Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 7\8 (31\32), июль-август 2005 г

Время, вперед! Россия в XXI веке

Словопомол

Елена Чудинова

Словопомол легче усваивается сознанием, после него делается неудобочитаемым даже старое доброе чтиво. Все поверхностнее интеллектуальные рецепторы, которые задействованы процессом распознавания печатных знаков. Можно, не заметив, перейти с чтива на словопомол. Обратной дороги нет
Словопомол еще вырабатывают живые люди, “писатели”. До поры.

СЛОВОПОМОЛ

Читателя заставляют забыть о том, что книгу можно перечитывать

 

ВОТ ЛЕЖИТ передо мной сборничек фантастики. Рассказы объединены названием “Шутник”. Издательство “Мир”, доисторический 1971 год. Несколько поколений зачитывали до дыр эти пузатые книжечки. Рецепт их составления был классический: один рябчик - одна лошадь. Здесь рябчиком глядят два рассказа Айзека Азимова и Шекли, лошадью -невнятный болгарин, и Джанни Родари. А вот автор малоизвестный. Из-за него я и перерыла в конце века весь дом, отыскивая потрепанный в лоскуты томик.

Фриц Лейбер, повесть “Серебряные яйцеглавы”. Кого ни спросишь - “не помню”. Между тем вещь профетическая. В ней “слово найдено”. Ключевое слово сего дня.

В отдаленном будущем происходит бунт писателей. Обуянные гордыней, они желают сами писать книги. Как это делается, писатели, конечно, не представляют. Значение слова “писатель” изменилось с древних времен. Книги пишут электронные машины - словомельницы. Писатель же обязан по контракту: а) нажимать пусковую кнопку словомельницы, б) экзотически выглядеть, чтобы объемная фотография на задней обложке отвечала образу “творческой личности”, в) вести богемный образ жизни.

И вот катастрофа произошла. Словомельницы разбиты вдребезги: “Поставки новых книг в магазины Земли были урезаны сначала на пятьдесят, затем на девяносто процентов в целях экономии скудного резерва уже смолотых произведений. Телевизионные программы были также переведены на строгий режим, поскольку и сценарии, и тексты для них поставляли те же словомельницы”. Назревает недовольство. Что делать? Поставить новые названия на уже использованный словопомол ? Тщетная попытка: “по каким-то причинам при повторном чтении книги даже самого тончайшего помола не вызывали ничего, кроме отвращения”.

Вот оно, слово: “словопомол”. Не следует путать его с чтивом. Словопомол - это чтиво, которое можно читать, но нельзя перечитывать.

Мы живем во времена победного вытеснения чтива словопомолом:

Чтиво перечитывать можно. У каждого есть чтиво любимое. В советские времена хорошее чтиво было в дефиците не меньшем, чем хорошая литература.

В перестройку чтиво мирно лежало на развалах рядом с Набоковым и Юнгом. В глазах рябило: “Консуэло”, “Анжелика” настоящая и “Анжелика” фальшивая, Чейз и Кристи, озорная пани Иоанна Хмелевская...

Первые ласточки словопомола появились скромно, легли в уголке. Их начали брать.

- Вы совершенно правы, молодой человек! — крикнул старик (персонаж Фрица Лейбера. - Е.Ч.). -Важна словомельница, а не писатель. Я читаю книги, смолотые на первом агрегате издательства “Скрибер” независимо от того, какую фамилию они потом ставят на обложке. Эта машина придает своей продукции особую сочность. Иногда приходится потрудиться, прежде чем найдешь книгу с маркой АС-1. Только книги с маркой АС-1 создают полный и восхитительный вакуум у меня в голове, ощущение теплого и непроницаемого безмыслия”.

Первой на полную мощь заработала словомельница издательства “Панорама”. Маркировано цветной рамочкой сверху. Любовные романы. Откроем страничку:

- Да?- отозвался он, не поднимая головы.

— Роберт, я с тобой разговариваю.

— Минутку.

Не удержавшись, девушка дала волю своему характеру:

- Не пойму, почему ты так настаивал, чтобы я здесь осталась.'

— Какой бес в тебя вселился? -Яне желаю быть элементом дизайна!

Эми гневно уперла руки в бока. Шорты туго обтягивали ее плоский живот и упругую попку, серые глаза сверкали как сталь.

— Лучше бы ты никогда не приезжал сюда! - яростно выпалила Эми.

— Ты даже не представляешь, как я жалею, что приехал, - бросил в ответ Рой.

Подобными бурями наполнен каждый опус. Ругань, нескончаемая ругань. Почему милые в любовных романах тешатся только тем, что бранятся? Очень просто. Ругань и примирения героев — движущий механизм текста. Они и придают вакуумным диалогам видимость смысла, ощущение эмоциональной наполненности.

Итак, словопомол явился. Оставалось поставить дело на конвейерные рельсы.

К помолу любовных романов подключились словомельницы издательств “АСТ”, “Эксмо”. И произошло одно незаметное, но необратимое изменение.

...В вечернем метро едет женщина, что выглядит старше своих средних лет. Продавщица или медсестра, неважно. Ей удалось сесть. Из сумки извлекается книга. Минут сорок “оттянуться”, перенестись грезами в мир, где нет бытовой рутины. Она читает в метро и не знает, что она-то и есть столп и опора книжного дела. Без нее, а не без горстки интеллектуалов издательства встанут.

Но раньше в руках у нее была графиня Монсоро либо еще какая-нибудь графиня - Рудольштадт или де Пейрак. А теперь - упаковка словопомола.

Договоримся о терминах. К чему употреблять архаичное слово “книга”, когда мы говорим о продукции словомельниц? Уместнее слова “упаковка” вместо “книги” и “этикетка” вместо “обложки”. Увидел, купил, вскрыл, потребил.

Женщина не виновата, потребляет, что предложили. Беда, по Лейберу, вот где:

- Боюсь, я не разделяю ваших восторгов, — заметила девушка. — Я не читаю словопомола. Я читаю только старинные книги.

— И вам это удается?! - ахнул Гаспар.

Словопомол легче усваивается сознанием, после него делается неудобочитаемым даже старое доброе чтиво. Все поверхностнее интеллектуальные рецепторы, которые задействованы процессом распознавания печатных знаков. Можно, не заметив, перейти с чтива на словопомол. Обратной дороги нет.

Словопомол еще вырабатывают живые люди, “писатели”. До поры, как утешает тот же Лейбер: “Большинство профанов верит, будто словомельницы были изобретены потому, что мозг писателя якобы уже не был в состоянии вмещать весь гигантский объем информации, необходимой для создания полноценного произведения. Ерунда: словомельницы победили по той простой причине, что они давали больше стандартной продукции. Уже в конце XX века большая часа” художественной литературы создавалась несколькими ведущими редакторами — редакторы предлагали темы, способы, стиль, приемы, а писатели просто сводили все это воедино. И понятно, что машина была куда выгоднее, чем свора писателей, которые требуют высоких гонораров, меняют издателей и даже время от времени пытаются протащить в усовершенствованную редакторами книгу какую-нибудь дурацкую идейку. И машины оказались настолько производительнее, что можно было сохранить при них писателей как безвредное украшение, рекламную приманку...”.

Мы сейчас на этапе, что выделен в цитате. Но процесс пошел. Уже почти “не можно” продать незаказанную рукопись.

Раб строчит в блокнотик за хозяином: объем, жанр, стиль, количество постельных сцен. И - бегом за компьютер, покуда хлеб не перебили.

Словомельницы уже существуют. Просто покуда мы можем отождествить понятие “словомельница” с понятнем “издательство”. “Писатель”- колесико-винтик этой машины.

Издатепьства не заинтересованы в индивидуальных именах. Разрабатывается линия, для ее осуществления набираются работники-рабы-роботы, то есть писатели. Да, плодотворного кощея можно слегка подраскрутить - сделать имя составной частью этикетки. Но незаменимых писателей нет.

Сейчас издательства фасуют словопомол в маленькие порции и в “толстые” любовные романы. В них сюжет сложнее, персонажи наделены развесистыми психологическими проблемами. Но “толстым” романам, которые для простоты мы назовем калорийными, суждено отмереть. Прежде всего из-за вкусовых качеств. Их отличает избыток специй. Это - мужской язык, а мужчины о Великой Любви читать как правило, не желают, им нужна порнография. Лучше с картинками. Любовный помол в мелких упаковках читает слабый пол. Читательницам нужен возбуждающий привкус, но при этом изделие должно быть сладким. Даже если потребительница сама не может слова молвить без матерного префикса с матерной флексией, она все равно распаковывает словопомол со смутными мечтами о Прекрасном Принце.

Но есть еще причина, по которой мелкая расфасовка представляется более перспективной. Что практичнее упаковки, рассчитанной на однодневный рацион? Прикончив один помол на ночь, потребитель покупает с утра следующий. Не надо держать содержание предыдущей части к голове целую ночь. И снова “Серебряные яйцеглавы”: “Гаспар ощутил прилив гнева. Пусть Каллингем прочитает им повесть высшего помола, чтобы Двойной Ник взял назад свой слова! Он попытался припомнить какой-нибудь блестящий образец, что-нибудь из свежесмолотых шедевров, но почему-то в голове возникая какой-то смутный розовый туман, и он так ничего и не вспомнил...”.

Итак, “полный и восхитительный вакуум в голове, ощущение теплого и непроницаемого безмыслия”. Книга, даже плохая, заставляет думать. А тут - буддизм для народа, воссоединение с мировой пустотой. Словопомол — это не просто не книги, это по своей функции антикниги.

Поэтому толстые упаковки помола уйдут вслед за чтивом. К чему

обрывать посередине процесс слияния с пустотой?

Егво, любовные романы должны быть не написаны, а смолоты и расфасованы не крупно, а мелко.

На втором конвейере идут детективы. Как и любовные рсщны, детективы всегда несли развлекательную функцию. Открывая детектив, читатель никогда не стремился получить новые знания или жизненные советы. Иной раз, правда, не* заметно получал.

Вспоминается анекдот, возможно, апокрифический. На одной из лекций, что читал в начале 80-х годов Лев Николаевич Гумилев, некая дама попросила уточнить термин “химерный этнос”.

Почтенный старец ответил вопросом:

- Тогда расскажите нам, как его приготовить! С самого начала!

Взять кастрюлю... Налить воды... — смущенно перечисляла женщина. - Вымыть овощи, картошку, лук... морковь, капусту... помидоры. Нашинковать... Посолить...

— И все?! — лукаво вскричал старец

- Да...

— Вы ни о чем не забыли?

- Вроде бы нет...

- У вас не получится супа! - возликовал ученый муж. - Надо еще развести огонь под кастрюлей! А иначе все это будет стоять и гнить!

Если это неправда, то хорошо придуманная. Смысл притчи ясен: для образования нового качества из составных частей нужен синтезирующий процесс.

Для литературы это правило свято.

Дар, творчество - огонь под кастрюлей, легкое или серьезное чтение в ней кипит. А разработать сносную схему раскрытия преступления, впарить первое попавшееся имя безликому сыскарю - вполне по силам машине, то есть словомельнице.

Сперва издательства переключились с западной детективной литературы на западный же словопомол. Затем пришла счастливая мысль подключить отечественных рабов словомельниц. Отмывание денег, коррупция, организованная и бытовая преступность, торговля живым товаром, заказные убийства... Криминала хватает. А что получившееся месиво будет стоять и гнить, так оно наплевать. Сожрут. Почти приучены. Откушаем немного варева с агрегатов издательства “Эксмо”: “Прошло пять минут. Наконец из машины вышел человек. Я его уже видела. Это он убил Цветкова и стрелял в меня. Я не заметила, как нажала на курок. Рыжий парень в зеленых джинсах и черной майке упал, обливаясь кровью, - я попом ему прямо в глаз”.

И воистину не в бровь! Даже синтаксис какой-то механический! Интересно, для описания внешности взято подряд три критерия цвета: рыжий, зеленый, черный — простейший код. А вдруг, правда, уже свершилось?! Стоит в тщательно охраняемом подвале издательства “Эксмо” этакая гигантская помесь кофеварки с пылесосом и творит!

Оставим пока помол триллеров, помол исторический, анализ причин, по которым едва ли будет запущен процесс отечественного помола любовных романов. Даже словопомол для детей (увы, есть и он) мы отложим. Важнее другое.

Кому это все нужно? Издательствам? Не совсем. Разве плохо жили, издатели в перестройку, выпуская хорошую литературу и хорошее чтиво?

Я разговаривала недавно с неким издателем. Лежит-де, сказал он, перевод толстенной “Истории англосаксов”. Пылится.

— Так почему ж вы не хотите его печатать?! На ярмарках такие книги хватают, как горячие пирожки!

— Хватают, — издатель усмехнулся. - Читатели. А распространители такое не берут.

Так-то вот. Топтун в пуховике — вот настоящий хозяин издателя, вот по чьей воле редакторы разрабатывают книжную политику. Книги, за которыми очереди стоят в библиотеках, отвергаются издателями почти огульно. Хозяин развала сказал “нет”. Неважно даже, что он сам читает только порноиздания, да и то по складам. Он отнюдь не самодур и не навязывает своих вкусов. Просто надо вспомнить еще одного пророка.

Олдос Хаксли сотворил свой “Дивный новый мир” в 1930 году, когда еще не существовало общества потребления, в котором ныне треть человечества пребывает, а две трети мечтают оказаться. Над Америкой, проторившей асфальтовые трассы в рай, висела тень Великой депрессии, страны Европы жили еще на свой лад... Ересью сочли бы в среднем классе любой страны постоянный рефрен мира Хаксли “Овчинки не стоят починки! Чем старое чинить, лучше новое купить!”

Вот сценка из этого мира: "Директор со студентами постояли, понаблюдали, как детвора играет в центробежную лапту. Десятка два детей окружали башенку из хромистой стали. Мяч, закинутый на верхнюю ее площадку, скатывался внутрь и попадал на вертящийся диск, так что мяч выбрасывало через одно из отверстий в корпусе башни, а дети, вставшие кружком, ловили.

- Странно, — заразмышлял вслух Директор, - что даже при господе нашем Форде (герои Хаксли не случайно считают Генри Форда Господом Богом: Форд изобрел конвейерное производство. — Е.Ч.) для большинства игр еще не требовалось ничего, кроме мячей да нескольких клюшек или там сетки. Какая это была глупость - допускать игры, не способствующие росту потребления. Дикая глупость. Теперь же Главноуправители не разрешают новой игры, не удостоверяв прежде, что для нее необходимо столько же спортивного инвентаря, как для уже допущенных игр”.

Ясно, дорогой читатель? Думаете, это личное ваше дело - перечитывать старую книгу, вместо того чтобы покупать новую? Это дело высокой экономики, святое дело прибыли распространителя. Масса читателей будет переведена на потребление словопомола. Эта масса правит вал, посему ее решено заставить раз и навсегда забыть о том, что книгу можно не только прочесть, но еще и перечитывать. Их судьба — быть подсаженными на иглу, забритыми в ширпотребный буддизм. А горстка очкариков, с которой этот номер не пройдет, должна угомониться. Работать надо - в Ленинку сходят, не баре. А развлечения ради пусть поищут томик Чейза на пыльных прилавках букинистов.

 

НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА 15.04.99

Елена Чудинова

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница