Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 7\8 (31\32), июль-август 2005 г

Время, вперед! Россия в XXI веке

Предисловие к "Истории и классовому сознанию" (1967)

Г.Лукач

И сегодня известное документальное значение могут иметь попытки правильно постичь сущность марксизма при условии достаточно критичного отношения как к ним самим, так и к современному положению. Собранные здесь работы, поэтому, не только проливают свет на стадии лично моего духовного развития, но вместе с тем показывают этапы общего пути, знание которых, при сохранении достаточно критичной дистаншш, не безразлично также для понимания современного положения, для движения вперед, отправляющегося от его базиса.


ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА(1967 г.)

В старом автобиографическом очерке (1933 г.)' я назвал свое развитие в моло-
дости моим путем к Марксу. Собранными в этом томе работами отмечены на
этом пути годы учения марксизму в собственном смысле этого слова. Издавая
важнейшие документы этого времени (1918-1930 гг.), собранные в данном то-
ме2, я хочу тем самым как раз подчеркнуть присущий им характер опытов, ни-
коим образом не приписывая им актуального значения в сегодняшней борьбе
за подлинный марксизм. Ибо при господствующей ныне великой неувереннос-
ти в том, что следует рассматривать как сущностное, непреходящее содержа-
ние последнего, как его постоянный метод, подобное четкое разграничение яв-
ляется заповедью интеллектуальной порядочности. С другой стороны, и сего-
дня известное документальное значение могут иметь попытки правильно по-
стичь сущность марксизма при условии достаточно критичного отношения как
к ним самим, так и к современному положению. Собранные здесь работы, по-
этому, не только проливают свет на стадии лично моего духовного развития, но
вместе с тем показывают этапы общего пути, знание которых, при сохранении
достаточно критичной дистаншш, не безразлично также для понимания совре-
менного положения, для движения вперед, отправляющегося от его базиса.

Естественно, я не смогу правильно охарактеризовать мою позицию в отно-
шении марксизма около 1918 года, не остановившись вкратце на ее предысто-
рии. Как я отмечаю, в упомянутом выше автобиографическом очерке, я уже гим-
назистом прочел некоторые произведения Маркса. Позже, в 1908 году, я также
проработал «Капитал», чтобы найти социологическое обоснование для моей
монографии о современной драме3. Ибо тогда меня интересовал Маркс-»соци-
олог», увиденный через методологические очки, отшлифованные, прежде все-
го, Зиммелем и Максом Вебером. Во время первой мировой войны я возобно-
вил свои марксистские штудии, на этот раз уже руководствуясь общефилософ-
скими интересами, - под уже преимущественным влиянием не тогдашних пред-
ставлений «наук о духе», а Гегеля. Конечно, это воздействие Гегеля тоже было
весьма двойственным. С одной стороны, в период моего развития в молодые го-
ды значительную роль играл Кьеркегор; перед войной, в Гейдельберге, я даже
хотел написать статью, в которой собирался монографически рассмотреть его
критику Гегеля. С другой стороны, в силу противоречивости моих обществен-
но-политических взглядов установилась моя духовная связь с синдикализмом,
прежде всего - с философией Ж. Сорсля. Я стремился выйти за рамки буржуаз-
ного радикализма, отвергая при этом социал-демократическую теорию, прежде
всего в лице Каутского. Эрвин Сабо, духовный вождь левой оппозиции в вен-
герской социал-демократической партии, привлек мое внимание к Сорелю. На
это наложилось знакомство во время войны с трудами Розы Люксембург. Из все-
го этого возникла внутренне противоречивая амальгама в теории, которая опре-
деляла мое мышление в военные и первые послевоенные годы.
Мне кажется, когда [исследователи] стремятся подвести под общий зна-
менатель кричащие противоречия этого периода в стиле «наук о духе» и скон-
струировать органическое имманентно-духовное развитие, то уходят от факти-
ческой правды. Коль скоро уже Фаусту позволительно было иметь две души в
своей груди, то почему нельзя констатировать противоречивое функционирова-
ние противоположных духовных тенденций в мышлении вполне нормального
человека, который в условиях мирового кризиса с позиций одного класса пере-
ходит на позиции другого? По крайней мере, насколько мне удается осмыслить
эти годы, я обнаруживаю в моем тогдашнем мыслительном мире симультанные
тенденции к освоению марксизма и политической активизации, с одной сторо-
ны, и к постепенному усилению чисто идеалистических подходов при решении
этических вопросов, с другой.
Чтение моих тогдашних статей может лишь подтвердить симультанность
резких противоположностей. К примеру, когда я думаю о ие слишком много-
численных и не слишком значительных статьях литературного характера, на-
писанных в это время, мне кажется, что они часто превосходят мои более ран-
ние работы по агрессивности и парадоксальности своего идеализма. Вместе с
тем, однако, происходит также процесс неудержимого освоения марксизма. И
если я теперь усматриваю в этом дисгармоническом дуализме главную линию,
характеризующую дух этих лет моей жизни, то отсюда отнюдь не следует, что
надо впадать в другую крайность, рисовать черно-белую картину, в соответст-
вии с которой динамика этой противоречивости исчерпывается борьбой рево-
люционного добра со скверными буржуазными пережитками. Переход с пози-
ций одного класса на позиции другого, специфически враждебные первым, -
это намного более сложный процесс. При этом я ретроспективно могу конста-
тировать применительно ко мне самому, что ориентация на Гегеля, этический
идеализм со всеми его романтическо-антикапиталистическими элементами
принесли с собой также кое-что позитивное для моего рождавшегося из этого
кризиса мировоззрения. Естественно, после того, хах они были преодолены в
качестве господствующих или даже только отчасти доминирующих тенденций,
после того, как они - во многом в фундаментально модифицированном виде -
стали элементами нового, теперь уже единого мировоззрения. Более того, здесь,
видимо, уместно отметить, что даже мое интимное знание капиталистического
мира входило в этот новый синтез как нечто отчасти позитивное. Я никогда не
был подвержен той ошибке, которую мне часто случалось наблюдать у многих
рабочих, у мелкобуржуазных интеллигентов. В конечном счете, им все-таки им-
понировал капиталистический мир. Меня предохраняла от этого моя идущая
еще от отроческих лет презрительная ненависть к жизни при капитализме.
Но путаница - это не всегда хаос. В ней содержатся тенденции, которые хо-
тя и могут порой на какой-то срок усилить внутренние противоречия, но кото-
рые, в конечном счете, толкают, тем не менее, в направлении разрешения по-
следних. Именно так этика устремилась в направлении практики, деятельности
и тем самым - в направлении политики. Именно так последняя в свою очередь
устремилась в направлении экономики, что вело к углублению теоретической
позиции, то есть в конечном итоге - к философии марксизма. Естественно, речь
идет о тенденциях, которые объективно развертываются достаточно долго и не-
равномерно. Такая направленность начала проявляться уже во время войны, по-
сле того, как разразилась революция в России. «Теория романа», как я отмечал
это в предисловии к ее новому изданию4, возникла тогда, когда я находился в со-
стоянии полного отчаяния; не удивительно, что современность в ней на манер
Фихте изображалась как состояние законченной греховности, что открываемая
ею перспектива выхода за рамки этого состояния приобретала чисто воздушно-
утопический характер. Только русская революция также и для меня открыла в
самой действительности перспектив)' будущего; это произошло уже со сверже-
нием царизма и по-настоящему - только со свержением капитализма. Наше зна-
ние фактов и принципов тогда было весьма ограниченным и весьма недостовер-
ным. Несмотря на это, мы видели, что - наконец-то! наконец-то! - для человече-
ства был открыт выход из войны и капитализма. Конечно, даже когда мы гово-
рим об этом энтузиазме, не следует приукрашивать прошлое. Я тоже, - говоря
здесь исключительно о своих собственных делах. - пережил краткий промежу-
точный период, когда колебания перед принятием окончательного, окончательно
правильного решения на какой-то момент породили неудачный духовный наряд,
украшенный абстрактно-безвкусными аргументами. Но удержаться от принятия
решения в любом случае было невозможно. Маленькая статья «Тактика и эти-
ка» раскрывает внутренние, человеческие мотивы этого решения.
По поводу немногих статей, написанных во время существования Венгер-
ской Советской республики и ее подготовки, не следует тратить много слов.
Мы были, - я тоже и даже, наверное, прежде всего, - духовно очень в малой
степени подготовлены к овладению великими задачами. Энтузиазмом мы пы-
тались с грехом пополам заменить недостающие знания и опыт. Я упомяну
только один, весьма важный здесь факт: нам была почти неизвестна ленинская
теория революции, существенно продвинувшая вперед марксизм в этой облас-
ти. На иностранные языки были переведены и доступны нам тогда лишь не-
многие статьи и брошюры Ленина; а участники русской революции отчасти
имели мало теоретических задатков (подобно Самуэли), отчасти духовно нахо-
дились по существу под влиянием русской левой оппозиции (подобно Бела Ку-
ну). Более основательно познакомиться с Лениным-теоретиком я сумел лишь
во время венской эмиграции. Так что в моем тогдашнем мышлении тоже имел
место противоречивый дуализм. Отчасти я не способен был тогда занять прин-
ципиально правильные позиции по отношению к роковым, фундаментальным
ошибкам оппортунистов в политике, как, например, по отношению к чисто со-
циал-демократическому решению аграрного вопроса. Отчасти же мои собст-
венные мыслительные устремления тянули меня в области культурной полити-
ки в абстрактно-утопическом направлении. Сегодня, почти через полстолетия,
я удивляюсь, что в этой области нам удалось все-таки сделать относительно не
так мало такого, чему было суждено продолжение в жизни. (Дабы не выходить
здесь из области теории, я хотел был заметить, что обе статьи - «Что такое ор-
тодоксальный марксизм?» и «Изменение функций исторического материализ-
ма» - были написаны в своей первой редакции уже в этот период. Для книги
«История и классовое сознание» они хотя и были переработаны, но никоим об-
разом не поменяли своей основной направленности).
Венская эмиграция, прежде всего, открывает собственно годы моего уче-
ния. Это относится в первую очередь к знакомству с трудами Ленина. Конечно,
это было такая учеба, которая ни на мгновение не отрешалось от революцион-
ной деятельности. Надо было прежде всего вновь оживить традицию револю-
ционного рабочего движения в Венгрии: найти такие лозунги и меры, которые
представлялись пригодными для того, чтобы сохранить и укрепить его облик
также в условиях белого террора; отбить клеветнические измышления о дикта-
туре, будь то чистых реакционеров или социал-демократов, и одновременно
приступить к марксистской самокритике пролетарской диктатуры. Наряду с
этим в Вене мы попали в поток международного революционного движения.
Венгерская эмиграция была тогда там, наверное, самой многочисленной и рас-
колотой, но никак не единственной. В качестве эмигрантов в Вене жили, непро-
должительно или длительно, товарищи из балканских стран, из Польши; к то-
му же Вена была также интернациональной пересадочной станцией, где мы
сталкивались непрерывно с немецкими, французскими, итальянскими и т.д.
коммунистами. Стало быть, не удивительно, что при подобных обстоятельст-
вах возник журнал «Коммунизм», который на некоторое время стал главным
органом ультралевых течений в III Интернационале. Наряду с австрийскими
коммунистами, венгерскими и польскими эмигрантами, которые образовали
внутренний штаб и круг постоянных сотрудников журнала, его устремлениям
симпатизировали итальянские ультралевые, как, например, Бордига, Террачи-
ни, голландские - Паннекук и Роланд Хольст, и т.п.
Дуализм тенденций моего развития, о котором уже шла речь, при подоб-
ных обстоятельствах не только достиг своей кульминации, но даже приобрел
примечательную новую - двойную, теоретическую и практическую - форму
кристаллизации. Как член внутреннего коллектива журнала «Коммунизм», я
живо принимал участие в разработке «левой» политическо-теоретической ли-
нии. Она основывалась на тогда еще весьма живучей вере, что великая револю-
ционная волна, которая в короткий срок приведет к социализму весь мир, по
крайней мере всю Европу, никоим образом не разбилась в поражении в Финлян-
дии, Венгрии и в Мюнхене. Такие события, как Капповский путч, занятие фаб-
рик в Италии, польско-советская война, даже мартовская акция, усилили в нас
это убеждение в стремительном приближении мировой революции, в скором то-
тальном преображении всего культурного мира. Безусловно, когда заходит речь
о сектантстве начала 20-х годов, не следует смешивать его с той сталинской раз-
новидностью сектантства, которая развилась благодаря сталинской практике.
Сталин стремился, прежде всего, уберечь от всякой революционной реформы
существующие властные отношения, а стало быть, его сектантство по своим це-
лям носило консервативный, по своим методам - бюрократический характер. В
основе мессианства 20-х годов, напротив, лежали мессианско-утопические це-
леполагания, а в основе его методов - резко антибюрократические тенденции.
Общим для двух этих одноименных направлений, таким образом, являет-
ся только название, внутренне же они представляют собой непримиримые про-
тивоположности. (Конечно, верно то, что уже тогда в III Интернационале про-
явились бюрократические замашки Зиновьева и его учеников. Фактом являет-
ся и то, что последние, омраченные болезнью годы Ленина были обременены
заботой о том, как можно справиться с помощью пролетарской демократии с
растущей, спонтанно происходящей бюрократизацией Советской республики.
Но и в этом, очевидно, проявляется противоположность между сегодняшним и
тогдашним сектантством. Моя статья об организационных вопросах в Венгер-
ской коммунистической партии была направлена против теории и практики
ученика Зиновьева Бела Куна).
Наш журнал задавался целью способствовать мессианскому сектантству
тем, что во всех вопросах он разрабатывал ультрарадикальные методы, что в
каждой области он провозглашал тотальный разрыв со всеми рожденными бур-
жуазным миром институтами, формами жизни и т.д. Благодаря этому надлежа-
ло получить более высокое развитие не фальсифицированному классовому со-
знанию авангарда, коммунистических партий, коммунистических молодежных
организаций. Моя полемическая статья, направленная против участия в буржу-
азных парламентах, была типичным примером этой тендешпш. Постигшая ее
судьба, - она была подвергнута ленинской критике, - сделала для меня возмож-
ным первый шаг к преодолению сектантства. Ленин указал на решающее раз-
личие, даже противоположность, между тем, что какой-то институт изжил се-
бя во всемирно-историческом смысле и должен быть заменен другим - как, на-
пример, парламент Советами, и выводом отсюда о тактическом отказе от учас-
тия в парламентах. Вывод отсюда следовал прямо противоположный. Эта кри-
тика, справедливость которой я тотчас же признал, заставила меня более диф-
ференцированно и опосредствованно связывать мои исторические перспекти-
вы с повседневной тактикой, и постольку она означает наяало поворота в моих
воззрениях, но все-таки - поворота только в рамках мировоззрения, остающе-
гося по существу все еще сектантским. Это обнаружилось год спустя, когда я
хотя и критически рассматривал отдельные тактические ошибки, сделанные в
холе мартовской акции, но, тем не менее, продолжал некритически и сектант-
ски поддерживать ее в целом.
Именно здесь наиболее резко проявляется как содержательно, так и внут-
ренне противоречивый дуализм в моих тогдашних политических, равно как и
философских, воззрениях. В то время как в международной жизни я распола-
гал возможностью свободно проявлять всю интеллектуальную страсть моего
революционного мессианства, постепенно организовывавшееся коммунисти-
ческое движение в Венгрии поставило меня перед решениями, отдаленные и
непосредственные последствия которых я по ходу дела должен был принимать
к сведению и делать основой очередных решений. В подобной ситуации я, ес-
тественно, пребывал уже во время существования Венгерской Советской рес-
публики. И необходимость ориентировать мышление не только на мессианские
перспективы привела и тогда к некоторым реалистическим шагам как в Народ-
ном комиссариате просвещения, так и в дивизии, где я осуществлял политиче-
ское руководство. Столкновение с фактами, нужда в исследовании того, что Ле-
нин назвал «ближайшим звеном в цепи», однако, стали теперь несравненно бо-
лее непосредственными и интенсивными, чем когда-либо раньше в моей преж-
ней жизни. Как раз чисто эмпирический с виду характер содержания подобных
решений возымел далеко идущие последствия для моей теоретической уста-
новки. Она должна была сообразоваться с объективными ситуациями и тенден-
циями. Стало быть, коль скоро надо было прийти к принципиальному, правиль-
но обоснованному решению, то при проработке такового никогда не следовало
ограничиваться непосредственно фактичностью. Напротив, нужно было посто-
янно стремиться к тому, чтобы открыть те, часто скрытые, опосредствования,
которые повели к подобной ситуации; и, прежде всего, - пытаться предвидеть
те ситуации, которые, по всей вероятности, проистекут из нее, определяя по-
следующую практику. То есть сама жизнь продиктовала мне духовное поведе-
ние, которое часто вступало в противоречие с моим идеалистически-утопичес-
ким, революционным мессианством.
Дилемма становилась еще более острой вследствие того, что в практиче-
ском руководстве венгерской коммунистической партии на противоположной
стороне стояли сектанты современно-бюрократической разновидности, пред-
ставленные группой ученика Зиновьева Бела Куна. Чисто теоретически я мог
бы отвергнуть его воззрения как псевдолевые, конкретно же с его предложени-
ями можно было бороться только апелляцией к в высшей степени прозаичес-
кой повседневной действительности, связываемой лишь с помощью весьма да-
леких опосредствовании с великой перспективой мировой революции. И, как
это часто бывало в моей жизни, здесь мне лично тоже посчастливилось. Во гла-
ве оппозиции к Бела Куну стоял Евгений Ландлер, человек не только высокого,
но, прежде всего, практического ума, также с большим вкусом к теоретическим
проблемам, если только они, пусть даже весьма опосредствованно, были реаль-
но связаны с революционной практикой. Это был человек, чья глубочайшая
внутренняя установка определялась его внутренней связью с жизнью масс. Его
протест против бюрократическо-авантюристических проектов Куна показался
мне убедительным уже в самый первый момент, и когда разразились фракци-
онные распри, я всегда стоял в них на его стороне. Не имея здесь возможности
коснуться даже важнейших и часто также теоретически интересных деталей
этих внутренних партийных распрей, я хотел бы только обратить внимание на
то, что методологическая раздвоенность в моем мышлении превратилась в те-
оретическо-практическую: в великих интернациональных вопросах револю-
ции я продолжал оставаться приверженцем ультралевых тенденций, в то время
как в качестве члена руководства венгерской компартии был ожесточенным
противником куновского сектантства. Особенно разительно это обнаружилось
в начале 1921 года. По венгерской линии, следуя Ландлеру, я энергично защи-
щал антисектантскую политику и одновременно по линии международной был
теоретическим приверженцем мартовской акции. Тем самым была достигнута
кульминация этой симультанности противоположных тенденций. С углублени-
ем расхождений в венгерской компартии, с началом самостоятельного движе-
ния радикально настроенных пролетарских слоев в Венгрии и на мое мышле-
ние также, естественно, оказывали все более сильное влияние проистекающие
отсюда теоретические тенденции. Впрочем, на этом этапе они еще не приобре-
ли всеобъемлющего превосходства, хотя ленинская критика сильно потрясла
мой взгляд на мартовскую акцию.
В подобное, внутренне кризисное, переходное время родилась книга «Ис-
тория и классовое сознание». Окончательный вариант ее был написан в 1922
году. В ее состав отчасти входили переработанные старые тексты. Наряду с уже
упоминавшимися статьями 1919 года, к ним относится также текст «Классовое
сознание», написанный в 1920 году. Обе статьи о Розе Люксембург, а также ста-
тья «Легальность и нелегальность» были включены в сборник без существен-
ных изменений. Стало быть, совершенно новыми были только два, правда, ре-
шающе важных исследования: «Овеществление и сознание пролетариата» и,
«Методологические заметки к вопросу об организации». (Предварительным
материалом для последней послужила опубликованная непосредственно вслед
за мартовской акцией в 1921 году статья «Организационные вопросы револю-
ционной инициативы».) Так что с литературной точки зрения «История и клас-
совое сознание» является подытоживающим завершением периода моего раз-
вития, начавшегося в последние годы войны. Правда, завершением, которое
уже содержит в себе, по крайней мере, отчасти, тенденции переходной стадии
к большей ясности, пусть даже эти тенденции тогда не смогли получить насто-
ящего развития.
Эта незавершенная борьба противоположных духовных устремлений, из
которых ни об одном нельзя говорить как о всегда победоносном или всегда
терпящем поражение, превращают и сегодня в непростое дело единую оценку
и характеристику книги. Но все-таки стоит попытаться, по крайней мере,
вкратце подчеркнуть доминирующие мотивы. При этом, прежде всего, броса-
ется в глаза то, что «История и классовое сознание», — что отнюдь не согласо-
вывалось с интенциями ее автора, - объективно защищает такую тенденцию в
рамках истории марксизма, которая хотя и выказывает очень сильные отличи-
тельные черты как в философском обосновании, так и в политических выво-
дах, но в целом тем не менее, вольно или невольно, направлена против основа-
ний онтологии марксизма. Я имею в виду тенденцию к пониманию марксизма
исключительно как учения об обществе, как социальной философии, к игнори-
рованию или отбрасыванию присущего марксизму отношения к природе. Уже
перед первой мировой войной представителями этого направления были такие,
в остальном очень по-разному ориентированные, марксисты, как Макс Адлер
и Луначарский; в наши дни с ним приходится сталкиваться - вероятно, совсем
не без влияния «Истории и классового сознания» - прежде всего в форме фран-
цузского экзистенциализма и его духовного окружения. Моя книга занимает в
этом вопросе весьма решительную позицию: природа - это общественная ка-
тегория, утверждается в книге в разных местах. Совокупная концепция сводит-
ся к тому, что философски значимым является только познание общества и жи-
вущего в нем человека. Уже имена представителей этой тенденции показыва-
ют, что речь не идет о подлинном направлении; сам я тогда знал Луначарского
только по имени, а к Максу Адлеру всегда относился отрицательно как к кан-
тианцу и социал-демократу. Несмотря на это. при более детальном рассмотре-
нии обнаруживаются определенные обшие черты. С одной стороны, оказыва-
ется, что именно материалистическое понимание природы влечет за собой дей-
ствительно радикальное размежевание между буржуазным и социалистичес-
ким мировоззрением, что уклонение от этого [проблемного] комплекса ослаб-
ляет потенциал философской мысли, например, не давая более четко очертить
марксистское понятие практики. С другой стороны, это мнимое методологиче-
ское возвышение общественных категорий оказывает неблагоприятное воздей-
ствие на их истинные познавательные функции. Скрадывается также их специ-
фически марксистское своеобразие, часто имеет место бессознательный отказ
от того, в чем они выходят за пределы буржуазного мышления.
77
В своей критике я ограничиваюсь здесь, естественно, исключительно «Ис-
торией и классовым сознанием», не будучи склонным при этом поощрять ту
точку зрения, что подобный отход от марксизма у других авторов с аналогичной
установкой было менее серьезным. В моей книге он, этот отход, тотчас же вно-
сит путаницу в решающие вопросы, оказывая обратное воздействие на понима-
ние самой политической экономии, которая здесь по логике вещей должна в ме-
тодологическом плане занимать центральное место. Хотя делается попытка про-
яснить все идеологические феномены, исходя из их экономического базиса, но
политическая экономия понимается заужено, поскольку из нее выпадает фунда-
ментальная марксистская категория - труд как посредник в обмене веществ
между обществом и природой. Это, однако, является естественным выводом из
подобной фундаментальной методологической установки. Следствие ее заклю-
чается в том, что исчезают важнейшие реальные устои марксистского мировоз-
зрения, а попытка со всей возможной радикальностью сделать конечные рево-
люционные выводы из марксизма остается без подлинного экономического
обоснования. Само собой понятно, что должна исчезнуть и онтологическая объ-
ективность природы, составляющая бытийную основу указанного обмена ве-
ществ. Но вместе с тем исчезает одновременно также то взаимодействие, кото-
рое устанавливается между трудом, рассматриваемым с подлинно материалис-
тической точки зрения, и развитием трудящегося человека. Великая идея Марк-
са, что даже «производство ради производства» есть не что иное, как «развитие
богатства человеческой природы как самоцель», - находится вне той области,
которую в состоянии охватить «История и классовое сознание». Капиталисти-
ческая эксплуатация утрачивает эту свою объективно-революционную сторону,
и непонятым остается тот факт, что «это развитие способностей рода «человек»,
хотя оно вначале совершается за счет большинства человеческих индивидов и
даже целых человеческих классов, в конце концов разрушит этот антагонизм и
совпадет с развитием каждого отдельного индивида, что, стало быть, более вы-
сокое развитие индивидуальности покупается только ценой такого историческо-
го процесса, в ходе которого индивиды приносятся в жертву»5.
Вследствие этого как изображение противоречий капитализма, так и изо-
бражение революционизации пролетариата невольно приобретают привкус до-
минирующего субъективизма. Вследствие этого налет узости и деформации
появляется также на центральном именно для этой книги понятии практики.
Также при рассмотрении этой проблемы я хотел исходить из Маркса и пытал-
ся очистить его понятия от любой позднейшей буржуазной деформации, сде-
лать их пригодными для потребностей великого революционного переворота в
условиях современности. Прежде всего, для меня было непререкаемым то, что
следует радикально преодолеть чисто созерцательный характер буржуазного
мышления. Таким образом, концепция революционной практики в этой книге
приобретает нечто прямо-таки преувеличенное, что соответствовало мессиан-
скому утопизму тогдашнего левого коммунизма, но не подлинному учению
Маркса. Понятным по условиям времени образом, в полемике с буржуазными
и оппортунистическими воззрениями в рабочем движении, которые возвеличи-
вали изолированное от практики, мнимо объективное, на деле же оторванное
от всякой практики познание, я выступал - относительно правомерно - против
завышения роли и чрезмерно высокой оценки созерцания. Марксова критика
Фейербаха еще более укрепила эту мою установку. Я только не замечал, что, не
имея в качестве базиса действительной практики труда, как ее изначальной
формы и ее модели, гипертрофированное понятие практики должно было пре-
вратиться в идеалистическую контемпляцию. Так, я хотел отграничить пра-
вильное и подлинное классовое сознание пролетариата от всякого эмпиричес-
кого «исследования общественного мнения» (это выражение, конечно, еще не
было в ходу в ту пору), придать классовому сознанию неоспоримую практиче-
скую объективность. Но тогда я сумел дойти только до формулировки о «вме-
ненном классовом сознании. Я имел в виду то, о чем пишет Ленин в работе
«Что делать?», когда говорит, что в противоположность стихийно возникающе-
му тред-юнионистскому сознанию социалистическое классовое сознание при-
вносится в рабочий класс «извне», то есть извне экономической борьбы, извне
сферы отношений между рабочими и предпринимателями6. Стало быть, то, что
у меня было предметом субъективных интенций, стало у Ленина результатом
подлинно марксистского анализа практического движения в рамках общест-
венной целостности. Но в моем изложении это стало чисто духовным резуль-
татом и значит, - чем-то существенно созерцательным. Превращение «вменен-
ного» сознания в революционную практику, если подойти к делу объективно,
оказывается здесь самым натуральным чудом.
Это превращение некоторой интенции, вполне правильной, если рассмат-
ривать ее саму по себе, в противоположность тому, что имелось в виду, проис-
текает из уже упомянутой абстрактно-идеалистической концепции самой прак-
тики. Отчетливо это обнаруживается в ходе полемики против Энгельса, опять-
таки не вполне несправедливой, который усматривает в эксперименте и про-
мышленности те типичные случаи, когда практика выступает как критерий те-
ории. С той поры для меня стало очевидной теоретическая основа неполноты
тезиса Энгельса, которая состоит в том, что область практики (без изменения
ее фундаментальной структуры) в ходе ее развития стала более обширной,
сложной, опосредствованной, чем простой труд. Вследствие этого простой акт
производства предмета, конечно, может стать основой непосредственно пра-
вильной реализации теоретического допущения и постольку выступать в каче-
стве критерия его правильности или ложности. Тем не менее, задача, которую
Энгельс ставит здесь перед непосредственной практикой, а именно, положить
конец кантовскому учению о «непостижимой вещи в себе», далеко еще не ре-
шается этим. Ибо сам труд может очень легко свестись к простой манипуляции
и - спонтанно либо сознательно - проскочить мимо решения вопроса о «вещи
в себе», проигнорировать ее целиком или частично.
История демонстрирует нам примеры практически правильных действий
на основе совершенно ложных теорий, неспособных постичь вещь в себе в
смысле Энгельса. Да и сама кантовская теория никоим образом не отрицает по-
знавательную ценность, объективность экспериментов этого рода, она просто
помещает их в царство явлений, сохраняя непознаваемость веши в себе. И се-
годняшний неопозитивизм стремится исключить из науки всякий вопрос о дей-
ствительности (о вещи в себе), вопрос о вещи в себе она отклоняет как «нена-
учный»; и это - при [одновременном] признании всех результатов технологии
и естествознания. Стало быть, чтобы практика была в состоянии выполнять ту
функцию, которую правильно требовал от нее Энгельс, она должна, оставаясь
практикой, становиться все более всеобъемлющим праксисом, возвышаться
над этой непосредственностью.
Мои тогдашние сомнения по отношению к энгельсовскому решению про-
блемы не были, таким образом, безосновательными. Но тем более неверной
была, между тем, моя аргументация. Совершенно неправильным было утверж-
дение, будто эксперимент является чистейшей воды созерцательным образом
действий. Мое собственное описание опровергает доводы в пользу этого ут-
верждения. Ибо искусственное создание некоторой ситуации, в которой подле-
жащие изучению силы природы могут действовать «свободно», без задержек и
помех со стороны объективного мира, без ошибок в наблюдении со стороны
субъекта, - это и есть телеологическое полагание, каковым является и сам труд;
конечно, это - телеологическое полагание особого рода, но все-таки по сути
своей это - настоящая практика. Столь же неправильно было отрицать, что ин-
дустрия является практикой и считать, что в диалектико-историческом смысле
она является лишь объектом, а не субъектом естественноисторических законов
общества. То, что - отчасти, весьма отчасти - правильно в этом утверждении,
относится только к экономической целостности капиталистического производ-
ства. Этому, однако, никоим образом не противоречит то обстоятельство, что
каждый отдельный акт промышленного производства является не только син-
тезом телеологических актов труда, но одновременно именно в этом синтезе
представляет собой телеологический, - стало быть, практический, - акт. По-
добные философские искривления являются платой за то, что «История и клас-
совое сознание» избирает своим исходным пунктом в анализе экономических
феноменов не труд, а единственно лишь сложную структуру развитой товарной
экономики. Это с самого начала делает бесперспективным философское вос-
хождение к таким решающим вопросам, как отношение теории к практике,
субъекта к объекту.
В этих и подобным им в высшей степени проблематичных исходных
пунктах проявляется влияние гегелевского наследия, которое не было последо-
вательно материалистически переработано и тем самым снято в двойном смыс-
ле понятия «снятие». Я останавливаюсь опять-таки на центральной, принципи-
альной проблеме. Конечно, большой заслугой «Истории и классового созна-
ния» было то, что она вновь отвела категории тотальности, которую социал-де-
мократический оппортунизм с его «научностью» совершенно предал забве-
нию, то методологически центральное место, которое она всегда занимала в
произведениях Маркса. Я не знал тогда, что для Ленина были характерны ана-
логичные тенденции (его «Философские тетради» были опубликованы через 9
лет после появления «Истории и классового сознания»). Но в то время как Ле-
нин и в этом вопросе также действительно обновлял Марксов метод, я вновь
пришел к гегелевским преувеличениям, утверждая методологически централь-
ное место тотальности в противоположность тезису о первичности экономики:
«Не господство экономических мотивов в объяснении истории решающим об-
разом отличает марксизм от буржуазной науки, а точка зрения тотальности».
Методологическая парадоксальность этого утверждения еше более усиливает-
ся тем, что в [понятии] тотальности усматривается категориальный носитель
революционного принципа в науке: «Господство категории тотальности есть
носитель революционного принципа в науке»7.
Несомненно, подобные методологические парадоксы сыграли в воздейст-
вии «Истории и классового сознания» немаловажную и во многих отношениях
даже прогрессивную роль. Ибо, с одной стороны, опора на гегелевскую диа-
лектику означала мощный удар по ревизионистской традиции; ведь уже Берн-
штейн хотел под предлогом заботы о «научности» удалить из марксизма в пер-
вую очередь все то, что напоминало о гегелевской диалектике. А его теорети-
ческие противники, прежде всего Каутский, были как нельзя более далеки от
мысли о защите этой традиции. Первейшим долгом тех, кто хотел осуществить
революционный возврат к марксизму, стало быть, явилось обновление гегелев-
ских традиций марксизма. «История и классовое сознание» знаменует собой,
наверное, самую радикальную тогда попытку вновь сделать актуальной рево-
люционность марксизма путем возрождения и дальнейшего развития гегелев-
ской диалектики и ее метода. Этот замысел стал еще более злободневным
вследствие того, что в то же самое время в буржуазной философии все больше
усиливались течения, пытавшиеся возродить Гегеля. Безусловно, они, с одной
стороны, никогда не совершали вместе с Гегелем философский разрыв с Кан-
том; а с другой стороны, они под воздействием Дильтея ориентировались на
возведение теоретических мостов между гегелевской диалектикой и современ-
ным иррационализмом. Через некоторое время после появления «Истории и
классового сознания» Кронер охарактеризовал Гегеля как величайшего ирра-
ционалиста всех времен, а Левит позже изобразил Маркса и Кьеркегора как па-
раллельные явления, рожденные распадом гегельянства. На контрастном фоне
всех этих течений обнаруживается, насколько актуальной была постановка во-
проса, свойственного «Истории и классовому сознанию». С позиций идеоло-
гии радикального рабочего движения она была актуальной также потому, что в
ней на задний план была отодвинута посредническая роль Фейербаха между
Гегелем и Марксом, которая весьма переоценивалась Плехановым и другими.
Лишь несколько позже, предвосхищая на годы публикацию ленинских фило-
софских штудий, я открыто высказал в статье о Мозесе Гессе идею о том, что
Маркс непосредственно опирался на Гегеля; но содержательно эта позиция уже
лежит в основе многих рассуждений в «Истории и классовом сознании».

При таком, по необходимости суммарном, рассмотрении невозможно под-
вергнуть конкретной критике отдельные тезисы книги, а именно показать, где
интерпретация Гегеля открывала в ней новые перспективы, а где моя книга ис-
казила суть дела. Сегодняшний читатель, если он способен к критике, конечно,
найдет некоторые примеры обоих типов. Но для тогдашнего воздействия, а так-
же для возможной актуальности книги в условиях современности решающее
значение, выходящее за рамки всех отдельных тезисов, имеет одна проблема:
проблема отчуждения, которая здесь впервые со времен Маркса трактовалась
как центральный вопрос революционной критики капитализма, чьи теоретико-
исторические, равно как и методологические корни возводились к гегелевской
диалектике. Естественно, проблема носилась в воздухе. Несколько лет спустя,
благодаря «Бытию и времени» Хайдеггера, она оказалась в фокусе философских
дискуссий и не утратила этого места еще и сегодня, чем существенным образом
способствовала влиянию Сартра, его учеников и оппонентов. Здесь можно оста-
вить без внимания филологический вопрос, который поставил, прежде всего, Л.
Гольдман, который усмотрел в хайдеггеровском труде отдельные полемические
реплики по адресу моей, правда, оставшейся не названной книги. Сегодня впол-
не достаточно констатации, что проблема носилась в воздухе. В особенности
потому, что здесь невозможно более детально рассмотреть существующие осно-
вы такого положения вещей, дабы прояснить причины продолжающегося взаи-
мопереплетения, смешения марксистских и экзистенциалистских мыслитель-
ных мотивов, в особенности во Франции, непосредственно после окончания
второй мировой войны. При этом не вызывают большого интереса приоритеты,
«влияния» и т.д. Но важным остается то, что отчуждение человека было равным
образом познано и признано как центральная проблема эпохи, в которой мы жи-
вем, и буржуазными, и пролетарскими, и стоящими на правых социально-поли-
тических позициях, и левыми мыслителями. Так что «История и классовое со-
знание» оказала глубокое воздействие на круги молодой интеллигенции; я знаю
целый ряд хороших коммунистов, которые были обретены коммунистическим
движением именно благодаря этой книге. Несомненно, новая постановка этой
Гегелево-Марксовой проблемы коммунистами способствовала тому, что моя
книга оказала воздействие далеко за пределами партии.
Что касается трактовки самой проблемы, сегодня не слишком трудно за-
метить, что она была выдержана в чисто гегелевском духе. Прежде всего, надо
подчеркнуть, что ее конечное философское основание составляет реализую-
щий себя в историческом процессе тождественный субъект-объект. Конечно,
его возникновение у самого Гегеля имеет логическо-философский характер: с
достижением высшей ступени абсолютного духа в философии, которое сопро-
вождается отрешением от овнешнения, возвратом самосознания к себе самому,
осуществляет себя тождественный субъект-объект. Напротив, в «Истории и
классовом сознании» этот процесс должен быть общественно-историческим, а
его кульминация состоит в том, что пролетариат, оставаясь тождественным
субъектом-объектом истории, осуществляет в своем классовом сознании эту
82
ступень. Кажется, будто тем самым Гегель фактически «поставлен» [с головы]
на ноги; кажется, будто логическо-метафизическая конструкция «Феноменоло-
гии духа» обрела онтологически подлинное осуществление в бытии и созна-
нии пролетариата, будто философия в свою очередь обосновывает историчес-
кую миссию пролетариата, заключающуюся в создании путем революции бес-
классового общества и завершении предыстории человечества. Но является ли
тождественный субъект-объект на самом деле чем-то большим, нежели чисто
метафизической конструкцией?
Создается ли сколь угодно адекватным самопознанием, даже если оно
становится базисом адекватного познания общественного мира, - то есть даже
при наличии сколь угодно завершенного самосознания, -тождественный субъ-
ект-объект? Надо только корректно поставить этот вопрос, чтобы дать на него
отрицательный ответ. Ибо содержание познания можно вновь соотнести с по-
знающим субъектом, - познавательная активность тем самым еще не утрачива-
ет своего овнешиенного характера. Гегель, и как раз в «Феноменологии духа»,
с полным правом отверг мистически-иррациональное осуществление тождест-
венного субъекта-объекта, «интеллектуальное созерцание» Шеллинга, и потре-
бовал философски-рационального решения проблемы. Присущее ему здоровое
реалистическое чутье побудило его оставить это требование только требовани-
ем; созданная им конструкция мира, в самом общем ее виде, хотя и увенчива-
ется перспективой выполнения этого требования, но Гегель нигде в своей сис-
теме не показывает, как этого можно достичь. Стало быть, понятие пролетари-
ата как тождественного субъекта-объекта действительной истории человечест-
ва не может достичь своего материалистического осуществления, преодолева-
ющего мыслительные конструкции идеализма, но является скорее попыткой
перегегельянствовать самого Гегеля. Это понятие является такой конструкци-
ей, которая своим смелым мыслительным возвышением над всякой действи-
тельностью объективно превосходит то, с чем мы имеем дело у мастера.
Эта осторожность Гегеля имеет своим идейным базисом экстравагантность
его фундаментальной концепции. Ибо у Гегеля проблема отчуждения в первый
раз предстает как основной вопрос положения человека в мире, его отношения к
миру. Но у Гегеля отчуждение, обозначаемое термином «овнешнение», является
одновременно полаганием всякой предметности. Поэтому додуманное до конца
отчуждение тождественно с полаганием предметности. Тождественный субъект-
объект должен поэтому, снимая отчуждение, одновременно снимать также пред-
метность. Но поскольку предметы вообще существуют у Гегеля лишь как овнеш-
ненное самосознание, их обращение в достояние субъекта означало бы конец
предметной действительности, то есть вообще всякой действительности.
«История и классовое сознание» следует Гегелю постольку, поскольку в
этой книге отчуждение тоже уравнивается с опредмечиванием (если использо-
вать терминологию «Экономическо-философских рукописей 1844 года» Марк-
са). Это фундаментальное и грубое заблуждение, безусловно, во многом спо-
собствовало успеху «Истории и классового сознания». Мыслительное разобла-
чение отчуждения, как уже было показано, тогда носилось в воздухе; очень ско-
ро оно стало центральным вопросом той критики культуры, объектом изучения
которой стало положение человека в условиях современного капитализма.
Буржуазно-философская критика культуры - достаточно вспомнить о
Хайдеггере - была весьма склонна к тому, чтобы сублимировать обществен-
ную критику в чисто философскую, превратить по сути своей общественное
отчуждение в вечное «условие человеческого существования», если употре-
бить возникший позже термин. Легко уяснить, что этот способ изложения, ха-
рактерный для «Истории и классового сознания», отвечал таким установкам,
пусть даже автор следовал в этой книге другим, прямо противоположным иде-
ям. Хотя отчуждение, отождествленное с опредмечиванием, рассматривалось
как общественная категория (социализм как раз и должен ликвидировать от-
чуждение), однако неустранимость его существования в классовых обществах
и, прежде всего, его философское обоснование сближали, тем не менее, это по-
нятие с понятием «условие человеческого существования».
Это является следствием вновь и вновь акцентируемого в книге ложного
отождествления противоположных категорий. Ведь опредмечивание на самом
деле есть неустранимый способ проявления общественной жизни людей. А ес-
ли принять во внимание, что всякая объективация в процессе практики, и преж-
де всего сам труд, является опредмечиванием, что всякий человеческий способ
выражения, как то язык, человеческие мысли и чувства, опредмечиваются и т.д,
то становится очевидным: мы здесь имеем перед собой общечеловеческую фор-
му общения между людьми. Как таковая, эта форма опредмечивания, конечно,
является нейтральной в ценностном плане: правильное в той же мере представ-
ляет собой опредмечивание, как и ложное, освобождение, - как и порабощение.
Лишь когда опредмеченные формы выполняют в обществе такие функции, ко-
торые порождают противоречие между сущностью человека и его бытием, ко-
торые посредством общественного бытия угнетают, искажают, уродуют челове-
ческую сущность и т.д., тогда возникают объективные общественные отноше-
ния отчуждения и, в качестве его необходимого следствия, все субъективные
признаки внутреннего отчуждения. Этот дуализм не был распознан в «Истории
и классовом сознании». Отсюда проистекают сложность и перекос в фундамен-
тальной философско-исторической концепции книги. (Что феномен овеществ-
ления, чрезвычайно родственный феномену отчуждения, но ни социально, ни
категориально не тождественный с ними, тоже употреблялся в книге в качестве
синонима отчуждения, - это следует заметить только мимоходом).
Эта критика основных категорий не может быть исчерпывающей. Но да-
же при неукоснительном ограничении центральными вопросами следует хотя
бы вкратце упомянуть отрицание аспекта отражения в познании (характерное
для «Истории и классового сознания»]. Оно имеет два источника. Первым бы-
ло глубокое отвращение к механическому фатализму, который обыкновенно
шел рука об руку с механическим материализмом, и против которого страстно
протестовал мой тогдашний мессианский утопизм, протестовало доминирова-
84
ние практики в моем мышлении, каковой протест опять-таки не был совершен-
но не обоснованным. Второй мотив проистекал из осознания истоков и укоре-
ненности практики в труде. Самый примитивный труд, уже простой отбор кам-
ней первобытным человеком, предполагает правильное отражение действи-
тельности, с которой он непосредственно соприкасается. Ни одно телеологиче-
ское полагание невозможно успешно осуществить без какого-то, пусть даже
самого примитивного, непосредственного отображения действительности, ко-
торая этим полаганием практически подразумевается. Практика может быть
выполнением и критерием теории лишь потому, что в основе всякой практики
онтологически, в реальном качестве предпосылки лежит отображение действи-
тельности, рассматриваемое как правильное отображение. Здесь неуместно
было бы останавливаться на деталях возникшей при этом полемики, на право-
мерности отрицания фотографического характера отражения, которое ему при-
писывается расхожими теориями отражения.
Как мне кажется, я не противоречил себе тем, что говорил здесь исключи-
тельно о негативных сторонах «Истории и классового сознания», считая, тем не
менее, что в свое время, в своем роде эта книга совсем не была незначительным
произведением. Уже тот факт, что все перечисленные здесь ошибки имели своим
источником не столько частные особенности автора, сколько крупные, хотя не-
редко содержательно ложные тенденции того периода времени, придает книге в
известный мере репрезентативный характер. Могучий, всемирно-исторический
переход стремился тогда выразить себя теоретически. Пусть даже изложенная
тут теория выразила не объективную сущность великого кризиса, а только ти-
пичную позицию в отношении его фундаментальных проблем, и в этом случае
исторически она могла возыметь определенное значение. Так и произошло, как
мне сегодня представляется, с «Историей и классовым сознанием».
При этом вышеизложенное никоим образом не подразумевает, что все без
исключения мысли, выраженные в этой книге, являются ложными. Конечно,
дело обстоит не так. Уже вводные замечания к первой статье дают такое опре-
деление марксистской ортодоксии, которое, по моему сегодняшнему убежде-
нию, не только является объективно правильным, но даже и сейчас, на пороге
ренессанса марксизма, может иметь серьезное значение. Я имею в виду следу-
ющее рассуждение: «Допустим (хотя это не так), что новейшими исследовани-
ями была бы неопровержимо показана содержательная неправильность всех
отдельных тезисов Маркса. Всякий серьезный «ортодоксальный» марксист мог
бы безоговорочно признать эти новые результаты, отвергнуть все тезисы Марк-
са по отдельности, ни на минуту не отказываясь от своей марксистской орто-
доксии. Ортодоксальный марксизм, стало быть, означает не некритическое
признание Марксовых исследований, не «веру» в тот или иной тезис, не истол-
кование «священной» книги. Ортодоксия в вопросах марксизма, напротив, от-
носится исключительно к методу. Это - научное убеждение, что диалектичес-
ким материализмом был найден правильный метод исследования, что этот ме-
тод можно разрабатывать, продолжать и углублять лишь в духе его основопо-
ложников. Что все попытки преодолеть или «улучшить» его вели и должны би-'
ли приводить лишь к его опошлению, к тривиальности, к эклектике)»8. л j
Не испытывая ощущения крайней нескромности, я полагаю, что в книге
можно найти еще немало столь же верных мыслей. Упомяну лишь о включении
произведений молодого Маркса в совокупную картину его мировоззрения, в то
время как тогдашние марксисты, в общем, склонны были видеть в них лишь
исторические документы его личного развития. Десятилетиями позже это от-
ношение было перевернуто таким образом, что молодой Маркс всячески изоб-
ражался подлинным философом, а его зрелые произведения серьезно недооце-
нивались. В этом «История и классовое сознание» не повинна, ибо в ней Марк-
сово мировоззрение - правильно или неправильно - неизменно рассматривает-
ся как по сути своей единое.
Не следует отрицать также и того, что в ряде мест содержатся подходы к
изложению диалектических категорий в их действительной бытийной объек-
тивности и движении, и тем самым прокладывается путь, ведущий к подлин-
ной марксистской онтологии общественного бытия. К примеру, категория опо-
средствования определяется так: «Категория опосредствования как методоло-
гический рычаг для преодоления голой непосредственности эмпирии не явля-
ется, стало быть, чем-то привносимым в предметы извне (субъективно), не яв-
ляется ценностным суждением, или долженствованием, противостоящим их
бытию, но представляет собой раскрытие самой их подлинной, объективной,
предметной структуры»'. Или, в тесной связи с этими мыслями, - разъяснение
взаимосвязи между генезисом и историей: «Возможность того, что генезис и
история совпадают или, точнее сказать, составляют моменты одного и того же
процесса, возможно лишь потому, что, с одной стороны, все категории, в кото-
рых выстраивается человеческое существование, выступают как определения
самого этого существования (а не только его постижимости); с другой сторо-
ны, потому, что их последовательность, их взаимосвязь и их соединение про-
являются как моменты самого исторического процесса, как структурная харак-
теристика современности. Последовательность и внутренняя взаимосвязь ка-
тегорий, следовательно, и не образуют чисто логического ряда, и не упорядо-
чиваются сообразно чисто исторической фактичности»10. Этот ход мысли ло-
гически завершается шггатой из знаменитого методологического рассуждения
Маркса 50-х годов. Фрагменты, для которых свойственно подобное предвосхи-
щение подлинно диалектико-марксистского истолкования и обновления Марк-
са, являются нередкими [в книге].
И если я здесь все-таки сконцентрировался на критике ошибочного, то это
имеет существенные практические причины. Фактом является то, что «Исто-
рия и классовое сознание» оказывала на многих читателей сильное впечатле-
ние и оказывает его еше и сегодня. Коль скоро при этом действенными являют-
ся правильные ходы мысли, все в порядке, а мое отношение к ним как автора
является совершенно неважным и неинтересным. К сожалению, мне известно,
что в силу причин исторического порядка и в силу формируемой ими теорети-
ческой установки к самым действенным и влиятельным моментам в книге при-
надлежит то, что я рассматриваю сегодня как теоретически ложное. Поэтому я
считаю себя обязанным при переиздании моей работы более чем через 40 лет
сказать свое слово, прежде всего, об этих негативных ее тенденциях и предо-
стеречь ее читателей от ложных решений, которых тогда, наверное, было труд-
но избежать. А ныне дело уже далеко не обстоит именно так.
Я уже указал на то, что «История и классовое сознание» в определенном
смысле была резюме и завершением периода моего развития, начавшегося в
1918-1919 годах. Последующие годы делали это все более очевидным. Прежде
всего, все больше утрачивал реальную (и даже только кажущуюся реальной)
почву мессианский утопизм этого периода. В 1924 году умер Ленин. И партий-
ные битвы после его смерти все сильнее сосредоточивались на вопросе о воз-
можности построения социализма в одной стране. Конечно, сам Ленин задолго
до этого говорил о такой теоретической, абстрактной возможности. Но казавша-
яся близкой перспектива мировой революции оттеняла тогда ее чисто теорети-
ческий, абстрактный характер. То, что теперь дискуссия шла, напротив, о реаль-
ной, конкретной возможности, свидетельствовало, что в эти годы едва ли мож-
но было дальше всерьез рассчитывать на близкую перспективу мировой револю-
ции. (На какое-то время она вновь обрисовалась только вследствие экономичес-
кого кризиса 1929 года). В дополнение к этому III Интернационал после 1924 го-
да с полным правом определил состояние капиталистического мира как «отно-
сительную стабилизацию». Эти факты означали также для меня необходимость
теоретической переориентации. Весьма отчетливо начало решающего измене-
ния [в моих взглядах] показало то, что в дискуссиях в РКП (б) я стоял на сторо-
не Сталина, на позиции признания возможности социализма в одной стране.
Однако непосредственно это изменение существенным образом определя-
лось, прежде всего, опытом партийной работы, накопленным в рядах Венгерской
коммунистической партии. Свои плоды стали приносить правильная линия
ландлеровской фракции. Строго нелегально работающая партия приобретала все
большее влияние на левое крыло социал-демократии, так что в 1924-1925 гг. ста-
ли возможными раскол [социал-демократической] партии, основание радикаль-
ной, но сориентированной на легальность рабочей партии. Эта партия, нелегаль-
но руководимая коммунистами, поставила перед собой в качестве стратегичес-
кой задачи установление демократии в Венгрии, увенчивающейся требованием
республики, в то время как собственно нелегальная коммунистическая партия
придерживалась старого стратегического лозунга о диктатуре пролетариата. Тог-
да я был тактически согласен с этим решением, но только во мне зародился и все
больше усиливался целый комплекс мучительных, не разрешенных проблем, ка-
сающихся теоретической оправданности сложившегося положения.
Уже эти ходы мысли начали подрывать духовные основания периода [мо-
его развития] между 1917 и 1924 годами. Наряду с этим ставшее столь очевид-
ным замедление темпа развития мировой революции неизбежно подталкивало
в направлении кооперирования всех до известной степени левых обшествен-
ных элементов в борьбе против поднимающейся и усиливающейся реакции. Для
нелегальной и леворадикальной рабочей партии в условиях режима Хорти в
Венгрии это было чем-то само собой разумеющимся. Но и международное дви-
жение тоже выказывало тенденции, указывающие в этом направлении. Уже в
1922 году состоялся марш на Рим, а в последующие годы в Германии произошло
усиление национал-социализма, росла сплоченность всех реакционных сил. По-
этому нужно было ставить на повестку дня проблемы единого фронта и народ-
ного фронта, а также продумывать их теоретически, равно как стратегически и
тактически. При этом в редких случаях можно было ожидать каких-то ориенти-
ровок от Ш Интернационала, который все сильнее подпадал под влияние ста-
линской тактики. Эта тактика колебалась то влево, то вправо. Сталин в высшей
степени роковым образом умножил эту теоретическую неуверенность, назвав в
1928 году социал-демократов «близнецами» фашистов. Этим была захлопнута
дверь перед любым единым фронтом левых сил. Хотя в центральном для Совет-
ской России вопросе я стоял на стороне Сталина, я считал глубоко отталкиваю-
щей эту его позицию. Тем в меньшей степени она тормозила мой постепенный
отход от ультралевых тенденций первых революционных лет, к тому же боль-
шинство левых группировок в европейских компартиях исповедовали троцкизм,
в отношении которого я всегда занимал отрицательную позицию. Конечно, если
взять Германию, политическая жизнь которой меня занимала более всего, то, вы-
ступая против Рут Фишер и Маслова, я никоим образом не доложен был обяза-
тельно испытывать симпатии к Брандлеру и Тальгеймеру. Я стремился тогда к
самоуяснению, к достижению политического самопонимания относительно
«подлинно» левой программы, которая мопиа бы противопоставить этим проти-
воположностям, выявившимся, например, в Германии, нечто третье. Мечта о та-
ком теоретически-политическом разрешении противоречий переходного време-
ни осталась, однако, только мечтой. Мне так и не удалось найти удовлетворяю-
щее даже только меня самого решение, и в этот период я совсем не выступал как
практик и теоретик перед международной общественностью.
По-иному складывалась ситуация в рабочем движении в Венгрии. Ланд-
лер умер в 1928 году, а в 1929 году партия готовила свой второй съезд. На ме-
ня была возложена задача написать проект политических тезисов съезда. Это
поставило меня лицом к лицу с моей старой проблемой в венгерском вопросе:
может ли партия одновременно ставить перед собой две различные стратегиче-
ские цели (легальную - республика, нелегальную - республика Советов)? Или,
если взглянуть на проблему с другой стороны: может ли партийная позиция в
отношении государственной формы диктоваться по своему содержанию чисто
тактической целесообразностью (то есть можно ли расценивать перспективу
подпольного коммунистического движения как истинное целеполагание, а пер-
спективу легальной партии - как чисто тактическую меру)? Детальный анализ
социально-экономического положения в Венгрии все больше убеждал меня в
том, что Ландлер, выдвинув в свое время стратегический лозунг республики,
инстинктивно затронул центральный вопрос правильной революционной пер-
спективы для Венгрии: даже в случае столь глубокого кризиса, какой пережи-
вал режим Хорти, кризиса, который создает объективные условия основопола-
гающего переворота, для Венгрии невозможен прямой переход к республике
Советов. Легальный лозунг республики следует, поэтому, конкретизировать в
духе Ленина, ориентируясь на то, что он назвал в 1905 году демократической
диктатурой рабочих и крестьян. Для большинства сегодня трудно понять, на-
сколько парадоксальным казался тогда этот лозунг. Хотя VI конгресс Комин-
терна упомянул эту возможность как возможность, общепринятым было мне-
ние, что поскольку в Венгрии в 1919 году уже су шествовала Советская респуб-
лика, шаг назад является исторически невозможным.
Неуместно было бы останавливаться здесь на этих расхождениях мнений.
Тем более неуместно, что текст этих тезисов, каким бы революционизирую-
щим ни было их воздействие на все мое дальнейшее развитие, едва ли может
сегодня рассматриваться как все еще теоретически важный документ. Мое из-
ложение для этого не являлось и не является ни достаточно принципиальным,
ни достаточно конкретным, что отчасти было обусловлено также и тем, что я
ослабил очень многие детали, рассматривал их чересчур общо, дабы сделать
приемлемым главное содержание [проекта политических тезисов]. Но и при
всем этом в Венгерской коммунистической партии разразился великий скан-
дал. Группа Куна усмотрела в тезисах чистейший оппортунизм. Их поддержка
моей собственной фракцией была довольно прохладной. Когда я узнал из до-
стоверного источника, что Бела Кун подготавливает мое исключение из партии,
как «ликвидатора», я отказался от дальнейшей борьбы, зная о влиятельности
Куна в Коминтерне, и опубликовал «самокритику». Хотя я и был уже тогда
крепко убежден в правильности моей точки зрения, но знал также, например,
по судьбе Карла Корша, что тогда исключение из партии означало невозмож-
ность активного участия в борьбе против поднимающегося фашизма. Как
«входной билет», обеспечивающий допуск к такой деятельности, я и написал
эту «самокритику», поскольку при создавшихся обстоятельствах уже более не
хотел и не мог работать в венгерском рабочем движении.
О том, насколько не всерьез относился я к этой самокритике, свидетель-
ствует факт, что поворот в фундаментальной установке, который лежал в осно-
ве тезисов (правда, не получая в них сколько-нибудь адекватного выражения),
с этой поры определил руководящую нить моей дальнейшей теоретической,
равно как и практической деятельности. Само собой понятно, что даже самый
сжатый очерк этого процесса уже больше не вмещается в рамки данных размы-
шлений. Лишь в качестве документального подтверждения того, что здесь речь
идет не о субъективной фантазии автора, но об объективных фактах, я приведу
некоторые относящиеся к «Тезисам Блюма»11 замечания Йожефа Реваи (1950-
го года), где он, как ведущий идеолог партии, изображает мои тогдашние лите-
ратурные воззрения как прямые следствия «Тезисов Блюма»: «Кто знаком с ис-
торией венгерского коммунистического движения, тот знает, что литературные
воззрения, отстаивавшиеся товарищем Лукачем в 1945-1949 годах, находятся
во взаимосвязи с его гораздо более ранними политическими воззрениями, ко-
торые он отстаивал в конце 20-х голов применительно к политическому разви-
тию в Венгрии и стратегии коммунистической партии»12.
Этот вопрос имеет еще и другой, более важный для меня аспект, благода-
ря которому происшедший здесь поворот приобретает совершенно четкий об-
лик. Читателю этих работ станет ясно, что к решению активно примкнуть к
коммунистическому движению меня весьма существенным образом побудили
также этические мотивы. Когда я делал этот шаг, я не догадывался, что на це-
лое десятилетие превращаюсь тем самым в политика. Так распорядились об-
стоятельства. Когда в феврале 1919 года был арестован Центральный Комитет
партии, я опять-таки посчитал своим долгом принять предложенное мне место
в созданном взамен его полуподпольном временном ЦК. Дальше драматичес-
кой чередой последовали Народный комиссариат просвещения в Венгерской
Советской Республике и политический народный комиссариат в Красной Ар-
мии, подпольная работа в Будапеште, фракционные битвы в Вене и т.д. И толь-
ко теперь передо мной вновь выросла реальная альтернатива. В результате мо-
ей внутренней приватной самокритики созрело решение: коль скоро моя право-
та была настолько очевидной, насколько это имело место, и коль скоро, тем не
менее, я вынужден был потерпеть столь оглушительное поражение, то, стало
быть, весьма проблематичными являются мои практическо-политические спо-
собности. Поэтому я способен был отселе со спокойной совестью отказаться от
политической карьеры и вновь сконцентрироваться на теоретической деятель-
ности. Я никогда не раскаивался в этом решении. (Этому отнюдь не противоре-
чит, что в 19S6 году я вынужден был принять пост министра. Соглашаясь на это,
я заявил, что делаю это лишь на переходный период, на время обострения кри-
зиса; как только последует консолидация, я немедленно уйду в отставку).
В анализе моей теоретической деятельности в более узком смысле после
выхода в свет «Истории и классового сознания» я перепрыгнул через полдесят-
ка лет и только сейчас могу несколько более обстоятельно остановиться на
произведениях этого периода. Нарушение хронологии является правомерным
потому, что теоретическое содержание «тезисов Блюма» составляло тайный
terminus ad quem моего развития, о чем я, естественно, не подозревал даже в са-
мой отдаленной мере. И только тогда, когда я начал применительно к конкрет-
ному и важному вопросу, в котором сходились самые различные проблемы и
определения, преодолевать комплекс внутренне противоречивого дуализма, с
конца войны характеризовавшего мое мышление, - только тогда можно было
считать закончившимися годы моего учения марксизму. Теперь следует очер-
тить это развитие, завершением которого как раз и являются «тезисы Блюма»,
основываясь на моей тогдашней теоретической продукции. Мне кажется, что
зафиксированная с самого начала ясность относительно того, куда вел этот
путь, облегчает задачи такого изложения, а особенности, если принять во вни-
мание то, что в это время я концентрировал свою энергию, прежде всего, на
практических задачах венгерского коммунистического движения, и что моя те-
оретическая продукция состояла преимущественно из работ, написанных по
случайным поводам.
Уже первая и самая большая по объему из этих работ - попытка нарисо-
вать интеллектуальный портрет Ленина - является, в буквальном смысле сло-
ва, случайной работой. Сразу после кончины Ленина мой издатель предложил
мне написать короткую монографию о нем; я последовал этому предложению
и закончил это небольшое произведение за немногие недели. Оно знаменует
собой шаг вперед в сравнении с «Историей и классовым сознанием» постоль-
ку, поскольку концентрация внимания на великой модели помогла мне постичь
понятие практики более ясно, в более истинной, онтологичной, диалектичес-
кой взаимосвязи с теорией. Естественно, перспектива мировой революции ви-
делась здесь с позиций 20-х годов, однако отчасти благодаря опыту, накоплен-
ному за прошедшие короткие промежутки времени, отчасти благодаря концен-
трации на духовной личности Ленина, ярко выраженные сектантские черты,
присущие «Истории и классовому сознанию», стали несколько приглушаться и
заменяться чертами, более близкими действительности. В послесловии, кото-
рое я недавно написал для отдельного переиздания этого небольшого исследо-
вания13, я пытался более подробно, чем в нем самом, выявить в его фундамен-
тальной установке то, что я все еще считаю здоровым и актуальным. Главное
при этом состоит, прежде всего, в том, чтобы понять Ленина не как простого,
теоретического продолжателя Маркса и Энгельса, не как гениально прагмати-
ческого «реального политика», а в его истинном духовном своеобразии. Пре-
дельно лаконично этот образ Ленина можно очертить так: основой его теоре-
тической мощи является то, что каждую категорию, - сколь бы абстрактно-фи-
лософской она ни была, - он рассматривает с точки зрения ее действия в рам-
ках человеческой практики, и что одновременно при анализе всякой деятельно-
сти, который у него всегда основывается на конкретном анализе данной кон-
кретной ситуации, он ставит этот аналш в органическую и диалектическую
связь с принципами марксизма. Таким образом, в строгом смысле слова, Ленин
не является ни теоретиком, ни практиком, он является глубоким мыслителем
практики, страстным поборником перевода теории в практику; он является че-
ловеком, чей проницательный взгляд всегда направлен на те точки перегиба,
где теория переходит в практику, практика в теорию. Тот факт, что духовные
рамки моего старого исследования, несущие на себе отпечаток исторического
времени, когда развертывалась эта диалектика, все еще характеризуются ти-
пичными чертами 20-х годов, - этот факт, правда, смещает кое-что в интеллек-
туальной физиономии Ленина, который особенно в последние годы своей жиз-
ни гораздо дальше шел в критике современности, чем данный его биограф. Но
все-таки мой портрет по существу правильно передает ее, современности,
главные черты, ибо теоретический и практический жизненный труд Ленина
был также объективно и неразрывно связан с подготовкой революции 1917 го-
да и ее неизбежными последствиями. Тот отсвет, который бросает на мой пор-
трет менталитет 20-х годов, как мне кажется сегодня, придает некий не совсем
идентичный, но все-таки и не полностью чужеродный нюанс попытке адекват-
но понять специфическую особенность этой великой личности.
Все остальное, что я писал в последующие годы, является лишь работой
по случайным поводам, не только внешне (по большей часта это рецензии на
книги), но также внутренне, так как я в поисках новой ориентации стихийно
пытался прояснить свой собственный путь в будущее посредством отграниче-
ния от чуждых воззрений. По содержанию самой важной из этих работ, навер-
ное, является рецензия на книгу Бухарина (для сегодняшнего читателя умест-
но заметить мимоходом, что в 1925 году, когда она была опубликована, Буха-
рин, наряду со Сталиным, был важнейшей фигурой руководящей группы в
ВКП(б); разрыв между ними состоялся лишь через три года). Самая позитив-
ная черта этой рецензии - конкретизация моих собственных взглядов в облас-
ти экономики; она проявляется прежде всего в полемике против широко рас-
пространенного мнения, столь же свойственного коммунистическому вульгар-
ному материализму, сколь и буржуазному позитивизму, будто в технике следу-
ет видеть объективно-побудительный и решающий принцип развития произво-
дительных сил. Очевидно, что тем самым утверждается исторический фата-
лизм, исключаются [из философского поля зрения] человек и общественная
практика, насаждается представление о том, что техника действует как обще-
ственная «природная сила», как «естественная закономерность».
Моя критика не только ведется здесь на исторически более конкретном
уровне, чем это в большинстве случаев имеет место в «Истории и классовом
сознании». Также самому механическому фатализму не просто противопостав-
ляются волюнтаристические идеологические контраргументы. Напротив,
предпринимается попытка трактовать сами экономические силы как ведущий
в общественном плане и, стало быть, определяющий саму технику момент.
Аналогичная установка присуща небольшой рецензии на книгу Виттфогеля.
Теоретическая ущербность обеих работ в том, что механистический вульгар-
ный материализм и позитивизм недифференцированно рассматриваются в них
как единое направление, и даже создается впечатление, что первый многими
способами поглощается последним.
Более важными являются рецензии на новые издания писем Лассаля и
произведений Мозеса Гесса, которым присуща намного большая обстоятель-
ность. В обеих рецензиях доминирует тенденция к тому, чтобы придать крити-
ке общества и общественного развития более конкретный экономический ба-
зис, нежели это способна была сделать «История и классовое сознание». поста-
вить на службу познания установленных таким образом взаимосвязей критику
идеализма, дальнейшее развитие гегелевской диалектики. Тем самым на воору-
жение берется критика представителей мнимого идеалистического преодоле-
ния Гегеля, которую осуществил молодой Маркс в «Святом семействе», под-
хватывается Марксов критический мотив, в соответствии с которым предста-
вители этих тенденций, стремясь субъективно выйти за рамки гегелевской фи-
лософии, объективно лишь обновили фихтевский субъективный идеализм. На-
пример, консервативным мотивам а гегелевском мышлении соответствует то,
что его философия истории не идет дальше показа современности в ее необхо-
димости. И, конечно, это были субъективно революционные побуждения Фих-
те, в силу которых в фихтевской философии истории современность как «век
законченной греховности» ставилась посередине между прошлым и — якобы
философски познаваемым - будущим. Уже в ходе критики Лассаля было пока-
зано, что этот радикализм является чисто надуманным, что в познании дейст-
вительного исторического движения гегелевская философия знаменует собой
более высокий уровень, нежели фихтевская, поскольку она более реально, с
меньшей примесью чистой идеальности конструирует объективно искомую об-
щественно-историческую динамику опосредствования, каковой создается со-
временность, нежели отсылка к будущему у Фихте. Симпатия Лассаля к подоб-
ным умственным течениям коренится в его чисто идеалистическом видении ми-
ра; последнее выступает против той посюсторонности, к которой должно было
бы привести додумывание до конца экономически фундированного хода исто-
рии. Чтобы подчеркнуть дистанцию между Марксом и Лассалем, в рецензии
цитируются высказывания последнего из его разговора с Марксом: «Если ты не
веришь в вечность категорий, ты должен верить в Бога». Это энергичное выпя-
чивание философски отсталых черт в мышлении Лассаля включало в себя тог-
да одновременную теоретическую полемику с течениями в социал-демократии,
которые стремились вразрез с Марксовой критикой Лассаля сделать из него рав-
ноценного Марксу основоположника социалистического мировоззрения. Не ка-
саясь этой темы прямо, я выступил против этой тенденции как буржуазной. И
этот умысел помог мне в определенных вопросах подойти ближе к подлинному
Марксу, чем это было возможно в «Истории и классовом сознании».
Рецензия на первое собрание сочинений Мозеса Гесса не имела полити-
ческой актуальности подобного рода. Тем сильнее сказалось на ней моя по-
требность, рожденная именно моим приобщением к идеалам молодого Марк-
са, отграничиться от современных ему теоретиков, от левого крыла, возникше-
го в процессе разложения гегелевской философии, от часто тесно связанного с
ним «истинного социализма». Этот намерение способствовало также тому, что
здесь еще более энергично выступили на первый план тенденции к философ-
ской конкретизации проблем экономики и ее места в общественном развитии.
Правда, еще отнюдь не была преодолена некритическая трактовка Гегеля, а
критика в адрес Гесса исходит, как и в «Истории и классовом сознании», из
мнимой тождественности опредмечивания и отчуждения. Прогресс по сравне-
нию с прежней концепцией приобретает теперь парадоксальную форму: с од-
ной стороны, против Лассаля и радикальных младогегельянцев обращаются те
тенденции Гегеля, которые подводят к пониманию экономических категорий
как общественных реальностей; с другой стороны, отстаивается непримири-
мая позиция по отношению к недиалектическим аспектам в критике Гегеля
Фейербахом. Последний пункт ведет к уже отмеченному утверждению о непо-
средственной преемственности между Марксом и Гегелем, первый - к погтыт-
ке более точного определения соотношения между экономикой и диалектикой.
Так, например, опираясь на «Феноменологию духа», автор констатирует в свя-
зи с трансцендированием субъективного идеализма во всех его формах посюс-
торонность в социально-экономической диалектике Гегеля. Так, отчуждение
также интерпретируется им таким образом, что оно не является «ни мысли-
тельным образованием, ни «дурной» действительностью», а «представляет со-
бой непосредственно данную форму существования современности в ее пере-
ходе к самопреодолению в историческом процессе». К этому примыкает на-
правленность на достижение большей объективности при развертывании идей
«Истории и классового сознания» относительно непосредственности и опо-
средствования в процессе развития общества. Самое важное в этих ходах мыс-
ли заключается в том, что они увенчиваются требованием нового рода крити-
ки, которая уже недвусмысленно пытается прямо опереться на Марксову «Кри-
тику политической экономии». После того, как автор достиг решающего и
принципиального осознания ложности всей конструкции «Истории и классо-
вого сознания», это стремление приобрело облик плана исследования фило-
софских взаимосвязей между экономией и диалектикой. Уже в начале 30-х го-
дов, в Москве и Берлине был сделан первый приступ к его осуществлению: к
созданию первой редакции моей книги о молодом Гегеле (которая была закон-
чена только осенью 1937 года)14. Действительно овладеть этим проблемным
комплексом я пытаюсь теперь, спустя 30 лег, в «Онтологии общественного бы-
тия», над которой я сейчас работаю.
Не располагая соответствующими документами, я не могу сказать ничего
определенного о том, насколько прогрессировали эти тенденции на протяже-
нии трех лет, разделяющих статью о Гессе и «Тезисы Блюма». Мне кажется в
высшей степени невероятным то, что практическая партийная работа, в кото-
рой вновь и вновь возникала необходимость в конкретных экономических ана-
лизах, не была для меня полезной также в плане развития моих теоретических
взглядов на экономику. Во всяком случае, в 1929 году с появлением «Тезисов
Блюма» последовал уже описанный выше большой поворот. С обретенными
таким образом [новыми] взглядами я стал в 1930 году научным сотрудником
московского Института Маркса и Энгельса. Здесь мне на помощь пришли два
неожиданных счастливых случая: в Институте я получил возможность про-
честь полностью расшифрованный рукописный текст «Экономическо-фило-
софские рукописей 1844 года» Маркса и познакомился с М. Лифшицем, что
стало началом дружбы на всю жизнь. После прочтения этой работы Маркса
вдребезги разбились все идеалистические предрассудки «Истории и классово-
го сознания». Конечно, правы те, кто замечает, что я мог бы и раньше найти в
прочитанных мною Марксовых текстах то, что так теоретически опрокинуло
меня при изучении «Экономическо-философских рукописей».
Однако фактически этого не произошло; очевидно, потому, что я читал их
с самого начала через призму осуществленной тогда мною самим гегелевской
интерпретации, и только совершенно новый текст смог вызвать подобный шок.
(Естественно, к этому надо добавить, что тогда я в «Тезисах Блюма» уже пре-
одолел общественно-политическую основу этого идеализма). Так или иначе, я
могу еще и сегодня припомнить то потрясающее впечатление, которое оказали
на меня слова Маркса о предметности как первично материальном свойстве
всех вещей и отношений. С этим смыкался уже изложенный здесь вывод, что
опредмечивание является естественным - будь то позитивным или же негатив-
ным - способом человеческого овладения миром, в то время как отчуждение
представляет собой его особую разновидность, которая осуществляется при
определенных общественных обстоятельствах. Тем самым были окончательно
разрушены теоретические устои того, что составляло особенность «Истории и
классового сознания». Книга стала для меня совершенно чужой, точно так же,
как в 1918-1919 годах случилось с моими ранними произведениями. Для меня
сразу же стало ясно: если я хочу осуществить свои устремления в области те-
ории, то мне надо еще раз начать с самого начала.
Мне хотелось тогда письменно зафиксировать эту мою новую позицию и
донести ее также для общественности. Попытка осуществить это желание, ру-
кописное свидетельство которой было утрачено, оказалась безуспешной. Тогда
это меня мало заботило: я находился в состоянии восторженного упоения но-
вым началом. Но я видел также, что таковое начало может быть осмысленным
лишь на базе весьма обширных новых исследований, что нужны многие обход-
ные пути, дабы я внутренне оказался в таком положении, чтобы суметь науч-
ным, по-марксистски адекватным образом изложить то, что в «Истории и клас-
совом сознании» увело меня на ложный путь: один из таких обходных путей я
уже указал. Это был путь, который от исследования о молодом Гегеле через
проект работы об экономике и диалектике вел к моей сегодняшней попытке со-
здать онтологию общественного бытия.
Параллельно с этим у меня возникло желание применить мои познания в
области литературы, искусства и их теории для построения марксистской эсте-
тики. Здесь возникла первая совместная работа с М. Лифшицем. В результате
многих бесед для нас обоих стало очевидным, что даже лучшие и самые спо-
собные марксисты, как, например, Плеханов и Меринг, недостаточно глубоко
постигли мировоззренчески универсальный характер марксизма и поэтому не
поняли того, что Маркс также ставит перед нами задачу построения системати-
ческой эстетики на диалектино-материалистической основе. Здесь не место
описывать большие заслуги философского и филологического порядка, которые
имеет Лифшиц в этой области. Что касается меня, в это время появилась моя
статья о дебатах между Марксом и Энгельсом с одной стороны, и Лассалем, с
другой, по поводу драмы последнего «Зикинген»15. В этой статье, естественно,
в рамках особой проблематики, уже стали проглядывать очертания искомой
концепции. Натолкнувшись поначалу на сильное сопротивление, в особенности
со стороны вульгарной социологии, эта концепция между тем стала доминиру-
ющей в широких кругах марксистов. Дальнейшие указания на этот счет не от-
носятся к обсуждаемой здесь теме. Я хотел бы лишь вкратце отметить, что опи-
санный выше общефилософский поворот в моем мышлении отчетливо выразил-
ся в ходе моей деятельности в качестве критика в Берлине (1931-1933 ГГ.). Ха-
рактерно, не только то, что в центре моего интереса стояла проблема мимесиса,
но также и то, что имело место применение диалектики к теории отражения, к
которым я пришел, прежде всего, при критике натуралистических тенденций. Ведь
в основе всякого натурализма лежит, с точки зрения теории, «фотографическое»
отражение действительности. Четкий акцент на противоположности между реа-
лизмсм и натурализмом, которые отсутствуют как в вульгарном марксизме, так
и в буржуазных теориях, является неотъемлемой предпосылкой диалектической
теории отражения, а, следовательно, - также эстетики в духе Маркса.
Эти указания, хотя они прямо не относятся к рассматриваемому здесь
кругу вопросов, надо было сделать уже для того, чтобы выявить направление и
формы поворота, который означало для моего творчества осознание ложности
части "Истории и классового сознания». Он дает мне право отметить здесь
время когда заканчиваются годы моего учения марксизму, а вместе с ними - ран-
ний териод моего развития. Теперь осталось лишь сделать несколько замеча-
ний о моей ставшей одиозной самокритике, относящейся к «Истории и классо-
вому сознанию». Я должен начать с признания, что на протяжении всей моей
эизни, я был в высшей степени безразличным к произведениям, которые я ду-
шой оставлял позади себя. Так, через год после появления сборника «Душа и
формы» в письме к Маргарет Зюсман, где я благодарил ее за рецензию на кни-
гу, я писал о том, что «мне стали чужими книга в целом и ее форма». Также бы-
ло с "Теорией романа», а в этот раз - и с «Историей и классовым сознанием».
Когда я в 1933 году вновь приехал в Советский Союз, когда здесь передо
мной открылась перспектива плодотворной деятельности, - оппозиционная
роль журнала «Литературный критик» в сфере теории литературы в 1934-1939
явояется общеизвестной, - то для меня стало тактической необходимостью
известное дистанцирование от «Истории и классового сознания», дабы не со-
здавать помех для настоящей партизанской борьбы против официальных и по-
лулегальных теорий литературы в виде контрударов со стороны противника,
которых он, по моему собственному убеждению, в содержательном плане имел
достаточно, на своей стороне, какою убогой ни была бы при этом его аргумента-
тация. Естественно, чтобы получить возможность опубликовать такую самокрити-
ку в ту пору, мне нужно было подчиниться господствовавшему тогда языковому
этикету. Но лишь в этом и состоит момент приспособления в моем самокри-
тическом заявлении. Оно опять-таки было входным билетом в дальнейшую парти-
занскую борьбу; ее отличие от более ранней самокритики в отношении «Тезисов
Блюма» состояло «лишь» в том, что я тогда честно считал «Историю и классо-
вое сознание» содержательно ошибочной книгой, как считаю и сегодня. Точно
так же я считаю и сегодня правильным то, что я выступал против идентифика-
ции книги с моими подлинными устремлениями и позже, когда ее недостат-
ки были превращены в модные лозунги. Четыре десятилетия, которые прошли
с года появления «Истории и классового сознания», изменения в ситуации борь-
бы за истинный марксистский метод, моя собственная продукция в этот период
- все это, наверное, делает возможным теперь позицию, в меньшей степени гру-
бо однозначную. Правда, в мои задачи не входит констатировать, в какой мере
определенные тенденции и верные интенции «Истории и классового сознания»
в моей собственной деятельности и, может быть, в деятельности других породи-
ли правильные, указывающие в будущее вещи. Здесь встает целый комплекс во-
просов, решение которых я спокойно могу оставить суду истории.
Будапешт, март 1967 года


ПРИМЕЧАНИЯ
1 In: Georg Lulcacs zum siebziegsten Geburtstag. - Berlin: Aufbau, 19S5. - S. 225-231;
abgedruckt in: Lukacs G. Schriften zur Ideologic und Politik. Hrsg. Von P. Ludz. - Neuwied:
Luchterhand, 1967. - S. 323-329.
2 Lukacs G. Werke. Bd. II. Fruehschrinen II. - Neuwied: Luchterhand, 1968. - Этот
том, для которого было написано данное «Предисловие», помимо «Истории и классово
го сознания», содержит еше следующие работы: «Тактика и этика», «Речь на съезде ме
лодых рабочих», «Правовой порядок и насилие», «Роль морали в коммунистическом про
изводстве», «К вопросу о парламентаризме», «Моральное призвание коммунистической
партии», «Оппортунизм и путчизм», «Кризис синдикализма в Италии», «К вопросу о ра
боте в области образования», «Спонтанность масс - активность партии», «Организаци-
онные вопросы революционной инициативы», «Еще раз - иллюзорная политика», «Ле
ним. Очерк взаимосвязи его идей», «Триумф Бернштсйна», «Н. Бухарин. Теория исторн
ческого материализма», «Новое издание писем Лассаля», «К.А. Виттфогель. Наука бур
жуазного общества», «Мозес Гесс и проблемы идеалистической диалектики», «О.
Шпанн. Учение о категориях», «К. Шмитт. Политическая романтика», «Тезисы Блюма».
3 Georg Lukacs. Entwicklungsgeschichte des modemen Dramas. Bd. I-II. - Budapest
1911 (на венгерском языке).
4 Georg Lukacs. Die Theorie des Romans. -Neuwied: Luchterhand, 1963. - S. 5; eben
so 3. Auflage 1965.
* Карл Маркс. Теории прибавочной стоимости. // Маркс К., Энгельс Ф Т. 26. Ч. II. -
С. 142.
6 В.И.Ленин. ПСС. - Т. 6. - С. 30 и далее.
7 Georg Lukacs. Geschichte und Klassenbewusstsein. - Berlin: Malik, 1923. - S. 94. -
Здесь: С. 81.
* Georg Lulcacs. Geschichte und Klassenbewusstsein. - S. 13; здесь - С. 10S.
9 Georg Lukacs. Geschichte und Klassenbewusstsein. - S. 178 f, здесь - С. 248.
10 Georg Lukacs. Geschichte und Bewusstsein. - S. 175; здесь - С. 245.
" «Блюм» - партийная кличка Георга Лукача в годы венской эмиграции. - Прим.
переводчика.
12 Joszef Revai. Literansche Studien. - Berlin: Dietz, 1956. - S. 235.
13 Georg Lukacs. Lenin. - Neuwied: Luchterhand, 1967. - S. 87 ff.
" Дьердь Лукач. Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества. - М.:
Наука, 1987.
15 In: Internationale Literatur. - Moskau. - 1933. -Jg. 3. - N 2. - S. 95-126.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница