступления Орджоникидзе на январской конференции, то его основные положения не выходили за рамки новых подходов, инициированных Сталиным в Полит­бюро, и, несомненно, неоднократно обсуждавшихся в кругу сталинских соратников. Конечно, выступление Орджоникид­зе в силу своей обращенности к реальным проблемам выгляде­ло более радикальным, чем речь Сталина. Однако документы показывают, что определенную эволюцию в духе предложе­ний по делу Горбачева проделывал и Сталин. Например, при подготовке своей речи на конференции хозяйственников к пе­чати он снял или смягчил ряд резких высказываний против специалистов: убрал критику в адрес коммунистов-хозяйст­венников, которые требуют дать им в помощь "старых задрипанных специалистов", вычеркнул большой пассаж о вреди­тельстве и приписал, что лишь "некоторые старые" инженеры и техники "скатываются на путь вредительства"57.

20 мая по сообщению Сталина Политбюро рассмотрело вопрос о суде над начальником доменного цеха Сулинского завода Венчелем. Было решено прекратить суд и обеспечить Венчелю "нормальные условия работы в цехе" (эту фразу в постановление собственноручно вписал Сталин), а также "предложить Северокавказскому крайкому прекратить прак­тику допросов специалистов милицией"58.

Все это, конечно, не означает, что Орджоникидзе нельзя назвать одним из горячих сторонников проводимых преобра­зований. Столкнувшись на посту председателя ВСНХ с разру­шительными последствиями политики сверхиндустриализа­ции и борьбы с "вредителями", Орджоникидзе резко изменил свою прежнюю позицию и выступал за более продуманный экономический и политический курс, пытаясь в полной мере реализовать его в ВСНХ. В этом он опирался на поддержку Политбюро и, прежде всего, Сталина.

О наличии такой поддержки свидетельствовало новое сове­щание хозяйственников ВСНХ и наркомата снабжения, со­званное в ЦК ВКП(б) 22-23 июня 1931 г. От январского сове­щания оно отличалось гораздо большей откровенностью и ра­дикальностью выводов. (Видимо, поэтому Политбюро приня­ло специальное постановление не печатать стенограмму сове­щания59. Опубликованы были лишь нескольких до неузнавае­мости переработанных докладов руководителей государства). Особое место на конференции занял вопрос об отношении к специалистам, о взаимоотношениях хозяйственников и кара­тельных органов. Говорили об этом откровенно. Критический тон обсуждению этой проблемы во многом задали Молотов и Сталин. "До сих пор есть постоянные дежурные ГПУ, которые ждут, когда можно будет привлечь того или иного специали­ста к ответственности. — говорил Молотов. — Ясно, что в таких случаях создают дело, в таких случаях может получиться то, что надо все-таки работу какую-нибудь получить". "Не надо допускать, чтобы милиционер был техническим экспертом по производству... Не надо допускать того, чтобы на заводе была специальная контора ОГПУ с вывеской, где сидят и ждут, чтобы им дела подали, а нет — так будут сочинять их", — заявил Сталин60 (при подготовке текста своего выступления к печати Сталин вычеркнул этот пассаж). Полностью оправды­вая предшествующие репрессии против специалистов, Сталин объявил об изменении курса в связи с упрочением социалистических преобразований и поворотом специалистов на сто­рону советской власти. Орджоникидзе выступил в первый день совещания. Основные идеи его доклада были теми же, что и у других выступавших — об изменении отношения к специалистам, расширении самостоятельности предприятий, срочном наделении их собственными оборотными фондами и

т.д61.

Выступления Орджоникидзе и других хозяйственников на совещании отражали интересы работников промышленности — прежде всего, их стремление к относительной хозяйствен­ной самостоятельности и защищенности от произвола партий­ных и карательных органов. В 1931-1932 гг. годах эти претен­зии находили определенное понимание у политического руко­водства страны. Кардинальные решения Политбюро от 10 июля 1931 г., закрепившие изменение политики по отноше­нию к специалистам и руководителям предприятий, были ре­зультатом общей позиции Политбюро и, прежде всего, иници­ативы Сталина. Кстати, как видно из подлинных протоколов заседаний Политбюро, решение Политбюро по вопросам ОГПУ от 10 июля 1931 г., ограничивающее возможности арестов специалистов народного хозяйства, было написано Стали­ным62.

Все это, конечно, не означало, что позиции Сталина не могли измениться еще раз и что под влиянием кризиса в По­литбюро могла в конце концов сформироваться умеренная группа, открыто заявившая о себе при решении важных воп­росов. Пожалуй, большинство специалистов, занимавшихся политической историей 30-х годов, в той или иной мере были уверены, что такая "умеренная фракция" действительно су­ществовала в 1932 г. Основания для такой уверенности давала информация Б.И.Николаевского об обсуждении на одном из заседаний Политбюро дела Рютина, изложенная в известном письме "старого большевика".

"Это было в конце 1932 г., когда положение в стране было похоже на положение времен кронштадского восстания, — писал Николаевский. — Восстаний настоящих, правда, не бы­ло, — но многие говорили, что было бы лучше, если бы иметь дело надо было с восстаниями. Добрая половина страны была поражена жестоким голодом... В самых широких слоях партии только и разговоров было о том, что Сталин своей политикой завел страну в тупик: "поссорил партию с мужиком", — и что спасти положение теперь можно только устранив Сталина. В этом духе высказывались многие из влиятельных членов ЦК; передавали, что даже в Политбюро уже готово противосталинское большинство... Неудивительно, что по рукам ходил целый ряд всевозможных платформ и деклараций. Среди них особенно обращала на себя внимание платформа Рютина... Из ряда других платформу Рютина выделяла ее личная заострен­ность против Сталина...

О платформе много говорили, — и потому, неудивительно, что она скоро очутилась на столе у Сталина... Рютин, который в то время находился не то в ссылке, не то в изоляторе (где и была написана его платформа), был привезен в Москву, — и на допросе признал свое авторство. Вопрос о его судьбе решал­ся в Политбюро, так как ГПУ (конечно, по указанию Стали­на) высказалось за смертную казнь, а Рютин принадлежал к старым и заслуженным партийным деятелям, в отношении которых завет Ленина применение казней не разрешал.

Передают, что дебаты носили весьма напряженный харак­тер. Сталин поддерживал предложение ГПУ. Самым сильным его аргументом было указание на рост террористических на­строений среди молодежи, в том числе и среди молодежи комсомольской. Сводки ГПУ были переполнены сообщениями о такого рода разговорах среди рабочей и студенческой молоде­жи по всей стране. Они же регистрировали немало отдельных случаев террористических актов, совершенных представите­лями этих слоев против сравнительно мелких представителей партийного и советского начальства. Против такого рода тер­рористов, хотя бы они были комсомольцами, партия не оста­навливалась перед применением "высшей меры наказания", - и Сталин доказывал, что политически неправильно и нело­гично, карая так сурово исполнителей, щадить того, чья пол­итическая проповедь является прямым обоснованием подо­бной практики...

Как именно разделились тогда голоса в Политбюро, я уже не помню. Помню лишь, что определенно против казни гово­рил Киров, которому и удалось увлечь за собою большинство членов Политбюро. Сталин был достаточно осторожен, чтобы не доводить дело до острого конфликта. Жизнь Рютина тогда была спасена: он пошел на много лет в какой-то из наиболее строгих изоляторов... "63.

Несмотря на то, что данные Николаевского никогда не бы­ли подтверждены какими-либо фактами или хотя бы косвен­ными свидетельствами, они широко используются в научной литературе и учебниках по советской истории как достовер­ные. Распространено также мнение, что, получив отпор по такому принципиальному вопросу, Сталин решил постепенно готовить массовые репрессии против старой партийной гвардни, что столкновение между Сталиным и Кировым по делу Рютина было одной из причин убийства Кирова в декабре 1934 г. Со временем рассказ Николаевского об обсуждении в По­литбюро дела Рютина стал обрастать новыми подробностями. Б.А.Старков, например, к сведениям, почерпнутым у Нико­лаевского, добавляет: "Резко и наиболее определенно против вынесения смертного приговора Рютину высказался С.М.Ки­ров, которого поддержали Г.К.Орджоникидзе и В.В.Куйбы­шев. При голосовании Л.М.Каганович и В.М.Молотов воздер­жались"64. Старков не указывает источник этой информации. Однако, учитывая другие аналогичные утверждения Б.А.Старкова о борьбе в кремлевских верхах (подробнее см. стр. 236-237), можно предположить, что в своем рассказе он "подкрепил" данные Николаевского лишь силой собственного воображения.

Пока ни один архивный документ не обнаруживает хоть какую-то реальную основу свидетельств Николаевского. Де­тальное изучение обстоятельств дела в связи с реабилитацией Рютина в 1988 г. также не выявило фактов разногласий в Политбюро65. Теперь известно, что Рютин был приговорен к 10-летнему тюремному заключению коллегией ОГПУ 11 ок­тября 1932 г. Произошло это после обсуждения дела на плену­ме ЦК ВКП(б) 2 октября и на Президиуме ЦКК 9 октября 1932 г. Президиум ЦКК принял постановление об исключе­нии 24 человек как "членов и пособников контрреволюцион­ной группы Рютина—Иванова—Галкина..., как предателей партии и рабочего класса, пытавшихся создать подпольным путем... буржуазную кулацкую организацию по восстановле­нию в СССР капитализма и, в частности, кулачества". ОГПУ поручалось принять против организаторов и участников этой "контрреволюционной группы" судебно-административные меры, "отнесясь к ним со всей строгостью революционного закона"66. Это постановление Президиума ЦКК от 9 октября было утверждено опросом членов Политбюро 10 октября 1932 г. Сталин сделал в тексте решения Президиума ЦКК лишь незначительные поправки и поставил резолюцию: "Согласен". Ниже в знак согласия расписались Молотов, Каганович, Ми­коян, Ворошилов и Куйбышев67. Отсутствие подписи Кирова в данном случае — не исключение. Киров крайне редко появ­лялся в Москве и почти не участвовал в работе Политбюро. Можно, конечно, предположить, что судьба Рютина решалась на строго секретном заседании Политбюро. Но упоминаний о таком обсуждении нет и в особых протоколах Политбюро ("особая папка"), где содержатся сведения о решениях по куда более существенным и секретным вопросам. Если предполо­жить еще более невероятное — что судьбу Рютина определяли на секретном неофициальном собрании членов Политбюро без оформления протокола, то встает вопрос, откуда о таком собрании мог узнать информатор Николаевского, даже если это действительно был Бухарин?

В общем, доступные документы заставляют признать рас­сказ Николаевского о столкновении между Сталиным и Киро­вым по поводу судьбы Рютина не более чем легендой, каких немало в советской истории. Более того, известные факты по­ка не дают оснований усматривать в поведении ленинградско­го руководства в начале 1930-х годов особую, более умерен­ную, чем в других регионах страны, линию. Как и повсюду, в период кризиса в Ленинграде проводилась жесткая террори­стическая политика. 16 апреля 1932 г., например, Киров под­писал постановление секретариата ленинградского обкома партии "Об очистке г. Ленинграда от преступных деклассиро­ванных элементов" (проходило под грифом "особая папка"). Этим постановлением руководителям областного представи­тельства ОГПУ поручалось согласовать в Москве вопрос о не­обходимости "изъятия" 2 тыс. "преступных, деклассирован­ных элементов" для отправки в Свирлаг, лагерь ОГПУ, кото­рый занимался заготовкой дров и деловой древесины для Ле­нинграда68. 6 августа 1932 г. "Правда" напечатала речь Киро­ва на совещании руководителей районного звена Ленинград­ской области. Эта публикация была одним из элементов в идеологической подготовке к обнародованию знаменитого драконовского закона от 7 августа о хищении социалистиче­ской собственности, предложенного и сформулированного Сталиным. "Пора поднять нам ответственность людей, кото­рые имеют отношение к колхозному и кооперативному добру, — говорил Киров. — Надо откровенно сказать, что наша кара­тельная политика очень либеральна. Тут надо нам внести по­правку. Ведь если мы какого-нибудь растратчика и засудим, то надо понять, что это такие людишки, которые во всякой обстановке умеют приспособиться, они обычно очень быстро попадают под амнистию, и суда как не бывало. Мы рассматри­ваем кооперативное колхозное добро как общественное досто­яние. Мне кажется, что в этом отношении колхозные и коопе­ративные организации пора приравнять к государственным, и если человек уличен в воровстве колхозного или кооператив­ного добра, так его надо судить вплоть до высшей меры нака­зания. И если уж смягчать наказание, так не меньше как на 10 лет лишения свободы".

О стиле политического мышления Кирова в этот период дает также представление его выступление на объединенном заседании Политбюро и Президиума ЦКК 27 ноября 1932 г., на котором рассматривался вопрос о "контрреволюционной группе" Смирнова—Эйсмонта. Речь Кирова выделялась напо­ристостью и грубостью. Обвинив Томского (Томского вместе с Рыковым Сталин старался объявить сторонниками новой "контрреволюционной организации") в нежелании защищать "генеральную линию", Киров восклицал: "Твое положение со­вершенно особое в этом отношении. Если каждый член партии должен сейчас любого оппозиционера бить в морду, то ты дол­жен это делать в два раза сильнее и в два раза крепче, если ты действительно порвал со своим прошлым"69.

В конце 1932—начале 1933 г. ленинградское руководство столь же успешно, как и руководители других регионов, зани­малось чисткой города от "чуждых элементов" в связи с введе­нием паспортов. О том, что творилось в это время в Ленингра­де, свидетельствуют жалобы жителей города в Москву, сохра­нившиеся в архиве секретариата председателя СНК Молотова. 57-летний инженер И.Д.Смирницкий, например, полу­чивший приказ о выселении из Ленинграда, пытался найти правду у городских властей: "...Я сделал попытку добиться толку в райсовете, но там я оказался в очереди свыше шести­сот человек и ушел без всяких результатов". Обратившись после этого в Совнарком СССР, Смирницкий писал: "Самое страшное в том, что проделано со мной и моей семьей и, по-ви­димому, со многими другими такими же лицами..., это то, что разрешение столь важных вопросов, как вопрос об оставлении или высылке, о дальнейшей работе, о куске хлеба для людей преклонного возраста и больных, вроде меня, — это букваль­но вопросы жизни и смерти — производится келейно, безот­ветственно, без опроса заинтересованных и т.д... В заключе­ние позволяю себе обратить Ваше внимание на то, что ввиду краткости срока, даваемого для ликвидации дел (10 дней) мне уже пришлось приступить к распродаже имущества, так как, с одной стороны, куда его везти, а с другой, нужны большие деньги, чтобы сняться с места"70.

Конечно, приведенные факты не могут рассматриваться как окончательные аргументы, отрицающие существование особой, "умеренной" программы действий Кирова. Несомнен­но, полезным было бы изучение открывшихся партийных ар­хивов Ленинграда за 30-е годы и выяснение на их основе воп­роса о реальной политике Кирова во вверенной ему области. Однако значительный комплекс документов, уже доступных историкам, подтверждает скептическую точку зрения по по­воду "оппозиционности" Кирова. В общем, этому вряд ли сто­ит удивляться, учитывая политическую биографию Кирова и обстоятельства его работы со Сталиным, о чем подробнее бу­дет сказано в следующем разделе.

 

 

4. Причины и значение реальных конфликтов

 

Одно из возражений возможных противников проверки мемуарных свидетельств о столкновениях в Политбюро при помощи архивов может состоять в том, что, по понятным при­чинам, документы такого рода были уничтожены. Однако, на самом деле, архивы буквально переполнены свидетельствами о всякого рода конфликтах в Политбюро в 30-е годы. Далее на примере некоторых из таких конфликтов мы попытаемся про­следить их истоки, суть и роль в формировании механизмов высшей политической власти в СССР.

Историки, изучавшие деятельность одного из ведущих членов сталинского Политбюро, Орджоникидзе, отмечали ее ярко выраженный ведомственный характер71. Переведенный на очередной пост, он существенно менял свои позиции, под­чиняясь новым ведомственным интересам. Если в качестве председателя ЦКК Орджоникидзе отстаивал политику сверхвысоких темпов индустриализации и борьбу с "вредителями" в промышленности, то, став руководителем ВСНХ, выступал за более сбалансированные и умеренные темпы развития инду­стрии и активно отстаивал права специалистов и единонача­лие руководителей предприятий. Аналогичные "ведомствен­ные" позиции занимали и другие члены Политбюро. Молотов - по отношению к Совнаркому, Куйбышев — Госплану, Ми­коян — Наркомату снабжения, Ворошилов — военному ве­домству, Андреев — Наркомату путей сообщения, Косиор и Киров — по отношению к Украине и Ленинградской области. В архивах отложилось множество документов, отражающих межведомственные столкновения, в которых активно участ-вовали возглавлявшие ведомства члены Политбюро. Ожесто­ченные и длительные споры шли по поводу распределения кадров, оборудования, капитальных вложений. Особой остро­ты такие конфликты достигали в период составления и утвер­ждения квартальных, годовых, пятилетних планов. В первой половине 30-х годов каждый член Политбюро считал непри­косновенным свое собственное право карать или миловать своих подчиненных и крайне болезненно реагировал на по­пытки вторжения в его ведомство всякого рода посторонних контролеров и инспекторов. Члены Политбюро с трудом, как личное оскорбление воспринимали критику в адрес своего ве­домства и почти всегда отвечали на нее контратаками и де­маршами.

Лозунг, под которым проходили такие контратаки, можно обнаружить, например, в решении Политбюро от 5 апреля 1931 г. по поводу газеты "Экономическая жизнь". Газета по­зволила себе критику в адрес двух ведомств, возглавлявшихся членами Политбюро — Наркомата снабжения и Госплана. По требованию Микояна и Куйбышева Политбюро приняло ре­шение: "Объявить выговор редакции "Экономической жизни" за то, что правильную и нужную критику работы наркоматов она превратила в клевету на советские органы в статьях о Наркомснабе и Госплане, помещенных в номере газеты от 24 марта с.г." (Словно в наказание Политбюро решило, кроме того, сократить формат газеты72). Эта формула — превраще­ние критики в клевету на советскую власть — успешно ис­пользовалась руководителями советских ведомств как в 30-с годы, так и в последующие десятилетия.

Очередной конфликт Госплана с прессой, на этот раз с "Правдой", вспыхнул в июле 1931 г. 8 июля "Правда" напеча­тала заметку, обличавшую начальника промышленного сек­тора Госплана Левина, который на заседании комиссии по чи­стке Госплана якобы заявил: "План 1931 года был составлен на переломе от старого Госплана к новому. В этом я участия не принимал и за эту "акулькину грамоту" не отвечаю". Левин был охарактеризован в заметке как "околопартийный обыва­тель". "Нужно сказать, что среди отдельных работников Госп­лана имеются разговоры о невыполнении плана, что Левин далеко не одинок", — писала газета и призывала комиссию по чистке и партийную ячейку Госплана поставить "оппортуни­стов" на место.

Первоначально руководство Госплана на этот выпад "Правды" не отреагировало. Однако через неделю в "Правде" появилось огромное стихотворение комсомольского поэта А.Безыменского — рифмованный "ответ" мифической удар­ницы Акулины Фроловой "околопартийному обывателю" Ле­вину. Не стесняясь в выражениях, "героиня" Безыменского обличала Левина, его "худые мозги" и оппортунизм, и обеща­ла перевыполнить все планы. Вероятно, председателю Госпла­на Куйбышеву стало известно, что "Правда" готовит также другие материалы по поводу его ведомства. И Куйбышев не­медленно ринулся в бой.

15 июля, в день публикации стихотворения Безыменского, Куйбышев сделал заявление на заседании Политбюро. Претензии Куйбышева было поручено рассмотреть комиссии в составе самого Куйбышева, Сталина и Кагановича. С редкой оперативностью уже на следующий день было утверждено по­становление Политбюро, в котором предписывалось прекра­тить публикацию материалов по поводу скандала в Госплане. Руководству "Правды" от имени Политбюро было сделано внушение: "Независимо от ошибок, допущенных т. Левиным и своевременно вскрытых "Правдой", признать, что "Правда" поступила неправильно, напечатав заметку о т. Левине (где т. Левин неправильно квалифицируется как "околопартийный обыватель") и стихотворение т. Безыменского без ведома сек­ретарей ЦК".

Однако, почувствовав вкус первой победы, руководители Госплана решили не останавливаться на достигнутом. Левин, судя по всему, выдвинул контрпретензии, заявив, что его выступление на комиссии по чистке было неправильно записано в протоколе. Заявление Левина было доведено до Сталина и на заседании Политбюро 25 июля по предложению Сталина Орг­бюро получило поручение рассмотреть вопрос и, "если ока­жется, что т. Левин прав, опубликовать в "Правде" соответст­вующее опровержение". Уже после отъезда Сталина в отпуск, 16 августа, Оргбюро, по предложению Кагановича, удовлетворило претензии Левина и поручило "Правде" дать разъясне­ние, "реабилитирующее т. Левина"73.

Очевидно, что такие конфликты не проходили бесследно. Объективно они укрепляли позиции ведомств, усиливали их бесконтрольность. Сталин не мог не понимать этого, но до поры уступал своим соратникам.

Одним из методов давления членов Политбюро на Сталина при отстаивании интересов своего ведомства (а соответствен­но, и своих собственных интересов) были заявления об отстав­ке. Этот метод был традиционным в партии. К нему, как известно, неоднократно прибегал Ленин, а в 20-е годы Сталин. В этом смысле угрозы отставок в начале 30-х годов можно счи­тать остаточным явлением внутрипартийных порядков пред­ыдущего периода, хотя теперь отставки заявлялись и рассмат­ривались исключительно в узком кругу высшего руководства.

26 июня 1930 г., например, Микоян написал на имя Стали­на заявление, в котором, в частности, говорилось: "Я уже че­тыре года, как работаю в НКторге. Все трудности соц. строи­тельства острее всего концентрируются в НКторге как в фоку­се хозяйственной жизни... Причем, если промахи и упущения и других областях советской работы часто проходят мимо вни­мания партии, то в области работы НКторга они становятся в центр политики". Особенно жаловался Микоян на проблемы, связанные с внешнеторговым аппаратом: "Дело настолько трудное, настолько сложное, что требует исключительных усилий и исключительной бдительности со стороны руковод­ства НКторга. Мне же приходится отвечать за всю работу, за каждую отдельную часть работы НКторга. Меж тем, я на­столько утомился и издергался — ведь я уже два года подряд работаю без отпуска, — что не в состоянии успешно справить­ся с руководством НКторга. Кроме того, свежему человеку (ведь я уже четыре года нахожусь на этой работе) легче будет двинуть дело вперед. Поэтому прошу Политбюро:

— освободить меня от работы в НКторге;

— дать мне двухмесячный отпуск;

— назначить меня на местную работу, партийную или хо­зяйственную (какое-нибудь новое строительство)74 .

Это заявление Микояна отложилось в его фонде без каких либо следов о передаче Сталину. Однако, судя по всему, Ста­лин был знаком если не с заявлением, то с настроениями Ми­кояна, хотя и решил не предавать их широкой огласке. Через месяц, 24 августа, Сталин писал Молотову: "Мы все забываем об одной "мелочи", а именно о том, что Наркомторг является в данный момент одним из самых важных наркоматов (и самых сложных, если не самым сложным наркоматом). И что же? Во главе этого наркомата стоит человек, который не справляется с делом, с которым вообще трудно или даже невозможно спра­виться одному человеку. Либо мы должны сменить Микояна, что нельзя считать доказанным, либо надо его подпереть крупными замами, что, кажется, не вызывает разногласий... Надо лечить НКторг. Ждать дальше преступно"75. Вопрос был разрешен с учетом предложений Сталина и жалоб Микояна. Сначала Микояну выделили заместителя по внешней торгов­ле А.П.Розенгольца, а затем вообще освободили от забот о внешней торговле: 15 ноября 1930 г. решением Политбюро Наркомторг был разделен на два наркомата — Наркомснаб во главе с Микояном и Наркомат внешней торговли во главе с Розенгольцем76.

Относительными уступками завершилось рассмотрение заявления об отставке В.В.Куйбышева, которое он подал на имя Кагановича (в период отпуска Сталина) 10 августа 1931 г. Куйбышев был недоволен обстановкой, сложившейся вокруг составления планов на 1932 г. и вторую пятилетку. Ссылаясь на болезнь, он просил предоставить полуторамесячный отпуск и в заключение писал: "Ввиду того, что я явно не справляюсь с обязанностями руководителя Госплана, прошу освободить меня от этой работы, предоставив мне работу по моим силам (лучше было бы, если бы в области или районе)"77. Сталин был очень недоволен претензиями Куйбышева. "Тяжелое впе­чатление производит записка т. Куйбышева и вообще все его поведение. Похоже, что убегает от работы", — писал Сталин Кагановичу78. Однако разбираться с Куйбышевым, судя по всему, было поручено его непосредственному начальнику — Молотову. 14 августа 1931 г. Молотов, находившийся в отпу­ске, прислал Куйбышеву специальное письмо: "Здравствуй, Валерьян! Т. Каганович прислал Кобе твое письмо в ЦК и я читал его. Вижу, что с планами будущего года и будущей пятилетки дело идет медленнее, чем хотелось бы. Однако, время, небольшое, мы еще имеем и, по-моему, то, что мы наметили, в частности для работы комиссии по 1932 году, мы должны и можем сделать... Насчет твоего ухода из Госплана не может быть и речи. Уверен, что все будут решительно про­тив. Этот хозяйственный год, год перестройки, имеет допол­нительные трудности, но путь к их преодолению нащупан и дело должно пойти вперед. Хорошо — лучше, чем раньше.

Что тебе нужно, так это передышку. Это, по-моему, можно скоро осуществить, с первых чисел сентября.. Итак, очень советую снять вопрос об уходе из Госплана и больше его вообще не подымать. Не такое сейчас время — надо вплотную взяться за улучшение Госплана. Мы должны тут тебе помочь, и я думаю, что дело с осени пойдет лучше, успешно. Твой В.Мо­лотов"79. Вопрос об отставке был снят. Куйбышев, как и обе­щал Молотов, получил отпуск и некоторую поддержку в изну­ряющей борьбе с ведомствами по поводу составления планов.

Однако некоторое время спустя, 15 октября 1931 г., Полит­бюро пришлось рассматривать новое заявление об отставке с поста наркома снабжения А.И.Микояна. Конфликт, судя по всему, произошел в связи с подготовкой отчета Микояна на предстоящем в конце октября 1931 г. пленуме ЦК ВКП(б). Наркомат снабжения подвергался в этот период резкой крити­ке, и Микоян пытался смягчить ее заявлениями об отставке. Политбюро, однако, проявило твердость. В принятом решении говорилось: "Заявление т. Микояна об отставке отклонить, обязав т. Микояна представить своевременно проект резолю­ции по докладу Наркомснаба на пленуме"80.

Остроконфликтными в 1931 г. были отношения председа­теля ВСНХ СССР Орджоникидзе с руководством Совнаркома (председателем СНК Молотовым и его первым заместителем, председателем Госплана Куйбышевым). Неуравновешенный Орджоникидзе столь горячо отстаивал интересы ВСНХ и свое право хозяина в собственном ведомстве81, что вызвал резкое недовольство Сталина. В августе 1931 г. Сталин писал Кагано­вичу (явно для передачи Орджоникидзе): "...Все еще плохо ведет себя т. Орд[жоники ]дзе. Последний, видимо, не отдает себе отчета в том [что] его поведение (с заострением против т.т. Молотова, Куйбышева) ведет объективно к подтачиванию нашей руководящей группы, исторически сложившейся в борьбе со всеми видами оппортунизма, — создает опасность ее разрушения. Неужели он не понимает, что на этом пути он не найдет никакой поддержки с нашей стороны? Что за бессмыс­лица!"82

Несмотря на подобные угрозы, несколько месяцев спустя вспыхнул еще один конфликт, сопровождавшийся со стороны Орджоникидзе требованиями отставки и резкими заявления­ми по поводу его отношений с Молотовым. Противоречия воз­никли в связи с планами реорганизации ВСНХ и разделения его на несколько наркоматов. Орджоникидзе, судя по всему, был противником этого решения83. Сталин и, видимо, Моло­тов считали, что ВСНХ необходимо разделить. 23 декабря 1931 г. вопрос рассматривался на заседании Политбюро. Про­ект постановления о перестройке работы хознаркоматов и, прежде всего, ВСНХ предложил Сталин. Орджоникидзе, ви­димо, выступил с резкой речью, заявил об отставке и выдви­нул какие-то обвинения против Молотова. В результате По­литбюро одобрило следующее решение: "а) Принять предло­женный т. Сталиным проект постановления о перестройке ра­боты хознаркоматов и передать для окончательного редакти­рования в комиссию в составе т.т. Сталина, Молотова, Орджо­никидзе и Кагановича. Созыв комиссии за т. Сталиным.

б)  Предложение т. Орджоникидзе об его отставке откло­нить.

в)  Для рассмотрения заявления т. Орджоникидзе об его взаимоотношениях с т. Молотовым назначить специальное заседание Политбюро"84.

Не располагая первоначальным проектом решения, пред­ложенным Сталиным, мы не можем сказать, были ли сделаны какие-либо уступки Орджоникидзе в последующие дни. Одна­ко 25 декабря 1931 г. Политбюро утвердило окончательную резолюцию о практической работе хозяйственных организа­ций, узаконившую раздел ВСНХ натри наркомата: тяжелой, лесной и легкой промышленности85. Никаких сведений о спе­циальном заседании Политбюро по поводу взаимоотношений Орджоникидзе и Молотова пока не выявлено. Скорее всего, конфликт был погашен в "частном порядке".

Однако, несмотря на то, что дело на этот раз закончилось поражением Орджоникидзе, он и в последующем действовал вызывающе активно, подтверждая свою репутацию "горяче­го", невыдержанного человека. Возможно, поэтому, памятуя о конфликте 1931 г., руководство Политбюро провело очеред­ную реорганизацию ведомства Орджоникидзе по иному сце­нарию. 3 июня 1934 г. Политбюро приняло решение устано­вить должность заместителя наркома тяжелой промышленно­сти по топливу (уголь, нефть, сланцы, торф) и назначило на нее Рухимовича86. Молотов, сторонник дальнейшего разук­рупнения Наркомтяжпрома, был в это время в отпуске (впол­не возможно, что рассмотрение этого вопроса сознательно бы­ло приурочено к отпуску председателя Совнаркома). Постав­ленный перед свершившимся фактом, он лишь посетовал в письме Куйбышеву в Москву 5 июня: "Жалею, что ограничи­лись назначением т. Рухимовича замом по НКТП (топливо). Вопрос с новым наркоматом (топливо + электростанции) счи­таю назревшим"87.

О том, что, выступая арбитром в многочисленных ведомст­венных спорах между членами Политбюро, Сталин в начале 30-х годов предпочитал находить компромиссы, еще раз сви­детельствовал исход конфликта между В.В. Куйбышевым и наркомом путей сообщения А.А.Андреевым. 14 ноября 1932 г. Куйбышев обратился в Политбюро с запиской по поводу само­чинного разбронирования угля по распоряжению заместителя наркома путей сообщения Билика. Ссылаясь на рапорты сек­ретаря Комитета резервов Зибрака и заместителя председате­ля ОГПУ Ягоды, которые сообщали соответствующие факты, Куйбышев требовал от Политбюро наказать виновных в неза­конном использовании угля, в частности, арестовать ряд железнодорожных служащих и объявить строгий выговор Били-ку88. Накануне рассмотрения вопроса в Политбюро нарком путей сообщения Андреев обратился к Сталину со следующей запиской: "Т. Сталин. Моему заму т. Билику выносится выго­вор ни за что. Из запасов он топлива ни одной тонны не брал. Прилагаю его объяснения, которое я от него потребовал. Ра­ботник он довольно дисциплинированный"89. Сталин, судя по ходу последующих событий, был склонен поддержать руково­дителей наркомата путей сообщения. Записку Андреева Ста­лин переправил Куйбышеву (в архиве секретариата которого она и сохранилась). Куйбышев предпринял дополнительное расследование. В ответ на оправдания Билика Зибрак подгото­вил новую справку, в которой доказывал, что разбронирование запасов происходило в одном случае по прямому приказу, а в другом — с ведома Билика90.

Несмотря на доказанность вины Билика, Политбюро, ко­торое рассматривало вопрос 25 ноября, приняло компромисс­ное решение. Билику было указано на "незаконность распоря­жения о разбронировании угля из фондов Комитета резервов без разрешения Комитета" и сделано предупреждение, "что в случае повторения таких незаконных действий" он будет при­влечен к "строжайшей партийной и государственной ответст­венности". Наиболее сильно поплатились, как обычно, "стре­лочники" — Политбюро утвердило арест ряда железнодорож­ных служащих и поручило ОГПУ "расследовать и привлечь к ответственности всех сотрудников НКПС и дорог, виновных в незаконном разбронировании фондов"91.

Достаточно часто Политбюро приходилось разбирать кон­фликты между военным ведомством и хозяйственными нарко­матами по поводу отсрочек от призыва в армию. В очередной раз это произошло в августе 1933 г. 16 августа руководители донецкой областной партийной организации прислали на имя Сталина шифровку, в которой просили отсрочить призыв в армию до 1 января 1934 г. 10 тыс. рабочих-угольщиков. Прось­ба эта, несомненно, поддерживалась Орджоникидзе, в веде­нии которого находились шахты, а, возможно, даже была ини­циирована им. Не менее понятно, что Ворошилов, руководив­ший военным ведомством, воспротивился этой просьбе. Пол­учив от Кагановича, оставшегося в Москве вместо отдыхавше­го Сталина, шифровку с просьбой об отсрочке, Ворошилов поставил на ней резолюцию: "Я — против". Каганович, ока­завшийся в центре очередного межведомственного конфлик­та, организовал очередной компромисс. По его предложению Политбюро предоставило отсрочку 5 тыс. рабочих92.

Перечень подобных компромиссов в межведомственных столкновениях, достигнутых при помощи Политбюро, можно продолжать.

Вместе с тем известно немало случаев, когда Сталин зани­мал жесткую, бескомпромиссную позицию и всеми средства­ми добивался своего. Такие конфликты развивались по особо­му сценарию и в значительной мере демонстрировали как со­отношение сил в высших эшелонах власти, так и методы свое­образной борьбы в верхах в период неокончательного упроче­ния единовластия вождя.

Один из наиболее бурных конфликтов такого рода разра­зился осенью 1931 г. в связи с решением о дополнительном импорте вагонных осей, колес и качественной стали. Эти решения, принятые предварительно валютной комиссией под руководством Рудзутака, были утверждены Политбюро 30 ав­густа 1931 г.93 по настоянию руководства ВСНХ, в частности, Орджоникидзе. Узнав об этом, Сталин и Молотов, находив­шиеся в отпуске на юге, послали в Политбюро протест. При­чем, предваряя его, Сталин 4 сентября писал Кагановичу: "Не понимаю, как могло ПБ согласиться с предложениями ВСНХ о дополнительном импорте вагонных осей и колес и ка­честв [енной ] стали. Оба предложения представляют прямой обход июльского решения ЦК... об окончательной программе импорта металла на 1931 год. Насколько я понимаю, Вас и Рудзутака просто обманули. Нехорошо и противно, если мы начнем обманывать друг друга. Соответствующую телеграм­му мы уже послали в П.Б."94

Однако в Москве требования Сталина и Молотова встрети­ли сопротивление. 5 сентября, рассмотрев их телеграмму, По­литбюро под руководством Кагановича поручило Рудзутаку, Кагановичу и Орджоникидзе составить телеграмму Сталину и Молотову, а до получения ответа от них задержать выдачу заказа качественной стали и вагонных колес и осей95. Ответ­ная телеграмма Рудзутака, Кагановича и Орджоникидзе не обнаружена. Однако на основании новой телеграммы Сталина можно сделать вывод, что Рудзутак, Каганович и Орджони­кидзе ссылались на образование у ВСНХ экономии по импор­ту (в денежном выражении), за счет которой и предлагалось произвести закупки стали, вагонных колес и осей.

Встретив сопротивление, Сталин (вновь вместе с Молото­вым) 6 сентября послал резкую телеграмму на имя Каганови­ча, Рудзутака и Орджоникидзе. Он настаивал, что принятое решение нарушает установленную программу импорта метал­ла на 1931 г., что ВСНХ вводит Политбюро в заблуждение. "Следует помнить, что валютное положение у нас отчаянное. Не следует забывать, что оно будет у нас еще более тяжелым в ближайшие два года...," — говорилось в телеграмме. Заклю­чительная часть телеграммы звучала как ультиматум: "На­стаиваем на отмене обоих ваших решений о заказах на сталь и нагонные оси и колеса. В случае вашего несогласия предлага­ем специальное заседание Политбюро с вызовом нас обоих"96.

Не выдержав такого натиска, члены Политбюро в Москве сдались. 8 сентября 1931 г. Политбюро отменило свое решение от 30 августа об импорте качественной стали, вагонных колес и осей, предложив Наркомату внешней торговли приостано­вить всякие переговоры о даче этих заказов. В тот же день, в половине девятого вечера, Каганович отправил соответствующую шифровку Сталину и Молотову97. Через три часа она поступила на расшифрование на юге и вскоре была доложена Сталину.

Казалось, конфликт был исчерпан. Но Сталин так не счи­тал. Уже на следующий день, 9 сентября, он обратился с пись­мами к основным участникам конфликта и пытался их успо­коить, разъяснить свою непримиримую позицию. Одно из пи­сем было предназначено Орджоникидзе. Оно было выдержано в дружеском, миролюбивом духе. Сообщив Орджоникидзе, что встретился на юге с его женой и даже попытался устроить ее на более удобную дачу, Сталин приступил к делам. Он подробно объяснил Орджоникидзе, какое значение имеет эко­номия валюты, а в связи с этим и отмена решения о дополни­тельном ввозе стали. "Ясно также и то, что мы, члены ЦК в особенности, не должны и не можем надувать друг друга. Не­чего доказывать, что предложение о дополнительном ввозе-стали и пр. — без прямой и честной постановки вопроса об отмене июльского решения ПБ — было попыткой надуть ЦК (Кагановича, Рудзутака и т.д.). Пятаковым не трудно стать на такой же небольшевистский путь, так как для них закон боль­шевистский не обязателен. Большевики не могут становиться на такой путь, если, конечно, не хотят они превратить нашу большевистскую партию в конгломерат ведомственных ша­ек", — писал Сталин. Он доказывал Орджоникидзе, что сведе­ние импорта к миниму заставит хозяйственный аппарат нала­дить производство стали на советских заводах. "Что лучше: нажать на государственную валютную кассу, охраняя спокой­ствие хозаппарата, или нажать на хозаппарат, охраняя инте­ресы государства? Я думаю, что последнее лучше первого". "Ну, пока все, — писал Сталин в заключение. — Не ругай меня за грубость и, может быть, излишнюю прямоту. Впро­чем, можешь ругать сколько влезет. Твой И.Сталин".

Причины миролюбия Сталина по отношению к Орджони­кидзе объяснялись в сталинском письме Кагановичу, состав­ленному в тот же день, 9 сентября. Посылая Кагановичу ко­пию письма Орджоникидзе, Сталин предупреждал его: "Серго не знает, что копия послана Вам, — я не сообщил ему об этом, пощадив его самолюбие (Вы знаете, что он до глупости само­любив). Но Вы должны знать об этом письме, представляю­щем некоторый интерес с точки зрения ЦК и его хозяйствен­ной политики". Несмотря на то, что Каганович нес прямую ответственность за решение о дополнительном импорте и про­должал доказывать, что мотивы этого постановления были вполне обоснованными, Сталин предпочел обойтись без резкостей в адрес своего заместителя. В своих письмах Кагановичу Сталин избрал следующую формулу: Кагановича ввели в  заблуждение, а главные виновники — валютная комиссия  ("навоз, а не государственная организация, а Рудзутак — достойный председатель этого навоза") и Наркомат внешней торговли, который "не защищает интересов государства, поль­зы от него как от козла молока и, вообще, гниет он на корню"98.

Как показывают многочисленные документы, к подобным  методам смягчения отрицательного эффекта от решений,  ущемляющих интересы кого-либо из членов Политбюро или  его ведомства, постоянно приходилось прибегать Кагановичу,  остававшемуся "на хозяйстве" в Политбюро в периоды дли-I тельных отпусков Сталина. Одним из примеров может служить конфликт по поводу капиталовложений, разразившийся  летом 1932 г. Экономический кризис заставил руководство I страны в это время искать пути сокращения капитальных вложений в промышленность. 8 июня 1932 г. Политбюро приняло  решение о народнохозяйственном плане III квартала. Госпла­ну была дана директива: "при сверстке народного хозяйствен­ного плана на III квартал по вопросу о капиталовложениях держаться в пределах II квартала (6800 милл. рублей)"99. Од­нако 17 июня под давлением ведомств Политбюро во измене­ние этого постановления определило объем капитальных работ в 7050 млн. руб. Наркомтяжпром получил прибавку в 150  млн. руб.100 Сталин остался недоволен этим решением. "Вы  дали слишком много денег Наркомтяжу на капитальное строительство в 3 квартале и вы этим создали угрозу порчи всего  дела, угрозу развратить работников Наркомтяжа. Почему вы  опрокинули свое собственное решение о том, чтобы остаться в пределах сумм 2 квартала? Неужели не понимаете, что, пере­кармливая Наркомтяж по части капитальных вложений и со­здавая тем самым культ нового строительства, вы убиваете не только культ, но даже простое, элементарное желание

хозработников рационально использовать уже готовые предприятия? Возьмите Сталинградский и Харьковский тракторные, ЛМО и Автозавод. Строили и построили их с большим энтузи­азмом. И это, конечно, очень хорошо. А когда пришлось при­нести в движение эти заводы и использовать их рационально - не стало энтузиазма у людей, предпочли попрятаться в кусты и — ясное дело — подвели страну самым непозволи­тельным образом. А почему происходят у нас такие вещи? Потому, что у нас есть культ нового строительства (что очень хорошо), но нет культа рационального использования готовых заводов (что очень плохо и крайне опасно). Перекармли­вая же Наркомтяж по части капитальных вложений, вы за­крепляете это ненормальное и опасное положение в промыш­ленности. Я уже не говорю о том, что вы создаете этим угрозу новых продовольственных затруднений", — заявил Сталин 24 июня в письме, адресованном Кагановичу, Молотову и Орд­жоникидзе101. Никаких практических выводов это заявление, впрочем, тогда не повлекло. Сталин в очередной раз решил не конфликтовать с НКТП и в письме Кагановичу от 29 июня сообщил: "Так как решение о плане на III квартал по Наркомтяжпрому уже принято, то не стоит его теперь менять, чтобы не создавать замешательства среди хозяйственников и не да­вать им повода к предположению о политике свертывания строительства".

Положение в экономике, однако, становилось все более уг­рожающим. Видимо, под напором Куйбышева и Молотова, Сталину на юг был направлен запрос по поводу возможности существенного сокращения капитальных вложений. 20 июля Сталин ответил на этот запрос письмом на имя Кагановича и Молотова: "Капитальное строительство надо обязательно сократить минимум на 500-700 миллионов. Нельзя сокращать по легкой пром[ышленнос]ти, черной металлургии, НКПС. Все остальное (даже кое-что по военному делу), особенно по совхозному строительству и т.п., нужно обязательно сокра­тить вовсю"103. Заручившись этими указаниями Сталина, Ка­ганович 23 июля провел в Политбюро решение о создании комиссии для рассмотрения вопроса о снижении себестоимо­сти строительства под председательством Куйбышева104. На заседании комиссии 26 июля Куйбышев выдвинул проект по­становления о сокращении финансирования капитального строительства в III квартале 1932 г. на 700 млн. руб. Сокраще­ние касалось всех отраслей, но более всего — тяжелой про­мышленности (на 405 млн. руб.). Члены комиссии, представ­лявшие ведомства, пытались сопротивляться. Заместитель наркома тяжелой промышленности Ю.Л.Пятаков настаивал, что максимально возможная цифра сокращений по НКТП -310 млн. руб. Орджоникидзе, находившийся в отпуске, при­слал протестующую телеграмму. Однако 1 августа Политбюро приняло предложения Куйбышева. На 10 процентов умень­шалось все инвестирование капитального строительства на III квартал и более чем на 13 процентов вложения по НКТП .

Однако этим неприятности НКТП не ограничивались. В эти же дни Комитет товарных фондов и регулирования торг­овли при СТО СССР (председателем которого был Молотов) принял решение об установлении отпускных цен на металли­ческие изделия ширпотреба, вырабатываемые государствен­ной промышленностью. Утвердив более высокие цены на мно­гие металлические товары, Комитет товарных фондов откло­нил предложения НКТП о повышении отпускных цен на не­которые изделия. Орджоникидзе, недовольный этим решени­ем, обратился за помощью к Кагановичу. Однако, и в этом случае претензии НКТП удовлетворены не были. 14 августа 1932 г. Политбюро утвердило постановление Комитета товар­ных фондов без учета пожеланий Орджоникидзе106.

Опасаясь резкой реакции Орджоникидзе, Каганович написал ему 2 августа большое письмо с объяснениями и оправда­ниями: "Здравствуй, Дорогой Серго! Не писал тебе до сих пор, чтобы дать возможность отдохнуть от дел и не тревожить тебя делами, тем более не совсем приятными.

1)  О сокращении капитальных вложений: на это друг мы вынуждены были пойти, финансовое положение требует это­го. У нас уже получились огромные задержки в выплате заработной платы, бюджетный дефицит вырос больше, чем когда-либо, одним словом, положение примерно такое, если не ост­рее, как было в [19]30 г., когда ты сделал исключительно большое дело оздоровив положение. Мы писали нашему глав­ному другу (Сталину — О.Х.) и он счел абсолютно правиль­ным и своевременным сократить миллионов на 700, что мы и I делали. Пробовал я (после твоей телеграммы) на заседании 11Б уменьшить цифру сокращения по линии НК Тяжпром, но не вышло. Прошу тебя не нервничать и тем более не сердиться, я глубочайше убежден, что ты бы согласился, если бы был I здесь, хотя понятно, это операция тяжелая для промышл [енности ].

2)  Твою просьбу о ценах я, к сожалению, выполнить не I мог, она пришла уже поздно, а М[олотов]  настаивает на сво­их решениях", и т.д.107

Определенным показателем взаимоотношений в Политбюро к завершению рассматриваемого в данном разделе периода может служить конфликт, разгоревшийся в августе 1933 г. У истоков этого конфликта стоял Молотов. В конце июля 1933 г. и Совнарком СССР на имя Молотова поступило несколько телеграмм с мест о том, что запорожский завод "Коммунар" отгружает новые комбайны без ряда важнейших узлов 108. На основании этих сигналов СНК 28 июля принял опросом поста­новление "О преступной засылке некомплектных комбайнов в МТС и совхозы", в котором потребовал от НКТП немедленно прекратить посылку некомплектных комбайнов, снабдить уже посланные комбайны недостающими частями, а также поручил прокурору СССР И.А. Акулову арестовать и при­влечь к суду хозяйственных руководителей, виновных в от­правке некомплектных комбайнов109. Это решение вызвало протесты. Секретарь Днепропетровского обкома партии М.М.Хатаевич отправил специальное письмо в несколько ад­ресов: в Совнарком СССР, в ЦК компартии Украины, в НКТП (Орджоникидзе), в ЦКК ВКП(б), прокурорам СССР и Украины. Он доказывал, что завод "Коммунар" работает хоро­шо, что некомплектная отгрузка комбайнов была вызвана же­ланием предотвратить хищение деталей: некоторые части комбайнов в специальных ящиках перевозились отдельно. "В целом, завод имеет больше заслуг, нежели недочетов. В связи с этим обком считал бы целесообразным судебного следствия против руководства завода... не возбуждать...," — писал Хатаевич110. Однако Молотов занял твердую позицию. "О дости­жениях "Коммунара" нам хорошо известно, также известно прокуратуре. Судом это будет учтено. Данный судебный про­цесс имеет далеко не только заводское значение, и отмена его, безусловно, нецелесообразна", — ответил он Хатаевичу111.

16 августа 1933 г. в уголовно-судебной коллегии Верховно­го суда СССР началось слушание дела о некомплектной от­грузке комбайнов, к уголовной ответственности по которому были привлечены работники ряда хозяйственных органов и руководители завода "Коммунар". Обвинителем на суде вы­ступал заместитель прокурора СССР А.Я.Вышинский. В своей заключительной речи он, в частности, заявил: "Процесс дает нам основание для постановки общих вопросов работы советских хозяйственных организаций... Я говорю о Наркомземе Союза..., я говорю о Наркомтяжпроме..., я говорю о ре­спубликанских органах"112. Такая постановка вопроса возму­тила руководителей НКТП и Наркомата земледелия СССР Орджоникидзе и Яковлева. 24 августа 1933 г. в отсутствие Сталина они добились принятия Политбюро решения, осуж­давшего формулировку речи Вышинского, "которая дает по­вод к неправильному обвинению в отношении НКтяжпрома и НКзема". Проект постановления был написан Кагановичем и отредактирован Молотовым. За его принятие проголосовали Каганович, Молотов, Калинин и Орджоникидзе .

Узнав об этом решении из письма Кагановича, Сталин 29 августа прислал в Москву на имя Кагановича, Молотова и Орджоникидзе, а также для всех других членов Политбюро, шифровку: "Из письма Кагановича узнал, что вы признали неправильным одно место в речи Вышинского, где он намекает на ответственность наркомов в деле подачи и приемки не­комплектной продукции. Считаю такое решение неправиль­ным и вредным. Подача и приемка некомплектной продукции есть грубейшее нарушение решений ЦК, за такое дело не мо­гут не отвечать также наркомы. Печально, что Каганович и Молотов не смогли устоять против бюрократического наскока Наркомтяжа"114. Несмотря на то, что шифровка Сталина бы­ла расшифрована (а значит попала на стол Кагановича) около шести часов вечера 29 августа, решение об отмене постанов­ления о Вышинском было проведено голосованием вкруговую только через два дня, 1 сентября. Свои подписи под решением поставили Каганович, Андреев, Куйбышев и Микоян115. Орд­жоникидзе с 1 сентября ушел в отпуск. Похоже, что Каганович придержал решение вопроса именно для того, чтобы не  ставить в неудобное положение Орджоникидзе.

Судя по всему, Сталин уловил напряженное положение в Политбюро по этому вопросу. Свою позицию более разверну­то он счел необходимым сообщить участникам конфликта. "Очень плохо и опасно, что Вы (и Молотов) не сумели обуз­дать бюрократические порывы Серго насчет некомплектных комбайнов и отдали им в жертву Вышинского. Если Вы так будете воспитывать кадры, у Вас не останется в партии ни один честный партиец. Безобразие", — писал Сталин Кагано­вичу 116. 1 сентября аналогичные претензии он предъявил Молотову: "Выходку Серго насчет Вышинского считаю хулиганством. Как ты мог ему уступить? Ясно, что Серго хотел своим протестом сорвать кампанию СНК и ЦК за комплектность. В чем дело? Подвел Каганович. Видимо он подвел и не только он". Пока неизвестно, что Молотов ответил Сталину. 12 сен­тября в письме Молотову Сталин вновь вернулся к этой теме и посвятил ей еще больше места: "Поведение Серго (и Яковлева) в истории о "комплектности продукции" нельзя назвать иначе, как антипартийным, так как оно имеет своей объектив­ной целью защиту реакционных элементов партии против ЦК ВКП(б)... Я написал Кагановичу, что против моего ожидания он оказался в этом деле в лагере реакционных элементов пар­тии"117.

Даже подобные конфликты, завершавшиеся принятием бескомпромиссных требований Сталина, свидетельствовали не только о преобладающем влиянии Сталина в Политбюро, но и о том, что в начале 1930-х годов отдельные члены Полит­бюро также имели определенный вес и право голоса при реше­нии многих существенных проблем. Несмотря на то, что мне­ние Сталина играло решающую роль, его соратники еще могли внести на обсуждение Политбюро (даже без ведома Стали­на, как это было в случае с выступлением Вышинского) опре­деленный вопрос и добиваться нужного решения. Сам Сталин, а в его отсутствие Каганович (который, впрочем, скорее всего, руководствовался сталинскими указаниями) старались снять при помощи последующих объяснений нежелательный осадок обиды у проигравшей в конфликте стороны. Характерно, что в рассматриваемый период сложилась "традиция" рассмотрения конфликтных вопросов на Политбюро в отсутствие того члена Политбюро, от которого ожидались резкие возражения по по­воду предлагаемого решения. В общем, как заметил А.Грациози, в начале 30-х годов Сталин был для своих ближайших соратников авторитетным "старшим братом" ("главным дру­гом", как назвал его Каганович в упомянутом выше письме Орджоникидзе), с которым, несмотря на то, что он вызывал уважение и восхищение, можно было ссориться118. Во второй половине 30-х годов подобное отношение соратников к Стали­ну, демарши членов Политбюро, их заявления об отставке, так же, как и компромиссная линия поведения Сталина, уже не наблюдались.

Вместе с тем известные пока конфликты в Политбюро но­сили преимущественно ведомственный, но не политический характер. Это, конечно, не исключает того, что, занимая оп­ределенную позицию в ведомственном вопросе, член Полит­бюро объективно не поддерживал определенную политиче­скую линию. Очевидно, например, что энергичные требова­ния соратников Сталина ограничить репрессии в их ведомст­вах объективно укрепляли сравнительно "умеренный" курс, противостояли крайнему государственному терроризму, кото­рый одержал окончательную победу в 1937-1938 гг. Однако никаких свидетельств о наличии в Политбюро группировок, придерживающихся различных взглядов по ключевым вопро­сам политического и социально-экономического развития, нет. Один и тот же член Политбюро, в зависимости от обстоя­тельств, выступал и "радикалом" и "умеренным". Известные факты и документы (в частности, переписка между членами Политбюро) позволяют заметить, например, что особые, дру­жественные отношения существовали, с одной стороны, меж­ду Кагановичем и Орджоникидзе, и с другой — между Моло­товым и Куйбышевым. (Напомним, что Кагановича и Молотова чаще всего числят в ярых "радикалах", а в Орджоникидзе и Куйбышеве видят опору "умеренности".) Одновременно, от ношения между Орджоникидзе и Куйбышевым были далеки от безоблачных. В силу занимаемых должностей, они нередко конфликтовали. Конфликты эти начались еще в то время, ког­да Орджоникидзе возглавлял ЦКК и регулярно разоблачал ошибки и "вредительство" в подведомственном Куйбышеву ВСНХ. Продолжались они и позже, когда возглавляемый Куйбышевым Госплан урезал материальные и финансовые ресурсы, выделяемые ВСНХ, а затем НКТП, которыми руко­водил Орджоникидзе. Взаимоотношения между членами По­литбюро, таким образом, предопределялись главным образом ведомственными позициями и личными пристрастиями.

Несмотря на отсутствие политической подоплеки, ведом­ственные претензии соратников представляли для Сталина значительную проблему.

Традиционно сильное в России государственное начало значительно укрепилось в условиях форсированной "револю­ции сверху". Могущественные советские ведомства, возглав­ляемые влиятельными руководителями, были не просто про­водниками "генеральной линии". Приобретая немалую само­стоятельность и вес в решении государственных проблем, они  во многих случаях диктовали свои условия, усугубляя и без того разрушительную политику "скачка": постоянно требова­ли увеличения капитальных вложений, противодействовали любому контролю над использованием выделенных средств и ресурсов и т.д. Огромный партийно-государственный аппарат в полной мере демонстрировал все прелести бюрократизма, косности, неповоротливости и, как обычно, настойчиво отста­ивал свои корпоративные права.

После разгрома оппозиций советские ведомства и их руко­водители из Политбюро объективно оставались единственной силой, ограничивающей единовластие Сталина. Члены Политбюро, возглавлявшие крупнейшие наркоматы и правительственные органы, как политические деятели фактически    были продуктом сращивания высшего партийного и государ­ственно-хозяйственного руководства, что значительно увели­чивало их реальное влияние. Ряд фактов позволяют также сделать предположение (которое, впрочем, нуждается в спе­циальном детальном изучении), что московские вожди обзаводились своеобразной "клиентурой" из руководителей мест­ных партийных организаций, государственных чиновников среднего уровня, которые нуждались в специальном покрови­тельстве кого-либо из вождей.

Вряд ли Сталин не замечал эти чрезвычайно важные тен­денции. Во всяком случае, его официальные речи и нефор­мальные письма переполнены выпадами против бюрократиз­ма, "героев ведомственности", "вельмож-бюрократов" и т.д.

Письма Сталина соратникам за 1931-1933 гг. в значительной части состояли из указаний об "укрощении бюрократизма". "Пусть ПБ и Секретариат ЦК возьмут под специальное и сис­тематическое наблюдение и Наркомвод и НКПС и заставят их работать. Оба наркома находятся в плену у своего аппара­та, особенно Рухимович, бюрократическое самомнение кото­рого является обратной стороной его отсталости и косности по части большевистской постановки дела в НКПС"119. "Скажи­те Постышеву, чтобы он не поддавался давлению вельмож-бюрократов, добивающихся орденов для своих дружков-собюрократов"120. "Пора начать привлечение к ответственности руководства заводов, обязанных снабжать сталью автотрак­торные предприятия. Если Орджоникидзе станет скандалить, его придется заклеймить как гнилого рутинера, поддержива­ющего в наркомтяже худшие традиции правых уклони­стов"121. "Боюсь, что если издать такое постановление затор­мозим работу промышленности минимум на полгода, так как уважаемые "большевики" забросят дело и истратят всю свою энергию на дело бесконечного пересаживания с места на мес­то"     . "Получил ответ... насчет нефтеперевозок по Волге. От­вет — неубедительный. Видно, что составили его "ловкачи" из НКТП или Госплана, а вы по обыкновению "подмахнули"123. "Доколе будете терпеть безобразия в предприятиях НКснаба, особенно в консервных заводах?.. Почему не принимаете ме­ры против НКснаба и Микояна? Доколе будут издеваться над населением. Ваше (т.е. ПБ) долготерпение прямо поразитель­но"124. "Очень плохо обстоит дело с артиллерией. Мирзоханов разложил прекрасный завод. Павлуновский запутал и губит дело артиллерии. Серго надо вздуть за то, что он, доверив большое дело двум-трем своим любимчикам — дуракам, готов отдать в жертву этим дуракам интересы государства. Надо прогнать и снизить по "чину" всех Мирзохановых и Павлуновских. Иначе дела не поправить"125. "Надо высечь НКИД за спячку, слепоту, близорукость"126 и т.д.

Борьба с бюрократизмом и ведомственностью, резкая кри­тика в адрес наркомов были для Сталина удобным методом "воспитания" ближайших соратников и контроля за ними. С политической точки зрения Сталина, видимо, также устраи­вали постоянные конфликты между руководителями ве­домств. С одной стороны, это действительно вносило напряженность в отношения между отдельными членами Политбюро, с другой -- позволяло Сталину играть роль верховного арбитра и безболезненно проводить те решения, которые он считал необходимыми. В целом, межведомственные столкновения и постоянные атаки на членов Политбюро, возглавляв­ших наркоматы, сыграли свою роль в ослаблении Политбюро и усилении власти Сталина.

Невозможность охватить и проконтролировать все направ­ления и конкретные вопросы партийно-государственного ру­ководства Сталин компенсировал разносами, которые перио­дически устраивал руководителям ведомств и своим соратни­кам. Такие разносы не только держали аппарат в необходи­мом напряжении, но и прививали сталинскому окружению своеобразный "комплекс неполноценности". Сталин постоян­но внушал своим соратникам, что только его, сталинское, ру­ководство — столь же необходимое условие победы, как руко­водство Ленина в годы захвата и утверждения власти. Именно поэтому даже сравнительно второстепенные вопросы Сталин поднимал на принципиальную высоту, вписывал в макси­мально широкий контекст, старался обосновать теоретически, показать соратникам, что он видит в проблеме то, чего они разглядеть никогда не сумеют. При этом тон сталинских ука­заний был предельно категоричен.

Особое недовольство Сталина вызывали, как правило, те решения, которые проходили без согласования с ним. Поэто­му члены Политбюро, выдвигая тот или иной вопрос, стара­лись заручиться предварительной поддержкой Сталина, даже в те моменты, когда он находился вне Москвы на отдыхе. Сам Сталин поощрял такую практику. "Количество запросов ПБ не имеет отношения к моему здоровью. Можете слать сколько хотите запросов, — я буду с удовольствием отвечать", — пи­сал он Молотову в июне 1932 г. "От хозяина по-прежнему получаем регулярные и частые директивы, что и дает нам возможность не промаргивать, правда, фактически ему при­ходится работать, но ничего не сделаешь иначе", — сообщал Каганович Орджоникидзе в письме от 2 августа 1932 г.

В условиях столь жесткого контроля над процессом приня­тия решений ни одна сколько-нибудь значительная инициа­тива не могла пройти помимо Сталина. Неудивительно поэто­му, что все "реформаторские" (так же, впрочем, как и репрес­сивные) начинания, судя по документам, исходили либо от самого Сталина, либо были результатом согласованной пози­ции Политбюро. Это, конечно, не означает, что Сталин был единственным автором всех инициатив. Однако в архивах по­ка не прослеживаются свидетельства активности каких-либо групп в Политбюро, воздействующих на Сталина или само­стоятельно отстаивающих определенную политическую ли­нию.

Дополнительные материалы для наблюдений по вопросу о происхождении "умеренной" политики, об инициаторах и сторонниках "реформ" в Политбюро дают события 1934 г., который неоднократно характеризовался в литературе как высшая точка "умеренности" за годы довоенных пятилеток.

 

 

Примечания.

 

1.  Источник. 1995. № 1. С. 124; В.Н.Земсков приводит более высокую цифру — 1,8 млн. высланных крестьян (Земсков В.Н. "Кулацкая ссылка" в 30-е годы // Социологические исследования. 1991. № 10. С. 3).

2. Документы свидетельствуют. С. 46-47.

3.  Подробнее см.: Davies R.W. The Soviet Economy in Turmoil, 1929-1930. London, 1989.

4.  Девис Р.У. Советская экономика в период кризиса. 1930-1933 г. // История СССР. 1991. № 4. С. 202-203.

5. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 60. Постановление первоначаль­но было оформлено под грифом "особая папка" (См.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 108), а затем переоформлено как секретное и разослано на места.

6. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. И. Л. 109.

7. Там же. Оп. 3. Д. 835. Л. 25.

8. Зеленин И.Е. Был ли "колхозный  неонэп"? // "Отечественная история". 1994. №2. С. 106.

9. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 82. Д. 11. Л. 8-12.

10. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 26. Л. 1-6.

11. Там же. Оп. 20. Д. 109. Л. 106 об.

12. Подробнее об ивановских событиях см.: Werth N., Moullec G. Rapports Secrets Sovietiques. Paris, 1994, p. 209-216.

13. РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 42. Д. 33. Л. 5.

14. Там же. On. 20. Д. 121. Л. 226.

15. Там же. Д. 106. Л. 36.

16. XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии. С. 165.

17. Девис Р.У., Хлевнюк О.В. Вторая пятилетка. С. 95-96.

18. Зеленин И.Е. Был ли "колхозный неонэп"? С. 110.

19. См.: The economic transformation of the Soviet Union, 1913-1945. Ed. by Davies R.W., Harrison M. and Wheatcroft S.G. Cambridge University Press, 1994. P. 74-76.

20. РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 42. Д. 38. Л. 80.

21. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 26/5. Д. 1.Л. 109, 115.

22. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 921. Л. 67.

23. Земсков В.Н. "Кулацкая ссылка" в 30-е годы. С. 4.

24. Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925-1936 гг. С. 235.

25. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 94-95.

26.  См.: О деле так называемого "Союза марксистов-ленинцев" // Изве­стия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 103-115; М.Н.Рютин // Там же. 1990. № 3. С. 150-   178; Марьтемьян Рютин. На колени не встану. Сост. Б.Старков. М., 1992.

27. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 873. Л. 23-24.

28. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 30-31.

29. Там же. С. 31-33.

30. Там же. С. 180-181.

31. Там же. С. 24.

32. Там же. С. 181.

33. Там же. С. 25.

34. Там же. С. 25.

35. Там же.

36. Там же. С. 181.

37. Там же. С. 14.

38. Источник. 1993. № 5-6. С. 94.

39. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 14.

40. Там же. С. 27. Это решение было составлено секретарем ЦК ВКП(б) П.П. Постышевым.

41. Там же. С. 112-113.

42. Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925-1936 гг. С. 118-232.

43. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163.Д.945.Л. 121.

44. Там же. Оп. 162. Д. 10. Л. 165.

45. Там же. Д. 12. Л. 154.

46. Там же. Оп. 3. Д. 911. Л. 12.

47. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 69-70.

48. Там же. С. 138.

49. Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи. Т. 2. М., 1957. С. 268-269, 277-281.

50. Bailee К. Е. Technology and Society. P. 148-156.

51.  Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union. Cambridge University Press, 1979. P. 211; Kuromiya H. Stalinist Industrial Revolution. P. 275-276.

52. РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 3. Д. 803. Л. 15; Д. 804. Л. 13.

53. Там же. On. 163. Д. 857. Л. 115-116.

54. Там же. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5243. Л. 4.

55. Там же. Л. 1.

56. Там же. Ф. 17. Оп.З. Д. 811. Л. 9.

57. Там же. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2960. Л. 7, 9, 23.

58. Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 880. Л. 3.

59. Там же. Оп. 162. Д. 11. Л. 119 (постановление Политбюро от 15 июля 1931 г., "особая папка").

60. Там же. Ф. 85. Оп. 28. Д. 8. Л. 160, 192.

61. Там же. Д. 7. Л. 122-139.

62. Там же. Ф. 17. Оп. 163. Д. 895. Л. 68-69.

63. Социалистический вестник. 1936. № 23/24. С. 20-21.

64. Старков Б.А. Дело Рютина // Они не молчали. М., 1991. С. 170.

65. Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. С. 92-104.

66. Правда. 1932. 11 октября.

67.  РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 960. Л. 64. А.А.Кирилина ошибочно полагает, что Политбюро утверждало постановление Президиума ЦКК 16 октября ( Кирилина А. Рикошет. С. 80). На самом деле, это решение Полит­бюро, проведенное опросом 10 октября, было присоединено к протоколу засе­дания Политбюро от 16 октября. Это была нормальная практика. Решения, принятые опросом в промежутках между заседаниями, в этот период всегда присоединялись к протоколам очередного заседания Политбюро.

68. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 42. Д. 38. Л. 48.

69.  Там же. Оп. 163. Д. 1010. Л. 281. При правке стенограммы Киров смягчил фразу, заменив "бить в морду" на "политически бить".

70. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 82. Д. 246. Л. 246-247.

272

71. Fitzpatrick Sh. Ordzhonikidze's Takeover of Vesenkha.

72. РЦХИДНИ. Ф. 17. On. З.Д. 818.Л. 1.

73. Там же. On. 114. Д. 251. Л. 4.

74. Там же. Ф. 84. Оп. 2. Д. 135. Л. 5-5 об.

75. Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925-1936 гг. С. 204-205.

76. Там же. С. 206.

77. РЦХИДНИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 76. Л. 153-154.

78. Там же. Д. 100. Л. 101.

79. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 121.

80. Там же. С. 123.

81. Некоторые заявления Орджоникидзе по этому поводу см.: Сталинское Политбюро. С. 120-121, 124.

82. РЦХИДНИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 101.

83. В фонде Куйбышева сохранилась следующая записка Орджоникидзе: "Я слыхал об этих разговорчиках, но лично я думаю, что это неправильно. Отдельные отрасли промышленности настолько тесно связаны между собой, что их непосредственное вхождение в СТО изрядно должно затруднить и запу­тать положение. Я решительно против". На первой странице записки есть надпись Куйбышева: "Записка Серго от 11/Х (видимо 1931 г. — О.Х.) по поводу ликвидации ВСНХ" (Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 124).

84. Там же. С. 123-124.

85. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. З.Д. 867. Л. 11-12.

86. Там же. Д. 946. Л. 17.

87. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 140.

88. Там же. С. 25-26.

89. Там же. С. 26.

90. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 27. Д. 6. Л. 349-352.

91. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 26.

92. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 989. Л. 221. Аналогичные конфликты между Ворошиловым и Орджоникидзе, заканчивающиеся компромиссными решениями Политбюро, происходили и в последующие годы. Например, в августе-сентябре 1936 г. Политбюро дважды рассматривало разногласия меж­ду НКТП и НКобороны по поводу призыва в армию работников авиапромыш­ленности и шахтеров. Оба раза, как и в описанном случае в 1933 г., принима­лись средние цифры отсрочек от призыва, несмотря на значительные требова­ния Орджоникидзе и категорические возражения Ворошилова (Там же. Д. 1120. Л. 24; Д. 1122. Л. 95. См. также обмен записками между Орджоникидзе и Ворошиловым по поводу направления демобилизуемых красноармейцев в 1935 г. в тяжелую промышленность — Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 145).

93. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 179.

94. Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 16.

95. Там же. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10. Л. 182.

96. Там же. Ф. 84. Оп. 2. Д. 134. Л. 7-7об.

97. Там же. Ф. 52. Оп. 2. Д. 1423. Л. 45.

98. Там же. Ф. 81. Оп. З.Д. 100, Л. 112.

99. Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 887. Л. 9.

100. Там же. Д. 889. Л. 13.

101. Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 71-73.

102. Там же. Л. 78.

103. Там же. Л. 106.

104. Там же. Оп. 3. Д. 893. Л. 2.

105. Денис Р.У., Хлевнюк О.В. Вторая пятилетка. С. 96.

106. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 892. Л. 12, 31-32.

107. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 125-126.

108. ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 82. Д. 26. Л. 34-36.

109. Там же. Л. 37. ПО. Там же. Л. 18-20.

111. Там же. Л. 21-22.

112. Правда. 1933. 23 августа.

113. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 989. Л. 165.

114. Там же. Д. 990. Л. 70.

115. Там же.

116. Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 107-108.

117. Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925-1936 гг. С. 247, 249.

118. Graziosi A. G.L. Piatakov. P. 132-133

119. РЦХИДНИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 99. Л. 12-14 (письмо Кагановичу от 30 августа 1931 г.).

120. Там же. Л. 16-19 (письмо Кагановичу от 4 сентября 1931 г.).

121. Там же. Д. 100. Л. 6-7 (письмо Кагановичу от 26 июля 1932г.).

122.  Там же. Ф. 52. Оп. 2. Д. 1421. Л. 258-260 (письмо Молотову от 8 августа 1932г.)

123. Там же. Ф. 81. Оп. 3. Д. 100. Л. 9 (письмо Кагановичу от 27 августа 1933г.).

124. Там же. Л. 34-35 (письмо Кагановичу от 6 октября 1933 г.).

125. Там же. Л. 38-39 (письмо Кагановичу от 21 октября 1933 г.).

126. Там же. Л. 158 (письмо Кагановичу, август 1934 г.).

127. Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925-1936 гг. С. 243.

128. Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 126.

 

Главная страница