О ситуации в России
  Главная страница

Ленин: Между двумя революциями

Отрывок из книги Славой Жижек «13 опытов о Ленине»[1].

 

Дорогие читатели!

Коммунистическая партия Российской Федерации и издательство Ad Margmem предлагают вашему вниманию новую книжную серию, посвященную анализу творчества В.И Ленина

К великому сожалению, Ленин в наши дни превратился в выхоло­щенный «брэнд», святой для одних и олицетворяющий зло для других. Уже давно в России не издавались ни работы актуальных левых философов о Ленине, ни произведения самого основателя Советского госу­дарства В результате истинное значение этой фигуры как великого мыслителя оказалось потерянным для современного общества

Этой серией мы надеемся вернуть Ленина в современный философ­ский и политический контекст, помочь читателю проанализировать жизнь страны и актуальные проблемы современности в русле его идей

Первая реакция публики на идею об актуальности Ле­нина — это, конечно, вспышка саркастического смеха. С Марксом все в порядке сегодня, даже на Уолл-стрит есть люди, которые любят его: Маркса-поэта товаров, давшего совершенное описание динамики капитализ­ма, Маркса, изобразившего отчуждение и овеществле­ние нашей повседневной жизни. Но Ленин! Нет! Вы ведь не всерьез говорите об этом?! Разве Ленин не олицетво­ряет собой полный провал осуществления марксизма на практике, колоссальную катастрофу, которой в двадца­том столетии была отмечена вся мировая политика, экс­перимент с реальным социализмом, достигший своей кульминации в экономически неэффективной диктату­ре? Итак, если и существует консенсус среди (всего, что осталось от) сегодняшних радикальных левых, то он зак­лючается в том, что для воскрешения радикального по­литического проекта нужно отказаться от ленинистского наследия: беспощадная сосредоточенность на классо­вой борьбе, партия как привилегированная форма орга­низации, насильственный революционный захват вла­сти, последующая «диктатура пролетариата»... разве не следует отречься от всех этих «зомби-концептов», если левые хотят иметь хоть какие-то шансы в условиях «по­стиндустриального» позднего капитализма?

Проблема этого, несомненно убедительного, дово­да заключается в том, что в нем чересчур скоро выра­жается согласие с унаследованным образом Ленина, мудрого революционного Вождя, который, сформули­ровав основные координаты своей мысли и практики в работе «Что делать?», просто последовательно и бес­пощадно стремился воплотить их в жизнь. Что, если о Ленине можно говорить иначе? Действительно, сегод­няшние левые переживают разрушительный опыт кон­ца целой эпохи прогрессивного движения, опыт, застав­ляющий их заново открывать базовые координаты соб­ственного проекта, однако точно такой же опыт привел к рождению ленинизма. Вспомним, насколько был по­трясен Ленин, когда осенью 1914 года все европейские социал-демократические партии (за исключением зас­луживающих большого уважения российских больше­виков и сербских социал-демократов) заняли «патрио­тическую линию», — Ленин даже подумал, что номер Vorwaerts, ежедневной газеты немецкой социал-демок­ратии, в котором сообщалось, что социал-демократы в рейхстаге проголосовали за военные кредиты, был подделан русской тайной полицией, чтобы ввести в заблуждение русских рабочих. Насколько же трудно было тогда, во время военного конфликта, надвое рас­коловшего всю Европу, отвергнуть представление о том, что нужно встать на какую-либо сторону в этом конфликте и начать борьбу против «патриотического угара» в своей же стране! Сколько великих умов (вклю­чая Фрейда) поддались националистическому соблазну, даже хотя бы всего на пару недель! Это потрясение 1914 года было — пользуясь термином Алена Бадью — desastre, катастрофой, в которой исчез весь мир: не только идил­лическая буржуазная вера в прогресс, но также и все социалистическое движение, ему сопутствовавшее. Сам Ленин (Ленин «Что делать?») лишился почвы под нога­ми, и все же в его отчаянном протесте не было никакого удовлетворения, никакого «я же вам говорил!» Этот мо­мент Verzweiflung (Отчаяние - нем.), эта катастрофа подготовили место для ленинистского события, для слома эволюционного историцизма II Интернационала, и только Ленин был на высоте этого открытия, только Ленин смог четко сформулировать Истину катастрофы. Из этого мгно­вения отчаяния родился Ленин, который благодаря внимательному чтению «Логики» Гегеля сумел распоз­нать уникальную возможность для революции. Важно особо отметить, что «высокая теория» и сегодня игра­ет важную роль в большинстве конкретных проявле­ний политической борьбы, когда даже такой ангажи­рованный интеллектуал, как Ноам Хомский, любит подчеркивать, насколько несущественно теоретичес­кое знание для прогрессивной политической борьбы: чем может помочь изучение великих текстов по фило­софии и социальной теории в сегодняшней борьбе про­тив неолиберальной модели глобализации? С чем мы имеем дело — с очевидными фактами (которые нужно только донести до публики", что Хомский и делает в сво­их многочисленных политических текстах) или с чем-то настолько непостижимо запутанным, в чем мы ни­как не можем разобраться? В том, что касается этого ан­титеоретического соблазна, мало привлечь внимание к множеству теоретических допущении относительно свободы, власти и общества, в которых нет недостатка и в политических текстах самого Хомского; куда более важ­но то, каким образом сегодня, быть может впервые в ис­тории человечества, наш повседневный опыт (биогене­тика, экология, киберпространство и виртуальный мир) вынуждает всех нас столкнуться с основными философ­скими вопросами о природе свободы, человеческой иден­тичности и т.д. Возвращаясь к Ленину, его «Государство и революция» в точности соответствует этому разруши­тельному опыту 1914 года; то, что Ленин субъективно был полностью им захвачен, ясно видно из его известной за­писки Каменеву в июле 1917 года:

Entre nous: если меня укокошат, я Вас прошу из­дать мою тетрадку: «Марксизм о государстве» (заст­ряла в Стокгольме). Синяя обложка, переплетенная. Собраны все цитаты из Маркса и Энгельса, равно из Каутского против Паннекука. Есть ряд замечаний и заметок, формулировок. Думаю, что в неделю работы можно издать. Считаю важным, ибо не только Пле­ханов, но и Каутский напутали. Условие: все сие абсолютно entre nous[2].

Экзистенциальная вовлеченность здесь чрезвычайно высока, и зерно ленинистской «утопии» проросло из пеп­ла трагедии 1914 года, из его введения счетов с ортодок­сией II Интернационала: радикальное требование разру­шить буржуазное государство, что означает государство как таковое, и создать новую коммунальную социальную форму, где не было бы регулярной армии, полиции или бюрократии, где каждый мог бы участвовать в решении социальных вопросов. Для Ленина это не было теорети­ческим проектом какого-то далекого будущего; в октяб­ре 1917 года Ленин заявлял, что «...мы можем сразу при­влечь государственный аппарат, миллионов в десять, если не двадцать человек»[3]. Это требование момента — под­линная утопия. Сохранить нужно как раз безумие (в стро­го кьеркегоровском смысле слова) этой ленинистской утопии, а сталинизм, если угодно, выступает за возврат к реалистическому «здравому смыслу». Невозможно пере­оценить взрывной потенциал «Государства и революции», в этой книге содержится «словарь и грамматика западной политической традиции, без которых невозможно обой­тись»[4]. То, что за этим последовало, можно назвать, по­заимствовав заглавие у текста Альтюссера о Макиавелли, la solitude de Lenine (Одиночество Ленина – фр.): время, когда он, в сущности, ос­тался один, борясь с курсом собственной партии. Когда в «Апрельских тезисах» 1917 года Ленин распознал Augenblick (Миг - нем.), уникальную возможность для революции, его предложения первоначально вызвали ступор или пре­зрение у подавляющего большинства его товарищей по партии. В большевистской партии ни один известный ру­ководитель не поддержал его призыв к революции, со­державшийся в «Апрельских тезисах», а «Правда» пред­приняла экстраординарный шаг, отмежевавшись от партии и редакционной коллегии; не будучи оппортуни­стической лестью или использованием и эксплуатацией господствующих в народе настроений, взгляды Ленина были в высшей степени необычными. Богданов назвал «Апрельские тезисы» «бредом сумасшедшего»[5], а сама Надежда Крупская заключила: «Боюсь, это выглядит так, словно Ленин сошел с ума»[6]. В феврале 1917 года Ленин был мало кому известным эмигрантом, сидяшим на мели в Цюрихе, не имеющим сколько-нибудь надеж­ных связей с Россией и узнающим о происходящем глав­ным образом из швейцарской прессы; в октябре он воз­главил первую успешную социалистическую револю­цию — так что же произошло в промежутке? В феврале Ленин сразу же осознал возможность революции, по­явившуюся в результате уникального стечения обстоя­тельств; если не ухватиться за момент, эта возможность будет упущена, вероятно, на долгие десятилетия. В сво­ем решительном упорстве в том, что нужно рискнуть и перейти к следующему этапу, то есть повторить рево­люцию, Ленин был одинок, большинство членов Цент­рального комитета его же партии смеялись над ним: од­нако, хотя вмешательство Ленина и было необходимым, не следует превращать историю Октябрьской револю­ции в историю одинокого гения, стоящего перед дезо­риентированными массами и постепенно навязываю­щего им свою точку зрения. Ленин достиг успеха пото­му, что его призыв, проигнорированный партийной но­менклатурой, нашел отклик в том, что возникает соблазн назвать революционной микрополитикой: невероятный рост низовой демократии, местных комитетов, неожи­данно возникших во всех крупных городах России, ко­торые, презрев власть «законного» правительства, сами взялись задело. В этом заключается нерассказанная ис­тория Октябрьской революции, оборотная сторона мифа о ничтожной горстке жестоких революционеров, совершивших coup d'etat (Государственный переворот - фр.)

Ленин полностью осознавал парадоксальность ситу­ации: весной 1917 года, после того как Февральская ре­волюция свергла царский режим, Россия была самой демократической страной в Европе — с беспрецедент­ным уровнем мобилизации масс, свободой организаций и печати, и все же эта свобода делала ситуацию непроз­рачной, совершенно неопределенной. Если и есть крас­ная нить, проходящая через все ленинские тексты, на­писанные «между двумя революциями» (Февральской и Октябрьской), то это именно его настаивание на раз­рыве, отделяющем «явные» формальные контуры поли­тической борьбы между множеством партий и других по­литических субъектов от ее действительных социальных ставок (немедленный мир, раздача земли и, разумеется, «вся власть Советам», то есть разрушение существую­щих государственных аппаратов и замена их новыми формами общественного управления вроде коммуны). Этот разрыв — разрыв между революцией как вообра­жаемым взрывом свободы и возвышенного энтузиазма, волшебным моментом всеобщей солидарности, когда «кажется, что возможно все», и напряженной работой по общественному переустройству, которая должна быть выполнена, если этому взрыву энтузиазма суждено ос­тавить свой след в косном здании общества.

Этот разрыв — точная копия разрыва между 1789 и 1793 годами во Французской революции — суть пространство уникального вмешательства Ленина. Осново­полагающий урок революционного материализма заклю­чается в том, что революция должна нанести удар дваж­ды, причем по объективным причинам. Этот разрыв яв­ляется не просто разрывом между формой и содержани­ем: «первая революция» упускает не содержание, а саму форму — она сохраняет прежнюю форму, полагая, что свободу и справедливость можно окончательно реализо­вать, если просто воспользоваться уже существующим го­сударственным аппаратом и его демократическими ме­ханизмами. Что, если «хорошая» партия победит на сво­бодных выборах и «легально» проведет социалистичес­кие преобразования? (Чистейшим выражением этой иллюзии — на грани смешного — является тезис Карла Каутского, сформулированный им в 1920-х годах, о том, что логической политической формой первой стадии со­циализма, перехода от капитализма к социализму, явля­ется парламентская коалиция буржуазных и пролетар­ских партий.) Здесь есть прекрасное соответствие эпохе раннего Нового времени, когда оппозиция идеологичес­кой гегемонии церкви впервые артикулировала себя в качестве еще одной религиозной идеологии в форме ереси; точно так же сторонники «первой революции» хотят разрушить капиталистическое господство, вос­пользовавшись политической формой капиталистичес­кой демократии. Это гегельянское «отрицание отрица­ния»: сначала старый порядок отрицается своей же идеологическо-политической формой; затем отрицанию должна подвергнуться сама эта форма. Те, кто колеблет­ся, те, кто боится сделать следующий шаг, чтобы преодо­леть саму эту форму, — это те, кто (повторяя слова Робеспьера) хочет «революции без революции»; и Ленин показывает всю силу своей «герменевтики подозрения», уга­дывая различные формы этого отступления.

В своих сочинениях 1917 года Ленин приберегает свою самую едкую иронию для тех, кто занимается бес­конечным поиском какой-либо «гарантии» революции; эта гарантия принимает две основные формы: либо ове­ществленного понятия социальной Необходимости (не следует пытаться совершить революцию слишком рано; нужно дождаться подходящего момента, когда ситуация «дозреет» до законов исторического развития: «еще слишком рано для социалистической революции, рабо­чий класс еще не созрел»), либо нормативной («демок­ратической») законности («большинство населения не на нашей стороне, поэтому революция не будет по-на­стоящему демократической») — как неоднократно по­вторяет Ленин, словно перед тем как революционный деятель решится на захват государственной власти, он должен получить разрешение у некоей фигуры большо­го Другого (организовать референдум, который подтвер­дит, что большинство поддерживает революцию). У Ле­нина, как и у Лакана, революция ne s'autonse que d'elle-meme (Содержит оправдание в самой себе – фр.) — нужно решиться на революционное действие, неподвластное большому Другому; страх «преждевре­менного» захвата власти, поиск гарантий — это страх перед бездной действия. В этом состоит основной смысл ленинского разоблачения «оппортунизма» и утвержде­ния, что «оппортунизм» - это позиция, которая сама по себе по своей сути фальшива и скрывает за защитным экраном «объективных» фактов, законов или норм бо­язнь совершить действие, вот почему первый шаг в битве с ним заключается в том, чтобы заявить со всей ясно­стью: «Что же делать? Надо aussprechen was 1st, «сказать что есть», признать правду, что у нас в ЦК и верхах партии есть течение или мнение...»[7]

Ленинский ответ состоит не в отсылке к другой со­вокупности «объективных фактов», а в повторении до­вода, использованного Розой Люксембург против Каут­ского десятью годами ранее, те, кто ждет, пока наступят объективные условия революции, будут ждать вечно — такая позиция объективного наблюдателя (а не заинте­ресованного участника) сама по себе служит главным препятствием для революции. Контраргумент Ленина против тех, кто критиковал второй шаг, выступая с фор­мально-демократической точки зрения, заключается в том, что сам этот «чистый демократический» выбор утопичен; в конкретных российских условиях у буржуазно-демократического государства нет никаких шансов на выживание — единственный «реалистический» способ защитить подлинные завоевания Февральской револю­ции (свободу организации и печати и т.д.) в том, чтобы продвинуться к социалистической революции, иначе победу одержит царская реакция.

Основной урок психоаналитического представле­ния о характере времени заключается в том, что суще­ствуют вещи, которые нужно совершить, чтобы узнать, что они излишни: в процессе лечения месяцы тратят­ся на неверные ходы, прежде чем «замкнет» и найдет­ся подходящая формула; хотя ретроактивно это бро­жение вокруг да около кажется лишним, оно было не­обходимо. И не относится ли то же самое к революции? Что же тогда произошло, когда в последние годы своей жизни Ленин полностью осознал ограничен­ность большевистской власти? Именно здесь необхо­димо противопоставить Ленина Сталину: в последних работах Ленина, после того как он отказался от своей утопии «Государства и революции», можно угадать контуры скромного «реалистического» проекта того, что следует сделать большевистской власти. Из-за экономической неразвитости и культурной отстало­сти российских масс Россия не сможет «перейти сра­зу к социализму»; все, что может сделать советская власть, - это сочетать умеренную политику «государ­ственного капитализма» с интенсивным культурным просвещением инертных крестьянских масс, но не про­мыванием мозгов «коммунистической пропагандой», а терпеливым, настойчивым приложением развитых цивилизованных стандартов. Цифры и факты показы­вают, «сколько еще настоятельной черновой работы предстоит нам сделать, чтобы достигнуть уровня обык­новенного цивилизованного государства Западной Европы. <...> Речь должна идти о той полуазиатской бескультурности, из которой мы не выбрались до сих пор»[8]. Так, Ленин часто предостерегает от всякого не­посредственного «внедрения коммунизма»: «Никоим образом нельзя понимать это так, будто мы должны не­сти сразу и чисто узкокоммунистические идеи в дерев­ню. До тех пор, пока у нас в деревне нет материальной основы для коммунизма, до тех пор это будет, можно сказать, гибельно для коммунизма»[9]. Итак, его повторяющийся мотив: «торопливость и размашистость вреднее всего»[10]. В том, что касается этой установки на «культурную революцию», Сталин предпочел вос­пользоваться совершенно антиленинистской идеей о «построении социализма в одной отдельно взятой стране».

В таком случае, означает ли это, что Ленин молчали­во признал традиционную меньшевистскую критику большевистского утопизма, идею, что революция дол­жна логически вытекать из некоторых необходимых эта­пов (она может произойти только после того, как появят­ся материальные условия для ее совершения)? Именно здесь мы можем увидеть тонкое диалектическое чутье Ленина в действии: он полностью осознает, что теперь, в начале 1920-х, основная задача большевистской влас­ти в том, чтобы выполнить задачи прогрессивного бур­жуазного режима (всеобщее образование и т.д.); однако тот факт, что это делает именно пролетарская револю­ционная власть, в корне меняет ситуацию — существует уникальная возможность, что эти меры осуществляют­ся таким образом, что они будут лишены своих ограни­ченных буржуазных идеологических рамок (всеобщее образование действительно станет всеобщим образова­нием для народа, а не идеологической маской для про­паганды узкобуржуазных классовых интересов и т.д.). По-настоящему диалектический парадокс заключается, таким образом, в том, что сама безнадежность российс­кой ситуации (отсталость, вынуждающая пролетарскую власть осуществить буржуазный цивилизующий про­цесс) может превратиться в уникальное преимущество:

Что, если полная безвыходность положения, уде­сятеряя тем самым силы рабочих и крестьян, откры­вала нам возможность иного перехода к созданию ос­новных посылок цивилизации, чем во всех остальных западноевропейских государствах?[11]

Мы сталкиваемся здесь с двумя моделями, двумя не­совместимыми логиками революции: тех, кто ожидает созревания телеологического момента финального кри­зиса, когда революция разразится «в подходящее для нее время» в силу неотвратимости исторической эволюции; и тех, кто осознает, что у революции нет никакого «под­ходящего времени», тех, кто воспринимает революцион­ную возможность как нечто, что возникает и должно быть ухвачено в обход «нормального» исторического развития. Ленин — не волюнтаристский «субъективист», он наста­ивает на том, что исключение (удивительное стечение обстоятельств вроде того, что было в России в 1917 году) позволяет подорвать саму норму. И разве такая аргумен­тация, эта фундаментальная установка, не актуальнее се­годня, чем когда-либо? Разве мы точно также не живем в эпоху, когда государство и его аппараты, включая поли­тических деятелей, все менее способны четко сформули­ровать ключевые вопросы? Иллюзия 1917 года о том, что неотложные проблемы, с которыми столкнулась Россия (мир, передел земли и т.д.), могли быть решены «закон­ными» парламентскими средствами, в точности соответ­ствует сегодняшней иллюзии о том, что, скажем, эколо­гической угрозы можно избежать путем распространения рыночной логики на экологию (заставив тех, кто загряз­няет природу, платить за причиняемый ими ущерб).



[1] Славой Жижек «13 опытов о Ленине» УДК 316.3. Жижек ББК 66.4(0) Ж70 Перевод с английского А. Смирнов Художественное оформление А. Бондаренко Ведущий редактор А. Иванов ISBN 5-93321-071-4 © Suhrkamp Verlag. 2002 © Издательство «Ад Маргинем», 2003 Книга представляет собой небольшой сборник эссе (250 страниц  малого формата) . Тематика эссе скорее современная, чем историческая.

 

 

[2] Ленин В. И. Поли. собр. соч Т 49 С 444.

[3] Там же Т 34 С 316

[4] Neil Harding Leninism Durham Duke University Press, 1996, p. 152.

[5] Цит по Harding op cit , р 87.

[6] Ibid

[7] Ленин В И  Поли собр соч Т 34 С 280

[8] Там же Т 45 С 364

[9] Там же С 367

[10] Там же С 389.

[11] Там же С. 380

Главная страница