Альманах "Восток"

(На Интернет сайте "Ситуация в России" http://www.situation.ru)


Марксизм в пространстве культуры

Из выпуска: N 1\2 (25\26), январь-февраль 2005 г

Философия практики и культура

Эрик Хобсбаум, другие авторы

В качестве интересных новшеств, привнесенных в марксистскую теорию в XX веке, я упомянул бы идеи Грамши и других итальянцев, которые, изучая природу классового господства на примере собственной страны, поняли, что оно не основывается на одной только силе, но имеет более сложные, культурологические корни. Однако на протяжении большей части XX века основной тенденцией было ограничение применения марксистского анализа. Это, на мой взгляд, обусловливалось огромным политическим и идеологическим влиянием Советского Союза, где признавалась лишь упрощенная, линейная интерпретация марксизма и где к любому отступлению от нее относились с большим подозрением. Если взять мой личный пример, скажу, что в советский период ни одна моя книга не была переведена на русский язык. Их переводили на венгерский, на словенский, но не на русский, хотя в СССР прекрасно знали, что я состоял в Коммунистической партии Но мои мысли не соответствовали официозу. Так что марксизм мог развиваться лишь на окраинах той территории, где доминировал официальный марксизм, представленный КПСС. Взять того же Грамши. В Советском Союзе сам факт его существования как интеллектуала-марксиста согласились признать лишь в 1959 году. Я прекрасно это помню. Не раньше. Иными словами, идейное обогащение марксизма шло на обочине основной линии его "развития", и это, на мой взгляд, сузило и исказило горизонты марксистского анализа на долгие годы.

Эрик ХОБСБАУМ

"МАСШТАБ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ НЕ ПОНЯТ ЗА ПРЕДЕЛАМИ РОССИИ"

Cвободная мысль. XXI 2004-No.009 : сс.3-14.

От редакции ж-ла "Свободная мысль" - Хозяйственные и политические реформы, столь изменившие облик России в последнее десятилетие XX века, были обусловлены очевидной неэффективностью советской социально-экономической системы. И поскольку коммунистическая идеология играла в Советском Союзе ключевую роль, обществоведческая теория марксизма была признана ошибочной в нашей стране. Однако по сей день марксизм остается важным интеллектуальным течением, которое имеет многих авторитетных сторонников в различных странах мира. Одним из них является выдающийся британский историк Эрик Дж. Хобсбаум (род. в 1917 году), профессор Лондонского университета, член Королевской академии наук, автор полутора десятков книг, на которых выросли целые поколения историков. С 1936 года он состоял в Коммунистической партии Великобритании; спустя двадцать лет покинул ее ряды в знак протеста против советского вторжения в Венгрию, но вскоре вступил в Компартию Италии, занимавшую более либеральные позиции.

Ровесник Октябрьской революции, профессор Хобсбаум - один из немногих свидетелей прошедшего века, человек, способный оценить его перипетии и как исследователь исторических событий, и как их современник. В августе 2004 года с ним встретился в Лондоне Владислав Иноземцев, которому Эрик Хобсбаум дал интервью для журнала "Свободная мысль-XXI".

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Профессор Хобсбаум! Вас нередко называют величайшим из живущих ныне историков-марксистов. Насколько, на Ваш взгляд, теория Маркса, созданная почти полтора века тому назад, применима для исследования современных процессов и тенденций?

Э. ХОБСБАУМ. Первое, что я хотел бы отметить, отвечая на ваш вопрос, - это масштаб влияния Маркса на современную интеллектуальную жизнь. Готовясь к интервью, я потрудился набрать имена некоторых известных мыслителей в поисковой системе "Google". Как я и предполагал, по частоте упоминаний Маркс следует сразу за Чарльзом Дарвином. Отчасти это зависит от того, набираете ли вы "Карл Маркс" или просто "Маркс". Поиск по словам "Карл Маркс" дает около 1 миллиона ссылок, "Маркс" - около 3,7 миллиона. Если набрать "Чарльз Дарвин", то упоминаний оказывается 1,2 миллиона, если "Дарвин" - 4,9 миллиона. Правда, на Адама Смита ссылок больше, но если сравнить, к примеру, Маркса с другими корифеями социологии, по частоте упоминаний он значительно превосходит [Эмиля] Дюркгейма, Макса Вебера и т. д. Если взять такие известные фигуры, как [Леопольд] фон Ранке* или [Арнольд] Тойнби**, то и сравнивать не с чем. На Ранке в поисковой системе имеется около 32 тысяч ссылок, на Тойнби - 38 тысяч. Очень скромно по сравнению с миллионами Маркса! Таким образом, как бы вы ни относились к теории Маркса, его фигура и по сей день невероятно актуальна.

*Леопольд фон Ранке (1795 - 1886) - профессор Берлинского университета с 1825-го по 1871 год, считавшийся современниками величайшим германским историком. В его работах (54 тома) были заложены основы "прусской" трактовки истории Германии, получившей впоследствии наибольшее признание среди немецких историков (прим. ред.). ** Имеется в виду Арнольд Джозеф Тойнби (1889 - 1975) - известный британский историк, профессор истории Лондонского университета и научный руководитель Королевского института международных отношений, прославившийся своей монументальной работой "Изучение истории" ("A Study of History"), в 12-ти тт., 1934 - 1961 (прим. ред.).

Второе, что заслуживает внимания, - это своего рода "новое открытие" вклада Маркса в понимание природы тенденций общественного развития. Оно произошло совсем недавно, в конце 90-х годов - как раз в 150-летнюю годовщину публикации "Коммунистического манифеста". Возможно, это связано с разразившимся в то время экономическим кризисом; так или иначе, именно в те годы многие люди - отнюдь не только сторонники левых взглядов, но также предприниматели и экономисты - стали понимать, что Карл Маркс действительно предсказал природу современной капиталистической глобализации. И 150 лет назад никто не обрисовал общее направление исторического развития более ярко и выпукло, чем Маркс. Забавно, что это "открытие" Маркса буржуазными исследователями случилось в то время, когда марксизм утратил былую популярность среди сторонников левых взглядов. Третье важное обстоятельство отметил около 30 лет назад сэр Джон Хикс, лауреат Нобелевской премии по экономике. Его слова я когда-то процитировал в своей книге "Об истории". "Большинству тех, кто [стремится упорядочить, если можно так выразиться, ход истории], - говорил Хикс, - придется использовать марксистские категории или какие-то их производные, поскольку альтернатив этому очень немного"*. Я думаю, эта мысль верна и сегодня. Кто бы ни попытался написать всеобщую историю человеческого рода, он будет ставить те же вопросы и оперировать похожими категориями. Хотя некоторые исследователи применяют сейчас более редукционистские, упрощенно-материалистические подходы по сравнению с Марксом. Достаточно взглянуть на недавние работы американских ученых - например, Джареда Даймонда**. Иначе говоря, Маркс - это, возможно, и не последнее слово [в современной социологии], но он, несомненно, первое слово в попытках понять ход развития человечества. Четвертый пункт моего ответа состоит в том, что нельзя говорить о "теории Маркса", поскольку и сам Маркс не утверждал, что создал законченную теорию. Эта работа продолжалась [до последних его дней], но никогда не была завершена, и тот, кто говорит, что его теория верна или неверна, делает, на мой взгляд, большую ошибку. Пришло время похоронить такой подход к марксизму. По-моему, привычка относиться к наследию Маркса как к догме или, что еще хуже, к общественной ортодоксии, должна остаться в прошлом вместе с "реальным социализмом". Такое отношение глубоко шокировало бы Маркса, будь он жив. Кроме того, я считаю, мы должны отказаться от мысли, что существует "правильный" и "неправильный" марксизм. Марксизм - это направление и метод исследования, в рамках которого можно прийти к разным результатам. Германские социал-демократы Каутский и даже Бернштейн - такие же марксисты по логике своего мышления, каким был и Ленин, думавший совсем иначе. Нельзя говорить, что кто-то из них шел единственно верным путем. Наконец, я думаю (это моя личная точка зрения), что следует различать марксизм как модель социального анализа и политические прогнозы, которые делали на этой основе Маркс и его последователи. Некоторые из таких прогнозов непосредственно вытекают из марксова анализа, а некоторые - нет. Можно, например, говорить - и вполне обоснованно, - что капитализм - это система, которая бесконечно преобразует мир и порождает при этом экономические, политические и социальные противоречия; эти

* См. Eric Hobsbawm. On History. London, Weidenfeld & Nicolson, 1997, p. 49 (прим. ред. ). ** См. Jared Diamond. Guns, Germs, and Steel: The Fate of Human Societies. New York, W.W. Norton & Co, 1997.

противоречия ведут к кризисам, в ходе преодоления которых изменяется природа самого капиталистического общества. Это общество неизбежно должно измениться. Но политический характер такой трансформации - вопрос о том, ведет ли она к социализму или коммунизму, - не обязательно вытекает из такого анализа. Это всего лишь надежда, которая читалась в нем, но которая не обязательно должна сбыться. Таков мой ответ на первый ваш вопрос.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Марксистская теория истории основывалась на тех фактах, которые были известны в середине XIX века. Позже историкам открылись новые факты и данные, что вызвало серьезный пересмотр многих казавшихся авторитетными мнений. Подверглась ли марксистская историческая теория значительному совершенствованию на протяжении XX столетия?

Э. ХОБСБАУМ. Конечно, Маркс был ограничен материалом, доступным в середине XIX века; хотя он был невероятно начитанным и образованным человеком, это остается фактом. Таким образом, есть моменты, в которых он явно ошибался. Например, если углубляться в детали, он почти наверняка ошибался в своем анализе так называемого азиатского способа производства. Ошибочной была и его мысль, что способ производства, основанный на использовании рабского труда, существовал во всем мире и был необходимой фазой общественного прогресса. Почти наверняка "рабовладельческий способ производства", как понимал его Маркс, был лишь частным случаем...

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Позвольте мне Вас прервать. Вы считаете частным случаем азиатский или античный способы производства?

Э. ХОБСБАУМ. И тот, и другой.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. И тот, и другой?

Э. ХОБСБАУМ. Да, и тот, и другой. Я имею в виду, что в свете современных знаний о древнеазиатских обществах положения, сформулированные в середине XIX века, в том числе и Марксом, кажутся неприемлемыми. Многие историки не разделяют сейчас точку зрения, согласно которой общества классической античности основывались на рабском труде, за исключением некоторых непродолжительных периодов и отдельных частей Римской империи. Кроме того, само общество серьезно изменилось со времен Маркса, и те его наблюдения, что были верны полтора столетия назад, не являются сегодня таковыми. Очевидно, например, что Маркс был прав, предсказывая подъем и развитие классового самосознания и основанных на нем массовых движений пролетариата. Но столь же очевидно, что это относилось ко вполне определенному этапу развития капитализма; сегодня в развитых странах промышленный пролетариат представляет собой сокращающуюся по численности социальную группу. Маркс был прав, предсказывая усиление влияния этого класса, но на определенном этапе политические последствия, на которые рассчитывал он сам и его последователи, не реализовались - в первую очередь потому, что пролетариат уже не был ни таким, каким его видел Маркс, ни таким, каким он предполагал увидеть его в будущем. Есть также вопросы, которым Маркс уделил в своей теории слишком мало внимания. Прежде всего, они относятся к функционированию сферы политики и государственной власти; до известной степени, это также стр. 5

культурологические проблемы. Примечательно, что Маркс больше затрагивал эти вопросы, когда занимался не общетеоретическим анализом капитализма, а исследованием конкретных исторических проблем - например в работах по французской истории ("Классовая борьба во Франции", "18 брюмера Луи Бонапарта"). Тем не менее можно утверждать, что в наследии Маркса нет политической теории. Концепция государственной власти и описание механизма ее смены - да, есть. Но политика не сводится к одним только этим вопросам. Поэтому в качестве интересных новшеств, привнесенных в марксистскую теорию в XX веке, я упомянул бы идеи [Антонио] Грамши и других итальянцев, которые, изучая природу классового господства на примере собственной страны, поняли, что оно не основывается на одной только силе, но имеет более сложные, культурологические корни. Однако на протяжении большей части XX века основной тенденцией было [не развитие, а] ограничение применения марксистского анализа. Это, на мой взгляд, обусловливалось огромным политическим и идеологическим влиянием Советского Союза, где признавалась лишь упрощенная, линейная интерпретация марксизма и где к любому отступлению от нее относились с большим подозрением. Если взять мой личный пример, скажу, что в советский период ни одна моя книга не была переведена на русский язык. Их переводили на венгерский, на словенский, но не на русский, хотя в СССР прекрасно знали, что я состоял в Коммунистической партии [Великобритании]. Но мои мысли не соответствовали официозу. Так что марксизм мог развиваться лишь на окраинах той территории, где доминировал официальный марксизм, представленный КПСС. Взять того же Грамши. В Советском Союзе сам факт его существования как интеллектуала-марксиста согласились признать лишь в 1959 году. Я прекрасно это помню. Не раньше. Иными словами, идейное обогащение марксизма шло на обочине основной линии его "развития", и это, на мой взгляд, сузило и исказило горизонты марксистского анализа на долгие годы. И конечно, крах режимов, основанных на ортодоксальном марксизме, спровоцировал общее его отторжение. Я думаю, впрочем, что это временное явление. Невозможно пренебрегать Марксом как исследователем, хотя возрождение в новом столетии социалистических и коммунистических движений, подобных тем, которые мы видели на протяжении XX века, кажется мне очень маловероятным.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. XIV век часто называют веком Возрождения, XVIII - веком Просвещения. Можно ли найти эпитет для XX столетия? Какое событие можно считать главной его вехой?

Э. ХОБСБАУМ. Мой ответ на этот вопрос прост: свою версию истории XX века я назвал "Век крайностей"*, что, возможно, не много вам скажет. Это значит, что происходившие в XX веке события были беспрецедентны по своему размаху, значению и драматизму. Но если, не читая моей не слишком-то краткой книги, вы хотите узнать, что я считаю "ключом" к XX веку, то я сказал бы, что это крах буржуазного общества XIX века и соответствовавшего ему специфического типа капитализма. Они рухнули, и их надлежало реконструировать на новой основе. Именно в этот период, который я назвал "эпохой катастроф", с 1914 года до конца 40-х, то есть первых послевоенных лет, само будущее капитализма было под вопросом. Октябрьская революция стала симптомом глубо-

* См. Eric Hobsbawm. The Age of Extremes. A History of the World 1914 - 1991. London, Little, Brown & Co, 1995 (прим. ред.).
http://www.situation.ru/app/j_art_729.htm

кого кризиса капитализма, поскольку в иной ситуации никто даже не помышлял бы о построении иного, некапиталистического общества - особенно в России. Первая мировая война привела к Февральской революции, которую многие предсказывали, а та в свою очередь - к Октябрьской, которой не ждали даже марксисты. Масштабный кризис капиталистического хозяйства, к которому, как тогда казалось, советская экономика имела иммунитет, даже далеких от социалистических взглядов людей привел к мысли, что плановая система представляет собой альтернативу прежней капиталистической экономике. Однако Великая депрессия и Вторая мировая война дали толчок трансформации капиталистического хозяйства на новой основе. Последовали быстрые перемены - экономические, социальные и культурные, - которые изменили мир до неузнаваемости. Это обусловило новый миросистемный кризис, наблюдаемый сегодня. Его элементом стал, помимо прочего, крах советской и других экономик, отодвинутых на обочину в эпоху глобализации. Но это другая тема. Какое событие можно считать центральным в XX веке? На самом деле облик столетия определили два феномена: во-первых, это был век катастроф, век небывалых по масштабам массовых убийств - в ходе двух мировых войн, революций и контрреволюций; во-вторых, в XX столетии произошло невероятное ускорение экономического роста и глобализации. Именно в условиях этого ускорения мы ныне и живем, и это порождает большинство проблем, с которыми человечество столкнется в XXI веке.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Историки часто используют понятия "длинных" и "коротких" столетий, подчеркивая несовпадение исторических эпох и традиционной хронологии. Если воспользоваться таким подходом, какое событие Вы связали бы с началом XX века? Можно ли сказать, что "длинное" (или "короткое") XX столетие завершилось? Если да, то когда это случилось? Если нет, то какое событие может положить ему конец?

Э. ХОБСБАУМ. Даты удобны в педагогических и технических целях, не более того. Их нельзя рассматривать в буквальном смысле. Деление исторического времени на столетия еще более произвольно, и именно поэтому, для большего удобства, историки говорят о "длинных" и "коротких" веках. Но в истории существует и реальная периодичность. Есть продолжительные периоды (например период, начавшийся с индустриальной революции), в пределах которых можно выделить более короткие. С ними, однако, надо быть осторожными, поскольку их хронологические границы никогда не поддаются точному определению иначе как post factum. В собственных исторических исследованиях я в значительной степени опираюсь на так называемые длинные волны Кондратьева, в свою очередь разделяемые на отдельные фазы продолжительностью в 25 - 30 лет. Не думаю, что это обязательно волны, но история - по крайней мере история западного мира эпохи модернити - прекрасно описывается этой схемой вплоть до наших дней. Мы не знаем, почему работает такой подход, но пока он работает. В прошлом он даже послужил основой для весьма достоверных прогнозов, но, разумеется, это не значит, что окажутся верными новые прогнозы, сделанные с его применением. Могу проиллюстрировать проблему определения границ [отдельных исторических периодов] на примере написанной мною истории XX века. Я вполне уверен, что "короткое" XX столетие начинается с Первой мировой войной. Когда оно завершается? Я связывал этот момент с распадом СССР - просто потому, что Советский Союз бесспорно был центральным явлением XX века. Однако это вовсе не значит, что именно от этой точки будут отталкиваться другие историки. Понятно и то, что в начале 1970-х мир вступил в период нового структурного кризиса. Но когда он закончился? И завершился ли вообще? Если и в будущем историки захотят пользоваться понятием "короткого" XX века, то - принимая во внимание экономические изменения - последней его точкой они, возможно, сочтут глобальный хозяйственный кризис 1997 - 1998 годов, который действительно имел мировой масштаб, хотя и не затронул серьезным образом наиболее развитые страны. Однако он мощно отозвался в России, в странах Юго-Восточной Азии и, конечно, в Латинской Америке. Может быть. Или будет выбрана дата, связанная с тем или иным политическим событием, - 11 сентября 2001 года, например. Но все же даты, выбираемые для периодизации, определяются не простой хронологией; они зависят от того, какие вопросы вы ставите и что исследуете. Если вы изучаете европейские страны, подход будет одним, если Латинскую Америку или Африку- то, конечно же, другим. Разумеется, я предпочел бы глобальный подход и не хотел бы ограничивать себя четкими датами. Исторические периоды могут определяться исключительно с ретроспективных позиций.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Могли бы Вы поставить в один ряд события 11 сентября 2001 года и июля 1914-го?

Э. ХОБСБАУМ. Нет.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Нет?

Э. ХОБСБАУМ. Пока у нас нет для этого оснований. 11 сентября сравнимо с убийством эрцгерцога [Франца-Фердинанда 28 июня 1914 года] в том смысле, что оба эти события были случайными и непредвиденными. И хотя убийство в Сараево поначалу не было воспринято всерьез, в течение шести недель оно спровоцировало масштабный международный кризис, приведший к мировой войне. Напротив, трагедия в Нью-Йорке немедленно получила всемирный резонанс, но мы и сегодня не знаем всех ее возможных последствий. В любом случае, в развитии тех и этих событий нет ничего общего.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Марксистская теория была создана и применялась для объяснения социальных тенденций эпохи модернити. Сегодня часто говорят о наступлении эпохи постмодернити - эпохи небезопасной и нестабильной. Согласны ли Вы с таким подходом и можно ли сегодня более или менее достоверно предсказать основные тенденции XXI века?

Э. ХОБСБАУМ. Материалистическая концепция истории, которая представляет собой ядро марксизма, применима всегда и везде. Ее нужно было бы применить, например, и к странам так называемого реального социализма. К сожалению, этого никто не сделал, хотя была такая потребность и такая возможность. Но я не считаю продуктивным понятие "постмодернити" - небезопасной и нестабильной эпохи. Что считать нестабильностью и что - опасностью? Говорим ли мы о мире в целом? Или об индивидуальных ожиданиях? Не знаю. Мне кажется, нас вводит в заблуждение тот факт, что большинство из нас прожили последние 50 лет - и на Западе, и в Советском Союзе - в обстановке международной безопасности (пусть и в страхе, но в безопасности) и определенной предсказуемости. Сегодня эта реальность уходит в про- шлое, и мы не видим четких путей возвращения к такой ситуации. Но саму по себе "безопасность" я не использовал бы в качестве значимой категории, поскольку и прежде она не отражала действительности, характерной для многих стран, - хотя мы на Западе и вы в Советском Союзе ощущали себя в безопасности. Наконец, лично я весьма скептически отношусь к применению в научном анализе словечек типа "постмодернити". Можем ли мы сегодня предвидеть основные тенденции XXI века? Нет, не можем. По счастью, от историков никто этого и не ожидает. Мы можем предсказать возникновение тех или иных проблем, но не в состоянии сделать что-то большее, чем угадать некоторые самые общие тенденции развития.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Традиционно историки уделяли наиболее пристальное внимание изучению отдельных национальных государств, а не более обширных регионов и, тем более, цивилизаций. Не пришло ли время пересмотреть этот подход? Чьи интересы будут доминировать в политике XXI века: интересы классов, национальных государств или цивилизационных общностей?

Э. ХОБСБАУМ. Да, действительно, это время пришло. Историки издавна фокусировались на истории национальных государств, что неправильно. Но это с неизбежностью определялось характером той системы образования, посредством которой большинство людей постигало историю. Эта система создавалась государствами и ставила государство в центр внимания. Проблема же, с которой мы сталкиваемся сегодня как историки и как граждане, обусловлена именно снижением роли национального государства как системы, в рамках которой живут люди и в рамках которой происходит большинство значимых для них событий. И это, разумеется, должно изменить методы исторических исследований. Конечно, в глобализирующемся мире история должна освободиться от ограничений, налагаемых национальными рамками, - хотя бы потому, что большинство ныне существующих государств появилось не так уж давно и обращение к ним далеко не всегда помогает анализу. Какой смысл можно вкладывать, например, в понятие "национальной истории" Демократической Республики Конго? Самого такого названия вообще не существовало до тех пор, пока на соответствующей территории не появилась бельгийская колония; независимое же государство было создано лишь в 1960 году. Так что если писать историю народов, живших в бассейне реки Конго, то понятие национального государства здесь бесполезно. Но, я думаю, история подъема и упадка национальных государств не только сохранит центральное место в исторической науке XXI века, но и, возможно, упрочит его, потому что задачи практического характера будут решаться на уровне национального государства. На мой взгляд, важнейшая проблема XXI столетия будет заключаться в [преодолении] последствий масштабного влияния человека на окружающую среду и биосферу. Заметим, что эта проблема вообще не стояла на повестке дня до середины XX века. Другая проблема связана с драматическим воздействием на общество набирающей темпы технологической революции; в некоторых отношениях именно она совершенно изменила характер деятельности человека в последние 20 лет. Возьмем, например, коммуникации - фактор времени фактически утратил здесь свое значение. Прежде это было немыслимо. Третья проблема вытекает из растущих масштабов перемещения людей и произ- водств, [взаимопроникновения] культур - иными словами, из увеличивающейся подвижности в эпоху глобализации всего, что только может менять свое местоположение. Четвертой проблемой могут оказаться конфликты между государственными и негосударственными образованиями, которые будут сосуществовать, как сосуществуют они и сегодня. Наконец, XXI век может ознаменоваться международными вооруженными конфликтами, особенно если Соединенные Штаты не уяснят, что ни одно государство не может управлять современным миром посредством военной силы. Надеюсь (но не уверен), что в Ираке они уже постигают эту истину. Способность людей усваивать уроки истории ограниченна.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Нужно ли сегодня разделять мир на Восток и Запад в их киплинговском смысле, как это часто делалось на протяжении последних трех столетий? Что объединяет в наши дни западную цивилизацию? Какое место в современном глобализированном мире Вы отводите России и как оцениваете ее роль в истории XIX - XX веков?

Э. ХОБСБАУМ. Я скептически отношусь к возможности четкого разделения мира на Восток и Запад. Это кажется мне пережитком эпохи европейских империй, когда Европа вышла на передовые позиции и стала на время движущей силой мировой истории. Действительно, события, происходившие примерно с XV века до конца XX в Европе и на Западе в целом, в значительной мере определяли ход истории. Они и сегодня занимают центральное место, но уже не столь важное, и я думаю, что недалек период, когда глобализация изменит такое положение дел. Что объединяет сегодня западную цивилизацию? Я не знаю, что такое западная цивилизация. Существует цивилизация модернити - она основана на современных технологиях, современной науке, даже, если хотите, на определенной культурной общности, - но она уже не является западной. Если вы пойдете на симфонический концерт в Токио, в репертуаре оркестра будут те же произведения, что и на симфоническом концерте в Миннеаполисе. Поэтому позвольте мне перейти к более важной части Вашего вопроса - о месте России в современном глобализированном мире и о ее влиянии на историю XIX и XX столетий. Я думаю, что у России будет - должно быть - большое будущее: частично это обусловлено ее прошлым, но частично и тем, что просто она занимает огромную территорию - от восточных границ Европейского Союза до Тихого океана и Средней Азии. Мы не можем точно сказать, какой будет ее роль в XXI веке, но это, без сомнения, будет значительная роль. Влияние России на историю XIX и XX веков - а я добавил бы сюда еще и XVIII век - было огромно. Возможно, таким оно больше уже не будет. Во-первых, Европа в том виде, в каком мы ее знаем - как межгосударственная политическая система, - сложилась вместе с возвышением России во времена Петра Великого. Баланс сил, на котором строилась политика великих держав в XVIII и XIX столетиях, не говоря уже о противостоянии сверхдержав в XX веке, был невозможен без России. В XX веке роль России была абсолютно фундаментальной. В первую очередь, разумеется, потому, что без участия Советского Союза не была бы одержана победа над Германией, а возможно, и над Японией. Огромное влияние на ход мирового развития имела и Октябрьская революция. В крупнейшей стране Европы, а вскоре и в ряде других государств она сделала господствующей совершенно новую идеологию. Процесс распада европейских империй и новейшая история неевропейского мира в целом - особен- но Латинской Америки - также не могут быть осмыслены без учета русской революции. Таким образом, история России занимает центральное место в истории XX века. И, добавлю, мысль о том, что она может быть вымарана из истории XX столетия, представляется мне фантазией. Россия присутствует в этой истории. Никто не может отмахнуться от этого. Но какое влияние окажет все это на XXI век? Я не осмеливаюсь рассуждать об этом.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Считается, что на Западе, а точнее - в Европе, возникли все наиболее влиятельные идеологические доктрины, в то время как на Востоке зародились основные мировые религии. Если оставить в стороне сугубо территориальные споры, то большинство войн эпохи модернити обусловливалось религиозными факторами, тогда как в последние 100 лет на первый план вышли идеологические противоречия. Какой Вам видится основная потенциальная причина конфликтов XXI века?

Э. ХОБСБАУМ. Я не согласен с такой постановкой вопроса. Вполне светские идеологии, свободные от религиозных элементов, появились в Европе и на Западе довольно поздно - в XVI-XVII веках, можно даже сказать, с XVIII века. До того практически все идеологии, где бы они ни появлялись, имели сильный религиозный оттенок. Разумеется, верно и то, что некоторые религиозные идеологии содержали в себе светские элементы. Например, известный экономист Амартья Сен* отмечает, что в индуистской теологии присутствуют сильные секуляристские, гуманистические элементы. То же самое можно сказать и о других религиях. Однако несомненно, что до XVIII века чисто светская идеология была почти немыслимой. И это очень важно. Поскольку значительная часть человечества по сей день по-прежнему живет в прошлом, вне влияния современных технологий и идей, религиозные идеологии отнюдь не мертвы. Более того, нетрудно видеть, что они стремятся возродиться. Печально, но одной из сильных негативных тенденций нашего времени становится упадок светских идеологий, которые провозглашали идеи прогресса и развития. С их помощью осуществлялась мобилизация масс, повышался уровень образования людей, прививались ценности демократии. Сегодня рабочие и народные движения находятся в упадке. Но ведь когда-то они были своего рода гарантами великих ценностей эпохи Просвещения - прогресса, рационализма и равенства, в том числе и расового равенства. Даже те, кто в силу своих предубеждений не разделял подобных идей, соглашались, что женщины должны пользоваться равными с мужчинами правами, поскольку идеологии, подпитывавшие движения, в которых они участвовали, учили равенству и отвергали расизм. Однако теперь, с упадком массовой поддержки прогрессистских светских идеологий, тенденция возрождения религиозных или иррациональных учений укрепляется. Мы можем наблюдать это не только на Востоке, но и на Западе, например в Соединенных Штатах. Мы видим также, что по мере распространения иррациональных представлений о науке и появления новых видов религий эта тенденция подчиняет себе и интеллектуалов. Я думаю, это одна из серьезнейших опасностей, с которой нам предстоит столкнуться............ именно там, но протестантизм, который можно считать новой религией, отличной от иных форм христианства, появился в эпоху ранней модернити, причем на Западе. Поэтому различия между Востоком и Западом не так уж важны, по моему мнению.

* Амартья Сен (род. в 1933 году) - известный американско-британский экономист, выходец из Индии, профессор Гарвардского (1986 - 1998) и Кембриджского (1998) университетов, лауреат Нобелевской премии в области экономики за 1999 год (прим. ред.).

В. ИНОЗЕМЦЕВ. Иногда приходится слышать, что роль Запада снижается под воздействием бурного экономического роста азиатских стран и растущих политических амбиций стран "третьего" мира. Контролирует ли Запад тот мир, который сложился после окончания "холодной войны"?

Э. ХОБСБАУМ. Я не думаю, что упадок Запада вызван азиатским экономическим бумом. Азиатский экономический бум стал логичным следствием развития глобального хозяйства; он должен был начаться так или иначе. Начавшись в Японии, он, пусть и с некоторым опозданием, распространился на Китай и Индию. Конечно, все это повлияло на Запад через очевидные изменения мирового экономического баланса, но не стало причиной упадка Запада. Не верю я и в возрождение политических амбиций "третьего" мира. В своей книге по истории XX века я пытаюсь показать, что ни одна страна "третьего" мира и ни одно существующее в нем движение не в состоянии выиграть сегодня войну против современных технологий, которыми располагает Запад. Это уже было доказано [первой] войной в [Персидском] Заливе. В этом смысле "третий" мир не представляет угрозы западной цивилизации. Соответственно, населяющие его народы не могут иметь глобальных политических амбиций, сравнимых, к примеру, с теми, какие существуют у Соединенных Штатов. Даже Китай, который может стать великой мировой державой, не имеет, по моему убеждению, подобных амбиций. Иначе говоря, то, что принимают за амбиции "третьего" мира, - это не более чем попытки относительно отсталых стран сопротивляться господству системы, которую они не в силах контролировать. Это сопротивление реально, но оно не несет вызова Западу. Если оно и станет когда-нибудь эффективным, то только по мере вестернизации отсталых стран. Существует только один путь к обладанию ядерным оружием. Сохраняет ли Запад контроль над миром? Нет, и на то есть одна важная причина. Я уже говорил о глубоком кризисе территориально организованного государства, существовавшего на протяжении последних 200 - 300 лет. Начиная с середины XVIII века и до 60-х годов [XX столетия] государства, вне зависимости от того, какой идеологии они придерживались, постоянно укрепляли свое влияние, свою мощь, свою дееспособность. Это происходило и в либеральных, и в коммунистических странах, и даже в фашистских государствах. Везде. Но в 70-е годы этому пришел конец - государство утратило возможность физически принуждать своих граждан к определенным действиям, что Карл Маркс и Макс Вебер считали его неотъемлемым атрибутом. Отчасти это стало следствием эпохи революций и периода "холодной войны", отчасти было обусловлено развитием общества потребления, движимого буржуазными ценностями индивидуализма. Но была и еще одна причина: государство утратило прежнюю свою легитимность и способность к мобилизации граждан привычным для себя образом. С определенной уверенностью я сказал бы, что сейчас ни одно государство не может сделать того, что каждое из них легко делало в XX веке, - заставить миллионы своих граждан пойти и отдать свою жизнь во имя своей страны. Это невозможно ни в Соединенных Штатах, ни в Китае, ни в России, ни где бы то ни было еще. Это не значит, что сегодня мало людей, которые готовы убивать и быть убитыми "за правое дело", но мало кто откликнется на призыв государства исполнить свой патриотический долг. И как мы можем видеть на примере войны в Ираке, это радикально меняет ситуацию. В то же время - и это еще одно следствие исторического воздействия Советского Союза на современный мир - простые люди больше не хотят, чтобы ими управляли. Было время, когда эффективная власть легитимизировала саму себя. Если какой-то полководец или имперская держава захватывали чужую страну и устанавливали там свою власть, какой бы она ни была, люди говорили себе: "Хорошо, власть исходит [теперь] отсюда. Мы должны подчиниться". В этом и состоял секрет империализма. Миром можно было управлять очень малыми силами. Как свидетельствует борьба иракцев или палестинцев, люди готовы сражаться даже против противника, который намного превосходит их силой. Нежелание повиноваться в корне меняет ситуацию. Именно это, как мне кажется, и делает невозможным контроль Запада над современным миром. Однако у этой медали есть и обратная сторона. Коллапс государства и государственной власти в отсутствие альтернативы, что случается во многих странах "третьего" мира, порождает огромную проблему - как на локальном, так и на международном уровне. Возможно, на международном она воспринимается не столь остро, как на местном. В самом деле, немыслимое по жестокости убийство представителями народности хуту 800 тысяч представителей народности тутси в Руанде мало что значило для большинства жителей Лондона или Москвы. Не так уж и трудно смириться с катастрофическими событиями в отдаленных регионах, особенно если они не чреваты международным кризисом, способным затронуть и твою собственную страну. Но, несмотря на это, несостоятельные и несостоявшиеся государства представляют собой проблему, подходов к решению которой никто сегодня не имеет.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. История человечества - это история войн и противостояний. За годы, прошедшие после Второй мировой войны, Европа превратилась в континент мира и интеграции. Какими видятся Вам границы Европы? В какой тип политической структуры может превратиться Европейский Союз? Допускаете ли Вы возможность мирового правительства?

Э. ХОБСБАУМ. Мне не хотелось бы подробно отвечать на этот вопрос. Если же отвечать на него коротко, то я не очень рассчитываю на дальнейшее развертывание европейского проекта, хотя предпочел бы видеть Европейский Союз максимально большим и способным служить противовесом Соединенным Штатам - по крайней мере при нынешних обстоятельствах.

В. ИНОЗЕМЦЕВ. И последний вопрос. Подмечено, что с началом каждого нового столетия - особенно XIX и XX веков - связывались новые и, как правило, весьма оптимистические ожидания. Многим из них не суждено было сбыться. Сегодня, глядя в будущее, Вы ощущаете себя оптимистом или пессимистом?

Э. ХОБСБАУМ. В отношении краткосрочной перспективы нам неотчего быть пессимистами. Если уж человечество пережило XX век, оно может пережить практически все что угодно. Посмотрите: к концу этого ужасного века возросло благосостояние большей части населения планетыо. Люди стали жить дольше. Они более здоровы и лучше развиты физически. Они богаче. Их жизненные перспективы более разнообразны. Конечно, есть страны и регионы, к которым это не относится, - например Африка или, к моему сожалению, Россия. На мой взгляд, лишь одна из трагедий, пережитых вашей страной, получила должную оценку в мире; масштаб же посткоммунистической катастрофы не понят за пределами России.

С другой стороны, не думаю, что у нас есть основания по-настоящему оптимистически относиться к более отдаленному будущему человечества: проблемы, стоящие перед нами, едва ли имеют решение... Был такой замечательный русский историк - Игорь Дьяконов, специалист по истории Древнего Востока. Помните его?.. У него был очень интересный взгляд на историю - несомненно марксистский по своей природе, но предполагавший деление исторического процесса на такое множество периодов, что он сам начинал сомневаться, можно ли его считать марксистским. Так вот, он совершенно справедливо отмечал, что темп исторических изменений растет экспоненциально. Если взглянуть на всю историю человечества, то по биологическим меркам она очень непродолжительна. Прошло максимум сто тысяч лет с тех пор, как люди расселились из Африки по всему миру. Прошло всего десять тысяч лет с момента изобретения сельского хозяйства - а ведь это каких-то 400 поколений. Но посмотрите, как стремительны нынешние перемены. Маркс был прав, считая, что ключом к социальным трансформациям служит характер взаимодействия между человеком и природой. Но это взаимодействие превратилось в "господство" человека над природой, и его вмешательство в естественные процессы стало неконтролируемым и неразумным. Именно это волнует меня как историка. Те темпы, с которыми человек изменяет самого себя и окружающий мир в последние полвека, не позволяют предположить, что этот процесс может долго продолжаться и не приведет к катастрофе. Мы можем развиваться таким же образом на протяжении жизни еще двух-трех поколений, но более отдаленные перспективы кажутся мне очень неясными.
© Eric J. Hobsbawm, 2004
Перевод с английского В. Л. Иноземцева и А. Н. Шаховой

Дата:   8 декабря 2004 г.
Издание:  Свободная мысль-ХХI, 2004, №12
Марксизм в пространстве культуры

5 октября 2004 года в редакции журнала «Свободная мысль-XXI» состоялась очередная встреча авторов и экспертов, посвященная обсуждению опубликованного незадолго перед тем интервью британского историка Эрика Дж. Хобсбаума («Масштаб посткоммунистической катастрофы не понят за пределами России» — «Свободная мысль, №9, 2004). В беседе приняли участие профессор, координатор движения «Альтернативы» А. В. БУЗГАЛИН, профессор Московского государственного лингвистического университета Г. Г. ВОДОЛАЗОВ, доцент МГУ им. Ломоносова А. А. ЛЕВАНДОВСКИЙ, главный научный сотрудник Института философии РАН В. М. МЕЖУЕВ, член Президиума ЦК КПРФ А. К. ФРОЛОВ. Дискуссию открыл главный редактор журнала В. Л. ИНОЗЕМЦЕВ.

 

В. Л. Иноземцев.

Это уже четвертое заседание в этом году, посвященное обсуждению статей и материалов, опубликованных в журнале «Свободная мысль-XXI». Непосредственным поводом для нашей встречи послужила публикация в 9-м номере журнала интервью с одним из самых известных представителей современного марксизма Эриком Хобсбаумом. Думаю, что вопросы, поставленные в интервью, в какой-то мере могут определить область нашей сегодняшней дискуссии. Стоит остановиться и на судьбах марксистской теории, но интереснее всего услышать обмен мнениями о том, каким мог бы быть результат марксистского анализа современной ситуации, живы ли фундаментальные идеи марксизма о роли экономики, о классовой структуре общества, о противоречиях между классами. Хотелось бы, чтобы этот марксистский анализ реальности, общемировой и внутрироссийской, доминировал в сегодняшних выступлениях, чтобы дискуссия не ограничилась рамками теоретических, сугубо методологических проблем.

 

Г. Г. Водолазов.

Я хотел бы остановиться на четырех идеях, на четырех задачах современной теоретической мысли. Первая — вернуть марксизм в пространство культуры нашего общества. Марксизм сегодня вытеснен на обочину национальной культуры. Говорить о нем в научных дискуссиях, включать его в систему научного обращения считается несовременным и даже немного неприличным. Способствовали этому оттеснению с двух сторон. Во-первых, сталинско-сусловская школа, превратившая марксизм, по выражению М. А. Лившица, в комикс из 600 слов, в «деревянный марксизм». А, во-вторых, идеологическая команда, возглавляемая А. Н. Яковлевым, которая марксизм трактует как преступное учение, социальный расизм со всеми вытекающими последствиями. Что касается первой школы, то здесь есть опыт противостояния. В 1960—1970-х годах существовало, условно говоря, течение творческого марксизма: Михаил Лифшиц, Рой Медведев, Генрих Батищев, себя я тоже причисляю к этой группе людей.

А в борьбе с новой командой есть некоторые сложности. Эти люди, во-первых, спекулируют на том самом сусловском «марксизме». Во-вторых, они получили свои ученые степени и звания за разработку этого «деревянного марксизма», и потому имеют кредит доверия у невежественной публики. Здесь нет предмета для научной дискуссии, потому что нет научной дискуссии, а есть травля и компрометация марксизма. И речь поэтому должна идти об обращении к широкой общественности. Вернуть марксизм в пространство культуры — значит вести масштабную просветительскую деятельность, дать понять, что это громадный пласт мировой культуры.

Вторая задача — вернуть марксизм из сферы религиозного сознания в сферу сознания научного. Об этом в интервью Э. Хобсбаума очень неплохо сказано. Надо суметь отобразить марксизм как развивающуюся теорию, а не как Священное Писание.

Третья задача, третий вопрос, требующий решения, — проблема ответственности марксизма за драму послеоктябрьского развития, проблема соотношения марксизма и сталинизма. Мне кажется, это одна из центральных сегодня тем. Я по-прежнему продолжаю считать, что сталинизм — антипод марксизма. Но в марксизме есть зерна, из которых вырастают эти злые цветы сталинизма и тоталитаризма. Нужно выявить эти зерна, проанализировать взаимодействие коренных идей с периферийными и дать критику самих этих идей. Такие зерна есть в любой серьезной социальной теории, но очень важно, чтобы сам теоретик ощущал эту возможность и разрабатывал способы предупреждения подобных уклонов.

Опасна переоценка марксизмом своих научных достижений, переоценка своих преобразовательных возможностей. Да, завоевания огромные. Они порождают чувство уверенности в своей правоте, но подчас оно перерастает в самоуверенность. По ленинской формуле: учение Маркса всесильно, потому что верно, «мы бога за бороду схватили».

Опасны узость, восприятие марксизма как единственного источника истины, а отсюда — высокомерное отношение к другим точкам зрения, третирование оппонентов, нетерпимость в дискуссии. Я бы отметил еще приуменьшение роли морали в социально-политическом процессе. Вымывается общечеловеческая этика. Общечеловеческие факторы исторического процесса всецело уступают место классовым: и мораль классовая, и общество классовое, а государство есть машина для угнетения одного класса другим. Опасно воспевание революционного насилия, «повивальной бабки истории». Да, отчасти это просто ясная и глубокая констатация исторического факта. Но нужно ставить вопрос о мере насилия, о возможной минимизации насилия.

Опасно недостаточное признание роли политической культуры масс. «Человек есть продукт среды. Измените институты, измените формы собственности, изменится человек». Недооценивается то, что человек обладает определенной политической культурой, что политическая система, которую надо менять, — не только вовне человека, но и внутри него. Политическая культура — это субъективный образ политической и социальной системы. Уничтожишь институты, носитель политической культуры их восстановит. Герцен справедливо писал о том, что человек не может быть свободен вовне больше, чем он освобожден внутри.

Маркс и марксисты не только далеко определили тенденции общественного развития, они пожелали увидеть их осуществление при жизни, форсировать исторический процесс. Поэтому они ждут революцию в 1840-е годы, в 1850-е, в 1860-е годы… Типичная ошибка социальной философии. Это источник волюнтаризма, субъективизма, а в конечном счете, если такая воля реализуется вопреки объективному историческому процессу, мы получаем тоталитарное государство.

Но вышеперечисленное — это, все-таки, периферийные аспекты марксистской теории.

И наконец, четвертая задача — обозначить главные точки роста современной социальной теории, одним из важных источников которой не может не быть марксизм. Конечно, сегодня речь должна идти не о создании некоего неомарксизма и не о новых формах марксизма вообще. Современная социальная теория формируется не только на базе марксистских идей, у нее более широкая основа. Но марксизм — один из наиболее значительных секторов такой базы.

 

В. М. Межуев.

Эрик Хобсбаум — замечательный историк, но поверхностный марксист. Он говорит вещи в общем очевидные, бесспорные. Я думаю, что у нас в стране осознание рассматриваемых им проблем сегодня гораздо глубже. В этом смысле вопросы, обращенные к нему, мне показались интереснее ответов.

Я не считаю себя ни сторонником, ни противником русских марксистов. Вообще считаю, что марксизм, а точнее, Маркс, в России никогда не был понят. Русский марксизм — это то же самое, что русский либерализм. Мы какая-то странная страна. Какая бы идея к нам ни попадала, мы ее убиваем. Россия как кладбище идей.

Я согласен, что надо перевести разговор из плоскости политики в чисто академическую плоскость. Нельзя было строить жизнь по Марксу, как нельзя ее строить по Канту или по Гегелю. Делать из марксовой теории программу политических действий было ошибкой и тогда, и сейчас. Но для истории социальной мысли Маркс значит очень много.

Надо помнить, что Маркс один, а марксизмов очень много. В ХХ веке нет практически ни одного направления в западной философии, где так или иначе идеи Маркса не были бы представлены. Были прямые последователи Маркса — например, Лукач или Грамши. А были люди, которые так или иначе идейно связаны с Марксом. Скажем, Фромм, вся Франкфуртская школа, структуралисты, экзистенциалисты. Марксизм — одно из влиятельнейших идейных течений ХХ века. Тут спорить не о чем. Но важно понять, что значило это влияние в каждом конкретном случае.

Кроме того, под знаменем марксизма объединялись не только последователи Грамши и Лукача — под этим же знаменем люди шли за Мао Цзэдуном и Пол Потом. Есть азиатский марксизм. Есть российский марксизм, который тоже не монолитен: тут и легальный марксизм, и социал-демократический, плехановский марксизм, и советский. Михаил Суслов и Эвальд Ильенков тоже представляли два разных марксизма, как верно заметил Григорий Водолазов. Это судьба любого учения, которое не рассыпалось после смерти учителя и доказало таким образом его состоятельность. Ведь и в христианстве были и Торквемада, и Игнатий Лойола, и Франциск Ассизский.

Мы до сих пор не можем понять, кто такой Маркс. Он не экономист, не философ и тем более не научный социалист. Маркс считал себя историком — здесь Хобсбаум прав — хотя и совсем не таким историком, как сам Хобсбаум. Очень важно понять, что Маркс не претендовал ни на экономический, ни на политический прогноз. Он претендовал на исторический прогноз. И этот исторический прогноз жив до сих пор, никто его не опроверг. Конечно, Маркс писал и на политические темы. Он умел прекрасно анализировать ситуацию. Маркс не выстраивал революционной стратегии. Он просто констатировал: революция неизбежна. Он был аналитик, ученый, а не политический лидер. Маркс не претендовал на создание марксизма. Марксизм есть изобретение марксистов.

Слово «коммунизм» для Маркса — это не синоним общества, которое когда-нибудь будет построено на радость всем. Коммунизм для Маркса — это синоним истории, реально происходящего процесса. Маркс — критик любого общества, не только капиталистического. Любого общества, которое может стать поперек истории. Он говорил, что история — это как бы временной поток, на ходу которого отстроились общества-плотины, стремящиеся это течение перекрыть. Нужно преодолеть сопротивление, чтобы прорваться через эту плотину. Любое общество, которое мыслит себя в роли плотины исторического процесса, для Маркса неприемлемо. И поэтому главная проблема Маркса — как жить в историческом времени, а не как жить в социально организованном пространстве.

По сути, Маркс решал проблему бессмертия человека. Не как религиозную проблему, конечно. Эта идея запрограммирована в любой культуре; главная проблема человека — его конечная смертность. Маркс поставил проблему так: а можно ли прожить вечную жизнь в пределах физически конечной жизни? Бесконечность — это, конечно, недостижимый предел, — как не может никогда быть абсолютной свободы. Маркс указал вектор, по которому должна двигаться история, именно вектор, а не конечную цель. Он вообще никогда не мыслил категориями цели. Каким образом можно прожить жизнь относительно бесконечную, независимо от того, сколько мне природа положила прожить? За счет расширения отношений, увеличения контактов во времени и в пространстве. То есть за счет производства форм общения, расширения системы своих связей.

Главное противоречие, которое выявил Маркс, — это не противоречие между наемным трудом и капиталом, а противоречие между всеобщим трудом и разделенным трудом. Кто такой марксист? Марксист — тот, кто говорит, что базисом общества должно быть свободное время. Только не время отдыха, не время потребления, а время особого типа деятельности, особого типа труда, еще более напряженного. Когда я работаю, я не живу, я зарабатываю на жизнь. А жить я начинаю, когда заканчиваю работать. Получается, рассуждает Маркс, странное дело: пока я в обществе, я живу как животное. А человеком чувствую себя за пределами общества. У Маркса была простая идея: а нельзя ли сделать общественным именно свободное время? Он же понимал, что нельзя освободить людей от необходимого труда. Он предполагал только, что время, затрачиваемое на него, надо сократить. В Европе сейчас это происходит просто буквально: рабочее время сократилось, люди уже получили какой-то достаток времени. Мы называем это гражданским обществом. И постоянно возникают самодеятельные группы: одни животных защищают, другие за нищими ухаживают, мало ли чего человек хочет.

Как сократить время необходимого труда? Маркс понимал, что это может сделать только наука. Ученый для Маркса — это рабочий будущего. А дальше возникает проблема общественной собственности. Общественная собственность, по Марксу, это не экономическая категория, не коллективная собственность. Что принадлежит и мне, и вам, и от этого не убывает? Деньги убывают, вещи убывают. Если вы живете в доме, то я там уже не живу, если деньги ваши, то не мои. Не убывают — научные знания. Нельзя приватизировать теорию относительности. Можно приватизировать электростанцию, но нельзя приватизировать теорию электричества. Маркса интересовала именно эта собственность. И когда наука становится главным работником, всеобщий труд, как говорил Маркс, заменяет необходимый, и сводится к минимуму, тогда совершенно меняется отношение человека к собственности. На смену праву собственности придет право на образование — это базовая идея современной социологии.

Двигаться к этим рубежам у нас в стране сегодня невозможно. У нас нет развитого производства. У нас разрушаются технологии. У нас всех гонят, так сказать, в лавку, в мелкое предпринимательство. Сейчас эта игра в глобальном масштабе проигрывается — что очень хорошо показано Валлерстайном.

Маркс никогда не считал — Хобсбаум это ему приписывает, как и все наши либералы, — базисную роль экономики фактором неискоренимым и положительным. Пока экономика господствует в обществе, пока мы живем в общественно-экономической формации, мы еще не люди. Мы еще находимся в предыстории. И вся марксова теория — это критика общественно-экономической формации. Он говорит: сделайте базисом историю, сделайте базисом свободное время, отданное творческому труду.

Маркс сочетал в себе два качества. Он был ученым и политиком — но все-таки ученый в нем перевешивал. А русские марксисты сплошь политики. Они устраивали революции, руководили партиями, боролись за власть. И подчинили науку доводам политической целесообразности.

 

Г. Г. Водолазов.

Вадим Межуев очень жестко отделил Маркса-ученого от Маркса-политика. Дескать, Маркс — это ученый, а политика для него — что-то побочное, маргинальное. Маркс всю жизнь был и ученым, и политиком, причем до мозга костей. Одно от другого неотделимо — посмотрите его работы. Марксист — это тот, кто разделяет марксовы идеалы, но марксист и тот, кто намечает путь и следует к этим идеалам.

Однако, что значит сегодня быть марксистом? Сегодня и не надо быть марксистом, и нельзя быть марксистом, так же как не надо быть, например, коперниканцем, потому что марксизм входит в фундамент современной социальной теории. Сегодня в такой же степени нам надо быть последователями Платона, Гегеля, Маркса, то есть воспринимать все многообразие социальной теории, но ясно отдавать себе отчет в исторической ограниченности каждого отдельного ее среза.

 

А. К. Фролов.

Я тоже не вижу возможности отделять теорию от политической практики. Такая операция рассечения мне представляется не очень плодотворной именно для развития марксизма, поскольку мы видим, что это учение не отжившее. Оно еще очень многое даст для понимания того, что нас окружает.

Какие возможности для анализа современной ситуации дает марксизм? Я бы разделил этот вопрос на две части. С тем, что происходит в России, более или менее ясно. Анализ Марксом эпохи первоначального накопления, формирования капитала и т. д., по-моему, вполне к России подходит, с точки зрения экономической. А что касается политической стороны, — я держу сейчас под подушкой «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Когда меня спрашивали, есть ли в марксизме социология, я отвечал: да, есть; возьмите «Восемнадцатое брюмера» и со студентами разберите его в течение хотя бы семестра — вот и вся схема марксистской социологии. Но раньше это было просто интересно читать, а сейчас можно еще и наблюдать. Мне кажется, у нас в стране создается типично бонапартистский режим. Опирается он на иждивенческое болото, оставшееся со времен развитого социализма, на какие-то патерналистские традиции, но в целом этот режим враждебен абсолютно всем классам. Общество наше в данный момент структурировано где-то процентов на 25—30, то есть три четверти населения — это какая-то протоплазма, социальный расплав. А рядом происходит классообразование, сопровождаемое суверенизацией, ростом самоуважения, политического самоопределения и т. д. Пока для режима соотношение довольно благоприятное. Все-таки он опирается на 70—75 процентов населения. Но это болото.

В. Шульгин описывал поведение А. Керенского в 1917 году как прыжки с кочки на кочку по болоту. Стоять на кочке невозможно, можно погрузиться в болото. Так лавирует бонапартизм. Видно, что правящий бюрократический режим, и вообще бюрократия как определенный класс, входят сейчас в жесткий конфликт буквально со всеми остальными классами. Просто читая Маркса и отслеживая аналогии, мы сможем предсказать и судьбу этого бюрократического всевластия.

Причем из истории известно, что бонапартизм никогда не выдерживал столкновения с внешним противником. У нас международный терроризм объявил войну России — что же, режим может опрокинуться в любой момент? И что будет дальше? Главный вопрос даже не в том, что бонапартизм рухнет, и не то, в какой форме это произойдет — Басаев въедет в Кремль или кто-то еще, — а что будет потом.

Историческая драма России в том, что не просто открыт вопрос, кто сможет подхватить падающую власть, но в том, что и субъектов, способных это сделать, на горизонте не просматривается. В этом плане слова о том, что Россия сейчас балансирует над пропастью, — уже не метафора. Мы действительно над какой-то исторической пропастью: созрели условия для того, чтобы система рухнула, и нет никаких подпорок, сильных рук, которые могут власть подхватить. Только оперируя марксистской методологией, можно понять, что происходит. В данном случае — обращая мысль к историческим работам Маркса. Это то, что касается России.

Теперь о происходящем в мире. Марксизм обозначил реальную альтернативу глобализму и глобализации. У Хобсбаума есть замечания о том, что многие на Западе открыли для себя «Коммунистический манифест», что там предсказана вся картина капиталистической глобализации сегодня. Я не вполне понимаю, что именно они вычитали в «Манифесте». Потому что в «Манифесте» вообще предсказан крах капитализма на будущий, 1848-й год. В 1850-м Маркс уже писал Энгельсу: да, мол, ошиблись чуток, не учли, что открылись калифорнийские золотые прииски и россыпи в Австралии; но ничего, как только капитал подчинит себе весь земной шар, ему дальше деваться будет некуда, и он лопнет. Потом выясняются всякого рода новые и новые резервы развития капитализма, в частности — те, что были проанализированы Лениным уже в первой его работе «К вопросу о рынках», где тот пишет, что возможен рост капитализма без роста народного потребления, за счет расширенного производства средств производства и т. д. (почему я и не хочу отделять Ленина от марксизма). Потом выясняется, что капиталу может быть подчинено не только материальное производство, возникает духовный бизнес, вся сфера услуг. Потом еще раз переводятся стрелки, как писал М. А. Лифшиц, на потребительское общество, находятся возможности формировать искусственные потребности и эти потребности удовлетворять. Вообще нынешнее капиталистическое общество, по-моему, — это общество принуждения к потреблению.

Ошибки Маркса это, действительно, ошибки особого рода. Это точки роста. 40 лет его научной деятельности — это осмысление все новых и новых реалий капитализма. И нет никаких других учений, которые бы разработали стратегию свободного развития человека не только на уровне этического идеала или, как сказал Хобсбаум, некоей надежды, которая читается, но не обязательно должна сбыться. Я думаю, что она обязательно сбудется. В исторических масштабах судьба глобализации, равно как и развязка нынешней российской ситуации, могут быть вполне осмыслены только с точки зрения того, что мы называем марксизмом-ленинизмом.

 

А. А. Левандовский.

То, что марксизм — это изобретение марксистов, наверное, слишком резкое заявление. Но марксизм действительно таков, каковы марксисты, с этим спорить не приходится. А потому, чтобы получить достоверное и полное представление о марксизме (об одном из марксизмов, которых и правда много), нужно представлять себе и то, что за люди его формулируют как учение, что за люди преображают это учение в политическую стратегию.

Русский марксизм XIX века — это одно из прибежищ русского интеллигента. Интеллигенция, то есть слой образованных людей, которые в секуляризованном государстве занимаются той или иной идеологической деятельностью, в России была фактически централизованно создана веком ранее, при Петре I. И проблема была не в известной искусственности ее генезиса — такую «искусственность» мы можем в той или иной мере обнаружить везде, — а в ее невостребованности. Государство создало условия для формирования интеллигенции, но не дало ей сколько-нибудь широкого поля для работы — наоборот, оно это поле в течение двух столетий усердно сокращало в ответ на интеллигентские «самозахваты». Отчуждение от народа, заданное изначально и практически неизбежное, все более дополнялось отчуждением от власти и от привилегированного сословия, интеллигенцию породившего. В результате Россия получила тип интеллигента-отщепенца, которого оторвала от себя реальность — и он ей ответил тем же. Тип этот очень ярко описан В. Зайцевым в 1860-х годах (изнутри и сочувственно описан): «Пошлость рутинной практической жизни была им невыносима… Отщепенцы — спокойные безумцы, восторженные труженики, мужественные ученые, которые проживают свою жизнь, отыскивая причины общественных зол и бедствий, проповедуя великую республику, блаженное социальное устройство, личную свободу, гражданскую солидарность, экономическую правду». Это, конечно, еще «домарксистский» период — но психологический тип и после оставался прежним. Был другой путь, были «малые дела», попытки заняться созидательной работой, свойственные и для русских марксистов. Но отдача оказывалась крайне мала, далеко не каждый мог устоять на этом пути. Отщепенство наложило свою печать на все социальные теории, пришедшие в Россию в XIX веке. Отсюда и все те пороки марксизма, о которых уже говорилось, пороки, зерна которых были брошены, вероятно, самим Марксом, — но столь обильные всходы появились именно вследствие российской специфики.

В Советском Союзе ситуация была совершенно иной. Идеологическая деятельность (которая есть прямая обязанность и отличительная черта интеллигенции) была востребована. Собственно, и советская интеллигенция создавалась — именно создавалась — для работы по обоснованию существующего строя. Другое дело, что предков своих она помнила и, как правило чтила, а потому из заданных узких рамок постоянно вырывалась. Невозможно из ребенка сконструировать «нового человека», свободного от исторического прошлого, — даже заперев его с первых дней жизни в детском доме — если в этом детском доме есть библиотека хотя бы из дюжины книг. То же самое случилось с советской интеллигенцией. И судьбы советского марксизма (вернее, советских марксизмов) очень ясно это показывают. Тем более что все дискуссии в гуманитарных науках не могли не вестись именно на марксистском поле.

Каковы нынешние российские марксисты? Как эти люди вписаны в реальную общественную, политическую ситуацию? Думаю, ответив на этот вопрос, мы сможем очень многое уяснить для себя и в самом марксизме. И в сути его, и в перспективах.

 

А. В. Бузгалин.

В последнее время вопрос о роли и актуальности марксизма в XXI веке стал одним из центральных. При этом марксизм обычно отождествляется с его догматической сталинской версией. Между тем наряду с сохраняющимся ортодоксальным марксизмом развивается школа российского неомарксизма — в том числе и нашими трудами. Среди отличительных черт ее — критическое наследование достижений классического марксизма; критика догматических версий марксизма; открытый диалог с другими социально-экономическими школами; акцент на понимании современности как эпохи глобальных, качественных изменений в самих основах общественной жизни; рассмотрение современной экономики как нового качества развития капитала — его глобальной гегемонии; диалектическое отношение к опыту «реального социализма».

Пережив в период «перестройки» краткосрочную эйфорию по поводу новых импульсов для «социализма будущего» в связи с постиндустриальными тенденциями, критики нынешней системы слева довольно быстро впали в пессимизм, убедившись, что на практике рост информационных технологий ведет к прямо противоположному — к упрочению транснациональных корпораций и рынка в экономике, правых — в политике и идеологии. Укрепился постмодернистский взгляд на происходящее: практика показывает, что прогресс информационного общества есть реальность; он дает определенные преимущества определенным «акторам» и приносит проблемы другим; он описывается принципиально разнообразно в рамках разных парадигм, а «метатеоретическое» определение этих процессов невозможно, да и не нужно.

Неомарксисты же раскрывают то, что за изменениями в технологиях, институтах и формах социально-экономической жизни скрываются сущностные изменения основ экономической жизни, идущие вразрез с формами, диктуемыми глобальной гегемонией корпоративного капитала.

Во-первых, на смену ограниченным ресурсам приходят ресурсы, которые теряют свою ограниченность и становятся всеобщими, переставая тем самым быть ресурсами. Это культурные ценности. Они не ограничены, неуничтожимы и уникальны по своей природе. Это «пирог», который можно есть сколь угодно большим количеством едоков, и от этого он становится только больше. (Отсюда, кстати, императив общедоступности, бесплатности знаний как общественного блага, находящегося во всеобщей собственности.)

Во-вторых, культурные ценности порождают иной мир потребностей, безграничных качественно, в том смысле, что человек никогда не ограничен данным кругом культурных феноменов. Он всегда стремится к новому, и эта не искусственная, а действительная творческая новизна является главным импульсом, главной ценностью. В то же время эти потребности сугубо ограниченны количественно. В мире культуры вам принадлежат все ценности, но это «все» надо суметь «потребить». «Потребление» (а на деле распредмечивание) их предполагает сложную творческую деятельность, требующую способностей, времени, усилий, энергии личности.

В-третьих, на смену репродуктивной деятельности как господствующей в условиях материального производства приходит творчество как сущностная характеристика мира, лежащего по ту сторону материального производства. Адекватной для творческой деятельности является система общественных отношений, при которых эта деятельность не может быть отчуждена, подчинена внешним целям и условиям. По своей сути творческая деятельность не может осуществляться в рамках общественного разделения труда. Соответственно, атрибутом ее становится внутренняя мотивация. Интерес, который движет таким человеком, — это труд как таковой плюс свободное время, на самом деле соединяющееся со временем труда.

Если в качестве «ресурсов» творческой деятельности выступают культурные ценности, а средством их использования становятся «субъект-субъектные» отношения, диалог, процессы опредмечивания и распредмечивания, понятно, что ключевой «ресурс» для такой деятельности — культурный человек, «человек-креатор». Отсюда — задача свободного всестороннего развития личности, сформулированная Марксом 150 лет назад как сверхзадача для общества, снимающего противоречия капитализма, и воспринимаемая неомарксизмом как объективная направленность общественной трансформации.

Процессы перехода к новому качеству деятельности, ресурсов и потребностей в современных условиях идут, однако, по иной траектории — траектории превращенных форм развития информационного общества (общества профессионалов и т. п.). Вследствие сохранения капитала и товарных отношений как господствующих общественных отношений неограниченные культурные блага приобретают превращенную форму искусственно (не по своей природе, а только по социальной форме — патенты, интеллектуальная собственность) ограниченных информационных товаров, потребности самореализации (искусственно, вследствие господства «рыночного фундаментализма») выдавливаются стремлением к максимизации утилитарных благ, доступ к творческой деятельности (опять же искусственно, в силу господства рынка и капитала, а не отсутствия у общества достаточных ресурсов) ограничивается высокой стоимостью образования, а сама она направляется в русло подготовки узких «профессионалов» с акцентом на прикладных сферах (экономика, финансы, управление).

Кроме того, нынешнее глобальное сообщество еще не стало постэкономическим. Тенденции рождения нового социального качества в XX веке лишь пробивают себе дорогу. В ближайшем будущем человечество будет по-прежнему оставаться в рамках капиталистической системы, но уже прошедшей через ряд этапов своего самоотрицания, находящейся в процессе длительного и противоречивого «заката», ознаменовавшегося ныне глобальной гегемонией корпоративного капитала.

Выделяя конкретные, исторически ограниченные экономические системы, мы делаем акцент на том, что это различные стадии развития «царства необходимости», мира отчуждения. Соответственно, эпоха рождения новой, социалистической экономики и общества является периодом снятия не только капиталистических, но и всех предшествующих форм отчуждения, освобождения человека не только от вещной, но и от личной зависимости. Качественные трансформации, начавшиеся в ХХ веке, затрагивают все пласты общественной жизни. На уровне технологий это переход от доминирования репродуктивного индустриального труда, использующего ограниченные ресурсы для производства утилитарных благ к творческой деятельности, в которой общественные культурные блага используются с целью гармоничного развития человека в диалоге с природой. На уровне социально-экономических отношений это процесс снятия всех форм отчуждения и зависимости человека (от рабства, крепостничества, других форм личной зависимости и политико-идеологического тоталитаризма до рыночного фундаментализма, вещной зависимости и глобальной гегемонии корпоративного капитала). На уровне социокультурных изменений это переход от господства различных форм духовного производства (идеологий, религий, массовой культуры) к доминированию творческого диалога.

Такой подход позволяет выйти за узкие рамки трактовки социализма лишь как общества, сменяющего частную собственность общественной с передачей в распоряжение общества (а по сути — государства) создаваемой наемными рабочими прибавочной стоимости. Проблема разворачивается в задачу реального освобождения труда, не только преодоления всех форм отчуждения, но и развития действительно (по своему содержанию — творческая деятельность) свободного труда.

Тем самым переход к новому обществу ставится в зависимость от продвижения к новому типу деятельности (постиндустриальной революции), а не только от изменения общественных отношений. На индустриальной стадии возможны лишь первые пробные шаги, неизбежно вырождающиеся вследствие недостаточного развития материальных предпосылок и человеческих качеств, подобно тому, как капиталистическая система оставалась фрагментарной и неустойчивой в доиндустриальный период. Этот подход развивает идеи самого Маркса (акцент на всеобщем труде и свободном гармоничном развитии личности как принципах коммунизма), но снимает тезис ряда марксистов об индустриальном производстве как адекватной материально-технической базе нового общества.

Он позволяет показать, что всемирный переход «по ту сторону» эпохи господства материального производства и отчуждения (то есть переход к постиндустриальному обществу и глобализация) идет не только нелинейно и неравномерно, но и в разных общественно-экономических и идеолого-политических формах. Мы согласны с неолибералами: глобализация и переход к «обществу знаний» — процессы объективные и прогрессивные. Но, выделяя в соответствии с буквой и духом марксизма содержание процесса и его особые социальные формы, мы доказываем, что современные неолиберальные (а тем более протоимперские) формы экспансии постиндустриального левиафана являются не самыми эффективными, социально, гуманитарно и экологически опасными, в историческом смысле тупиковы и реакционны, могут и должны быть сняты другими, социально-ориентированными формами продвижения к постиндустриальному обществу.

На вопрос о том, каково будущее марксизма в новой России, в глобальном постиндустриальном обществе, точный ответ может дать только само будущее. Но сегодня марксистская мысль жива и готова давать адекватные ответы на вызовы настоящего, игнорировать ее неразумно, — что, безусловно, показала и состоявшаяся в редакции журнала дискуссия.

 

В. Л. ИНОЗЕМЦЕВ.

Дискуссия получилась очень интересная, было сказано много нового. Я хочу сделать лишь несколько замечаний.

На примере марксизма мы видим очень интересный, уникальный феномен. Вряд ли кто будет возражать, что теория Маркса появилась как естественный результат развития европейской теоретической мысли. Как бы ни была велика дистанция между Марксом и его предшественниками, мне кажется, что в немалой степени эта величина иллюзорна. Если мы считаем, что Маркс действительно на несколько голов выше своих предшественников и современников, то, скорее всего, это в значительной мере наш недостаток — недостаток глубины понимания нами этих предшественников и современников. Мне кажется, те гениальные прозрения Маркса, о которых шла речь, — это не только оригинальные его мысли, но и во многом очень хорошая компиляция того, что было сказано и до него, и в то время, когда он творил. Маркс блестяще усвоил, творчески переработал это, но в его трудах опора на предшественников и современников выглядит как нечто несущественное. Возможно, причина этого заключалась в нежелании Маркса самому себе давать отчет в масштабе заимствований, потому что этот масштаб был гигантским.

Самое интересное, чем это обернулось в развитии марксизма. Конечно, Маркс стал одним из столпов социологической науки и общественной мысли. И как справедливо замечает Хобсбаум, невозможно анализировать ни историю философии, ни современные социальные течения, ни социальную практику, пренебрегая Марксом. Но последователи Маркса ответили ему той же монетой. Они усвоили теорию Маркса и абсолютно проигнорировали самого основателя теории. Количество упоминаний марксистами Маркса в десятки раз меньше, чем, допустим, того же Конта теми, кто работал в позитивистской традиции.

Что же значит быть в наши дни марксистом? По-моему, ответа на этот вопрос мы так и не услышали. И я едва ли понимаю, каким он может быть. Можно осознать, к примеру, в чем сегодня различие между материализмом и идеализмом. С некоторой долей условности — но можно определить, анализируя взгляды конкретного человека, идеалист он или материалист. Как можно сегодня говорить о человеке — аналитике, политике — марксист он или не марксист? Да, Маркс был великий историк. Он был хорошим футурологом. Он удачно предсказал некоторые масштабные тенденции исторического прогресса: это и идея свободного человека, и идея истории как процесса, отрицающего современное состояние, и т. д. Это реалистический подход. Это глубокий научный метод. Собственно, кто сегодня не согласен с этим? И что нужно сделать, чтобы быть зачисленным в отряд немарксистов? Да, никто не отрицает, что земля круглая. Иными словами, надо понимать, все мы «коперниканцы». Но разве это значит что-нибудь по существу? На мой взгляд, в наше время нет вопроса о признании или непризнании этого «марксистского позитива». Вопрос стоит иначе: какие выводы следует делать из всей этой истории, и следует ли их делать вообще?

Было ли самому Марксу свойственно некое мессианство? У любого ученого, философа, моралиста, религиозного деятеля прозрение, рывок в познании автоматически вызывает желание воплощения идей на практике. Да, было и мессианство, унаследованное многими апологетами, было своего рода «головокружение от успехов», с которым Маркс всю жизнь боролся, но до конца не поборол.

Здесь прозвучало мнение, что на Западе идеи Маркса уже каким-то образом материализуются — народ активен, развивается политическая культура, существуют многочисленные движения: экологисты, феминисты, антиглобалисты. Я не хочу сказать ничего плохого об этих движениях. Но мне кажется, что масштаб марксова анализа был иным. Здесь мы видим не самореализацию людей, а скорее выход на возможности самореализации. Те, кто может реализовать себя, сидят в тиши кабинетов. А те, кто не может — участвуют в этих движениях, выходят на демонстрации.

Я не думаю, что в глобальном масштабе ситуация такова, что нас ждут серьезные перемены революционного плана. Можно долго говорить о близости конца капиталистической глобализации. Но проблема в другом: то, что мы называем капитализмом, давно закончилось. И в действительности мы просто не можем внятно охарактеризовать то, что видим. Скудость понятийного аппарата не позволяет нам адекватно обозначить нынешнюю реальность. «Глобализация» — самый пустой термин современной социологии, тут нет ни субъекта, ни причины, ни последствий. Это пустота в пустоте. И говорить о том, что глобализация несет чему-то конец, просто странно. Она ничему не несет ни конца, ни начала. Она вообще сама по себе отговорка, «лейбл», который навешен, чтобы не копались глубже.

Что касается России, то здесь действительно ситуация очень критическая, даже катастрофическая. Не столько потому, что мы имеем бонапартистский режим, который раньше или позже падет. Ситуация катастрофическая потому, что действительно отсутствуют противостоящие структуры. Было сказано, что в России структурировано лишь 25 процентов общества. Та же картина наблюдалась и во времена революций XVII века, но там структурированная часть общества, аристократия, влияла на принятие решений, а неструктурированная не влияла. Сегодня же неструктурированная часть обладает возможностью воздействовать на происходящее. Результаты такого воздействия могут быть самыми разными; опасность в том, что зачастую они практически непредсказуемы.



Интернет версия данной статьи находится по адресу: http://www.situation.ru/app/j_art_817.htm

Copyright (c) Альманах "Восток"