Disciplinary society can be characterized as civil society seen from a different perspective, approached from underneath, from the microphysics of its power relations. While Gramsci highlights the democratic potentials of the institutions of civil society, Foucault makes clear that civil society is a society founded on discipline and that the education it offers is a diffuse network of normalization. From this perspective, Gramsci and Foucault highlight the two contrasting faces of Hegel's civil society.
From Deleuze and Guattari: New Mappings in Politics, Philosophy, and Culture

There are three forms of social power: sovereign, disciplinary, and control. There are two modes of domination: servitude and subjection. And there are three types of "capture" -- that is, three ways of establishing and appropriating value: they are ground rent, profit, and what I'll call "levy" (to translate "prйlиvement"), which is most recognizable in the forms of taxes and interest (as distinct from profit). A recurrent narrative trope seems to organize these categories, a kind of perverse return to origins: the most advanced capitalism is seen as rejoining the most archaic forms of barbarism
From Deleuze and Guattari: New Mappings in Politics, Philosophy, and Culture

Необходимо ещё на этом пути выяснить, каково экономическое содержание “первичной” государственной собственности: скрывается ли под ней процесс воспроизводства индивидов как членов особых классов или она воспроизводит их как членов общества вообще, каков исторический тип частного или непосредственно общественного содержания этой госсобственности (докапиталистический, капиталистический или еще какой), кто кому подчинен, частная ли собственность общественной или наоборот? А если паче чаяния общественное экономическое содержание государственной собственности подчиняет себе частное, то еще надо определить, какова историческая природа этих общественных функций госсобственности

Разрушая местные традиционные формы капитализм создал на своей периферии более приспособленные к его нуждам иные порядки, но эти порядки не были капиталистическими сами по себе. Одно дело разложение традиционных укладов предкапиталистической Европы, которое предшествовало капитализму и из которого капитализм родился. Иное дело разложение традиционных порядков в колониях, которое само было продуктом воздействия уже развившегося в Европе капитализма. Даже сохранение доколониальных укладных структур выглядит здесь как “недоделка” самого капитализма, как его “грех”, а не как только то, что сопротивление традиционных сил на местах ему помешало сделать.

Название книги Лумана “Общество общества”, первый раздел которой “Общество как социальная система” представлен в книге, расшифровывается весьма просто. Речь здесь идет о “теории коммуникаций”, причем о такой теории, которая в свою очередь воплощается в коммуникативных актах, предлагается для обсуждения и, как всякая коммуникация, не просто тематизирует, но и манифестирует общество. Ведь последнее, вбирая в себя все коммуникации, получает настолько широкое определение, что его теоретические описания уже не могут осуществляться где-то вне его и, следовательно, образуют часть его самого, а именно, научную подсистему коммуникаций, социологию, теорию познания. Эта парадоксальная самообращенность, представление об обществе как о “само себя толкующем” – стержневой мотив лумановской концепции. Здесь коренится и фундаментальный мотив всей лумановской методологии: возвращение или вхождение описания предмета в сам предмет описания.
Для объяснения “собственных значений” в обществе как инвариантов социального порядка следовало, по мысли Лумана, обратиться к общенаучной методологии, к тому, как они могут быть интерпретированы в рамках других наук: в математике, физике, биологии, нейрофизиологии. Луман ищет методологические основания для объяснения того, как возникает порядок из рекурсивных, то есть самообращенных коммуникаций, как возможен порядок
послесловие к работе “Общество как социальная система”

В многоукладных по своей социально-экономической структуре обществах развивающихся стран разные слои наемных трудящихся занимают различное место в системе отношений собственности прежде всего потому, что они возникают на почве разных социально-экономических укладов.

The models we create of these complex "institutional ecologies" should include military organizations playing a large, relatively independent role, to reflect the historical data we now have on several important cases, like fifteenth century Venice, whose famous Arsenal was at the time the largest industrial complex in Europe, or at eighteenth century France and nineteenth century United States, and their military standardization of weapon production. Another important example, involves the development of the modern corporation, particularly as it happened in the United States in the last century.

Even if we managed to promote not only heterogeneity, but diversity articulated into a meshwork, that still would not be a perfect solution. After all, meshworks grow by drift and they may drift to places where we do not want to go. The goal-directedness of hierarchies is the kind of property that we may desire to keep at least for certain institutions. Hence, demonizing centralization and glorifying decentralization as the solution to all our problems would be wrong. An open and experimental attitude towards the question of different hybrids and mixtures is what the complexity of reality itself seems to call for. To paraphrase Deleuze and Guattari, never believe that a meshwork will suffice to save us.

Капиталистически ориентированная форма общественного развития отсталых стран усугубляет нынешнее их положение еще и тем, что, увеличивая через механизм многоукладности численность населения, она не только не делает его новыми производителями, но, напротив, лишает следующие поколения рабочих мест, делает их только потребителями, а не производителями и таким образом вообще разрушает, а не развивает производительные силы, порождает устойчивый и все углубляющийся разрыв между личными и предметно-вещественными их элементами. Таким образом, не во всех своих проявлениях рост населения означает развитие производительных сил. Развитие отсталых стран по законам господствующего над ними извне мирового капитализма выпячивает на первый план как раз отрицательные, негативные стороны этого процесса.

Развитие аграрной сферы в освободившихся странах в условиях НТР отмечено множеством неизвестных для модернизации европейского сельского хозяйства в прошлом противоречий. Это и заметный абсолютный рост сельского хозяйства при одновременном относительном отставании его от прочих отраслей национальной экономики; и огромный исход сельского населения в города, не сопровождающийся, однако, уменьшением его численности в самой деревне; и острейший кризис производства продовольствия и сельскохозяйственного сырья, вызванный особой отсталостью именно аграрных сфер; и порождаемая этим кризисом гораздо большая нестабильность всей общественной структуры, нежели нестабильность самого сельского мира, и т.д. и т.п.

Although Gramsci saw the discipline of economics as being largely concerned with 'value', he also located economic problems in their broader political, intellectual, and moral context. His economic analyses went far beyond any narrow concern with 'the relationship between the worker and the productive forces'. This emerges from his critique of Ricardo's concept of 'determined market' (mercato determinato). Gramsci redefined this as '"equivalent to [a] determined relation of social forces in a determined structure of the productive apparatus", this relationship being guaranteed (that is, rendered permanent) by a determined political, moral and juridical superstructure'. In this sense the economy must be related to the overall form of the 'historical bloc' and the 'ethico-political' as well as economic and politico-military roles of the state

глава 1ая из монографии "Исторчисекие взгляды Антонио Грамши"

глава 3ья из монографии "Исторические взгляды Антонио Грамши"

глава 3ья из монографии "Исторические взгляды Антонио Грамши"

глава 4ая из монографии "Исторические взгляды Антонио Грамши"

Проникая в глубины исторического прошлого или поднимаясь в сферу самых высоких философских проблем, Грамши вносил свой вклад в обогащение теоретического арсенала революционной политики. Он хорошо знал, что мысль способна служить действию, и потому был убежден, что “можно — не впадая в вульгарный скептицизм и не убаюкивая себя с помощью удобного “лицемерия”,.. — обрести ясность духа также и перед лицом самых абсурдных противоречий и под гнетом самой жестокой необходимости, если суметь мыслить “исторично”, диалектически и трезво определить свои задачи вообще или хотя бы свою частную и ограниченную задачу”.
глава 5-ая из книги И.Гргорьевой. Полностью текст книги опубликован в альманахе "Восток" на протяжении нескольких номеров
http://www.situation.ru/app/aut_t_101.htm

There isn't the slightest operation, the slightest industrial or financial mechanism that does not reveal the dementia of the capitalist machine and the pathological character of its rationality (not at all a false rationality, but a true rationality of *this* pathology, of *this madness*, for the machine does work, be sure of it). There is no danger of this machine going mad, it has been mad from the beginning and that's where its rationality comes from.

To be radical is to go to the root of the matter. For man, however, the root is man himself.
Marx: Critique of Hegel's Philosophy of Right.

This way of describing modern society is so familiar and the attempts to analyse it recur so frequently in the course of later developments that it would be supererogatory to furnish further proof of it. What is of greater importance is the fact that the converse of this insight has not escaped notice either. After Hegel had clearly recognised the bourgeois character of the ‘laws of nature’

What change has been brought about, then, socially by this point of view and even by the possibility of taking up a point of view at all towards society? 'In the first instance' nothing at all. For the proletariat makes its appearance as the product of the capitalist social order. The forms in which it exists are - as we demonstrated in Section I - the repositories of reification in its acutest and direst form and they issue in the most extreme dehumanisation. Thus the proletariat shares with the bourgeoisie the reification of every aspect of its life.

Сохранение укладов, отличных от капитализма в страновых границах может быть понято не только как неполное осуществление прогрессивных тенденций капитализма (упор на них был бы методом “легального марксизма”), но и как проявление консервативных тенденций того же самого капиталистического строя. Наличие в конце капиталистической эпохи отсталых в экономическом и многоукладных в социальном отношении стран не есть просто то, что капитализм не успел доделать, но есть особое периферийное проявление самих универсальных законов капитала. Своевременное устранение и реформирование отсталых форм есть не простая доделка буржуазного дела, не буржуазно-демократические преобразования, но устранение особых периферийных последствий действия самих законов капитализма, т.е. есть дело антибуржуазное даже в том, что касается докапиталистических форм. Такой подход позволяет описать многоукладность не просто как некую незавершенность истинных тенденций капитализма, не как некое, вызванное “господином случаем”, отклонение чистых законов капитализма в результате уродующего их чистое проявление отклоняющего воздействия эмпирической истории, но как закономерное для периферии капиталистического мира проявление его собственных законов.

Labor is the living, form-giving fire; it is the transitoriness of things, their temporality, as their formation by living time. — Marx, Grundrisse

To the extent that Deleuze tries to make substance turn on its modes, he might be seen as an even greater thinker of immanence than Spinoza. Perhaps, then, Deleuze is not just a Spinozist. Perhaps he is a more thorough-going Spinozist than Spinoza.

The aim of the experiment here is to deliberately exaggerate the extent of that influence: to think through some of the possible implications of placing Spinoza at the heart of Marx's endeavor.
Negri's reading of Spinoza in "Savage Anomaly" thus mirrors Althusser's reading of Marx: both strive to establish a "break" within their respective corpi, despite considerable philological difficulty.,,, Deleuze and Guattari make the inseparability of humanity and nature a key feature of their Marxism in Anti-Oedipus - "Nature = Industry, Nature = History."

История русского спинозизма пока еще очень коротка и складывалась до сих пор не слишком счастливо. По разным причинам ни В.Н.Половцовой, ни Л.С.Выготскому, ни Э.В.Ильенкову не удалось завершить свой главный труд о Спинозе. Что ж – “мысль бесплотная в чертог теней вернется”? Хочется верить, что это не так, что все-таки, благодаря их стараниям, спинозизм вошел в плоть и кровь отечественной философии и психологии и нам предстоит увидеть еще немало важных, высоких истин при помощи логических “линз”, отшлифованных Бенедиктом Спинозой.

De Landa has refashioned Deleuze and Guattari's triadic-movement- concept into a concept of hierarchies and meshworks to demonstrate self-organizing processes, stratifying or destratifying, which occur in both organic and non-organic life ("one within each" or about as far away as that street light" . These concepts are the analytic cornerstones of his text . In short, de Landa's non-linear dynamic theory brings to the foreground the "point" at which matter and energy reach a threshold and spontaneously produce stabilized states (bifurcation). Minor fluctuations which are introduced - become involved - during these states alter the outcome of this process (there is no optimality, no 'best' solution). At the 'centre' of his non-linear history are "attractors" (the 'centre' of a field of forces) which, like whirlpools or hurricanes, draw things to themselves (passion and joy) or are swept up in another field of force (swept up by another "attractor").

"The future will be better tomorrow". —attributed to GeorgeW. Bush. In March 2002, with much pomp, the Bush administration’s new Department of Homeland Security introduced its color-coded terror alert system: green, “low”; blue, “guarded”; yellow, “elevated”; orange, “high”; red, “severe.” The nation has danced ever since between yellow and orange. Life has restlessly settled, to all appearances permanently, on the redward end of the spectrum, the blue-greens of tranquility a thing of the past. “Safe” doesn’t even merit a hue. Safe, it would seem, has fallen off the spectrum of perception. Insecurity, the spectrum says, is the new normal.

Испытав эмоциональное потрясение в некоем общественном месте, например, чувство обиды, придя домой, я буду продолжать свое пребывание именно в том месте, где произошло потрясение, и вполне возможно, что и на следующий день продолжу свое пребывание во вчерашнем событии.
Дальнейший ход рассуждения зависит от выбора одной из перспектив: либо это внешний мир вторгается в нас и оседает в наших состояниях, утяжеляя общую массу телесности, которую приходится нести. Либо в каждой точке соприкосновения с миром мы оставляем кусочек самих себя, растягиваясь таким образом по достаточно большой пространственно-временной плоскости и пытаясь наладить сообщение между различными разбросанными частями нашего тела-топоса, что также утяжеляет массу телесности и еще более осложняет работу по само-идентификации.

The individual or actualized capitalist subject arose at the hinge between generic and specific identity, which was also the point of intersection between the commodity relation and the wage relation. Becoming displaces the site of actualization. The dividual is the hinge between the singular and the exemplary. Since the singular and the exemplary are limits, thresholds that can never be crossed, their hinging is tendential. Together they determine a tendency, a tending, a yearning . Yearning is the becoming-for-itself of the subject whose being-in-itself was bought. It is not an emotion (the content of a specific identity) nor even an affect (the inherence of an emotion in the body), but free-floating affectivity: uncontained ability to affect and be affected. Yearning is a tendeny without end; it is unexpiring, unself-consuming. It is a supplementarity of paradoxical movements, a kind of excess that is neither being nor surplus-value, an excess that can neither be identified or calculated, even fleetingly, let alone purchased or accumulated--that can be only embodied. Becoming is virtuality detached from the universality of capitalized specification and returned to the body as local site of global deviation. It is the exemplary incarnation of singularizing excess. Becoming is the temporality of the future-past woven into a de-ontology of the unworkable: the pragmatics of postcapitalist affectivity.

Theories de la formation du desir dans l’Ethique, ou plutot deux declinaisons d’un meme associationnisme du desir. Si la deuxieme version partage avec la precedente le fait decisif de la rencontre - theme spinoziste de premiere importance [13] - elle a pour propriete specifique de faire passer cette fois la contamination des affects non par des rencontres de choses et des amalgames de situation, mais par des rencontres entre hommes. Les rapports d’imitation, ou plus precisement d’emulation y prennent une part fondamentale : « Du seul fait que nous imaginons qu’un objet semblable a nous et pour lequel nous n’eprouvons aucun affect, est quant a lui affecte d’un certain affect, nous sommes par la meme affectes d’un affect semblable. » (E, III, 27.) Sous le rapport d’une psycho-sociologie spinoziste du desir, cette proposition est d’une importance strategique. Elle signifie que l’observation et la representation (par le travail de l’imagination) des affects d’un tiers, vis-a-vis duquel l’observateur se trouve dans une position de neutralite affective, valent ipso facto emulation. Ce n’est pas tant d’imitation a proprement parler - dans un rapport, pour ainsi dire, de copie « externe » - qu’il s’agit, mais plutot de ce que le fait meme de la representation imaginative d’un affect possede en soi un pouvoir de reproduction et d’induction internes : imaginer un affect d’autrui, c’est necessairement, a un degre ou a un autre, le faire vivre en soi - l’emuler. Mais des lors que la specificite de ce travail d’induction interne a ete marquee, Spinoza n’hesite pas a parler « d’imitation des affects » : « si elle est relative au Desir, elle s’appelle Emulation, celle-ci n’etant donc rien d’autre que le Desir d’une chose provoque en nous par le fait que nous imaginons que d’autres etres semblables a nous ont le meme Desir. » (E, III, 27, scolie.) S’en deduisent tous les effets de renforcement du desir par l’effet du regard d’autrui - « Si nous imaginons qu’un autre aime, ou desire ou hait ce que nous-memes aimons, desirons ou haissons, par la meme, nous aimerons, desirerons ou hairons avec plus de constance » (E, III, 31) -, mais aussi tous les mecanismes de l’asservissement du desir aux anticipations de l’approbation d’autrui, ou l’on pourrait voir le germe d’une sociologie de la reconnaissance : « Nous nous efforcerons aussi d’accomplir tout ce que nous imaginons etre considere avec joie par les hommes, et au contraire nous repugnerons a accomplir ce que nous imaginons etre tenu en aversion par les hommes. » (E, III, 29.)

Теория хаоса и сложности – это новая научная парадигма. Системы находятся в постоянном движении, взаимодействия с внешней средой, перерабатывая информацию и осуществляя обратную связь. Стадии динамического покоя перемежаются со стадиями настолько сложными, что производят впечатление полного и непредсказуемого хаоса. Порядок рождается из беспорядка в процессе самоорганизации, но в определенный момент «ослабленная» стабильностью система вновь дает рождение хаосу.
В теории сложности существуют шесть основных теоретических понятий: (1) чувствительность к первоначальным условиям, (2) странные аттракторы, (3) самотождественность, (4) самоорганизация, (5) край хаоса и (6) холмистый ландшафт.

Хаос, как бы он ни был интересен, - это лишь часть сложного поведения нелинейных систем. Существует также не поддающееся интуитивному осознанию явление, которое можно было бы назвать антихаосом. Оно выражается в том, что некоторые весьма беспорядочные системы спонтанно "кристаллизуются", приобретая высокую степень упорядоченности. Предполагается, что антихаос играет важную роль в биологическом развитии и эволюции.
Есть ряд аргументов в пользу того, что наряду с хорошо изученными тремя типами поведения динамических систем - стационарными состояниями, периодическими и квазипериодическими колебаниями, а также хаосом, существует и четвертый, специфический тип поведения на границе между регулярным движением и хаосом. Было замечено, что на этой границе, которую называют "кромкой хаоса", могут иметь место процессы, подобные процессам эволюции и обработки информации.
В противоположность динамическому хаосу, рассматриваемое явление, именуемое иногда комплексностью(complexity), возникает в системах, состоящих из многих взаимодействующих элементов. Такие системы часто не только демонстрируют четвертый тип поведения, но и обладают адаптивными свойствами, если под адаптацией понимать резкое упрощение динамики системы по сравнению с многомерной хаотической динамикой совокупности ее изолированных элементов. Приводимые ниже примеры отражают ряд общих свойств систем на кромке хаоса.

biological research and theory form a central reference point in Gilles Deleuze's philosophy. From his early major work culminating in Difference and Repetition of 1968, through his collaboration with Fйlix Guattari on Capitalism and Schizophrenia (especially, A Thousand Plateaus of 1980), to his final work on Leibniz and geophilosophy (The Fold, and with Guattari again, What is Philosophy?), Deleuze has framed his account of individuation and agency through an evolving critical engagement with evolutionary thinking. Rooted in his early rehabilitation of Henri Bergson's 1907 Creative Evolution, Deleuze's heretical "evolutionism" draws widely and irreverently on the advances of recent biology

Gould and other members of Science for the People responded by rejecting these ideas as simply the latest version of a scientifically bankrupt biological determinism. "The reason for the survival of these recurrent determinist theories," they wrote in a letter to the New York Review of Books, "is that they consistently tend to provide a genetic justification for the status quo and of existing privileges for certain groups according to class, race or sex."

Distinction between command hierarchies and decentralized markets may turn out to be a special case of a more general dichotomy. In the view of philosophers Gilles Deleuze and Felix Guattari, this more abstract classes, which they call strata and self-consistent aggregates (or trees and rhizomes), are defined not so much by the locus of control, as by the nature of the elements that are connected together. Strata are composed of homogenous elements, whereas self-consistent aggregates, or to use the term I prefer, meshworks, articulate heterogeneous elements as such. {{3}} For example, a military hierarchy allocates people into internally homogenous ranks before joining them together through a chain of command. Markets, on the other hand, allow for a set of heterogeneous needs and offers to become articulated through the price mechanism, without reducing their diversity.

Unlike social constructivism, which achieves openness by making the world depend on human interpretation, Deleuze achieves it by making the world into a creative, complexifying and problematizing cauldron of becoming. Because of their anthropocentrism, constructivist philosophies remain prisoners of what Foucault called "the episteme of man", while Deleuze plunges ahead into a post-humanist future, in which the world has been enriched by a multiplicity of non-human agencies, of which metallic catalysts, and their acts of recognition and intervention, are only one example. And, in contrast with other realist or materialist philosophies of the past (such as Engel's dialectics of nature), the key non-human agency in Deleuzian philosophy has nothing to do with the negative, with oppositions or contradictions, but with pure, productive, positive difference. It is ultimately this positive difference, and its affirmation in thought, that insures the openness of the world.

С конца 80-х — начала 90-х годов интенсивно развивается так называемый телесный подход в когнитивной науке. Его сторонники, большинство которых работают в США, ощущают себя новаторами в своей области знания. В этой статье мы хотим, во-первых, рассказать об основных положениях такого подхода, во-вторых, вспомнить о созвучных ему идеях ряда предшественников и, в-третьих, раскрыть существо некоторых проблем, которые наиболее рельефно высвечиваются под новым углом зрения.
Когнитивная наука (cognitive science) — междисциплинарное направление научных исследований, охватывающее все те научные дисциплины, которые изучают человеческое сознание и его нейрофизиологическую основу — мозг — во всех их проявлениях. Она использует исследовательские результаты и данные эволюционной биологии, нейрофизиологии, психологии, в первую очередь когнитивной психологии и генетической психологии (психологии развития Ж. Пиаже), психоанализа и психотерапии, философии, прежде всего эволюционной эпистемологии, лингвистики и нейролингвистики, информатики (то, что известно на Западе как computer science), робототехники.

"Живые системы — это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания. Это утверждение действительно для всех организмов, как располагающих нервной системой, так и не располагающих ею" . При этом в пределах аутопойетического дискурса вопрос о том, что является объектом познания, утрачивает смысл. "…Никакого объекта познания нет. Знать — значит уметь вести себя адекватным образом в ситуациях, связанных с индивидуальными актами или кооперативными взаимодействиями" ; "познание не касается объектов, ибо познание — это эффективное действие…"

Concepts such as Lukacs' 'reification' and Heller's 'dissatisfaction' are still valid, especially in light of the triumphant 'self-indulgence' and 'positivism' of capitalist theories, such as globalisation and economic rationalism, which are now attempting in a similar manner that appears to many people as more dictatorial than democratic, at the least in a 'sinister' manner, to become global social realities.

Almost all theories of the State proceed as if the State were indeed a universal, a prerequisite to our social existence rather than a product of our social existence. This as if act by State theorists acts to refetishize, rather than reveal, the State qua State. By treating the State as a coherent object with ontological qualities not its own (i.e. fetishizing it), State theorists reify (“thing-ify”) the State, treating it as a thing or a given, rather than, for instance, as a mappable constellation of social practices.

" Spinoza’s true politics is his metaphysics " - Antonio Negri

"If two men unite and join forces, the together they have more power, and consequently more right against other things in nature, than either alone; and the more there be that unite in this way, the more right will they collectively posses",

Baruch Spinoza