Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4\5 (28\29), апрель-май 2005г

Сталин, украинские писатели и судьба пьесы "Дни Турбиных"

"Искусство кино"

" Я думаю, что автор, конечно, этого не хотел, в этом он неповинен, дело не в этом, конечно. “Дни Турбиных” — это величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма. (Голос с места: И сменовеховства.) Извините, я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения."
стенограмма встречи Генерального секретаря ЦК ВКП(б) с группой украинских писателей 12 февраля 1929 года

 

 

К столетию со дня рождения М. Л. Булгакова

Ольга Юмашева, Илья Лепихов

 

И. В. Сталин: краткий курс истории советского театра

 

 

 

 

Изучение недавнего прошлого нашей страны: только, по сути, начинается. До самого последнего времени наш кругозор был настолько узок, что мы по сей день не располагаем полной и целостной картиной общественно-политической и культурной жизни последних семидесяти лет. Отрывочные сведения, частичные и нередко искаженные, исторические фигуры, выборочно взятые и тоже “отредактированные”, образовали причудливую мозаику, расположение составных частей которой меняется при обнаружении каждого нового факта.

В 1926 году Московский Художественный театр поставил “Дни Турбиных” Булгакова. Несмотря на яростные нападки критики, спектакль шел вплоть до весны 1929 года, после чего был внезапно закрыт. Многое в этой странной истории неясно и по сей день. Поводом для снятия спектакля, по мнению М. Чудаковой, послужило письмо Сталину Билль-Белоцерковского, выражавшего негодование антисоветской направленностью “Бега” и “Дней Турбиных”[1]. Ответное письмо [2] хорошо известно: вождь не во всем соглашался с бдительным драматургом, считая спектакль все же полезным, утверждающим необоримую силу большевиков, но “Дни Турбиных” были запрещены. Развернувшаяся травля Булгакова имела своим итогом повсеместное снятие его спектаклей. Все это так, но мы имеем основания предполагать, что ход событий был более затейлив, чем это может поначалу показаться.

Творчество Булгакова не всегда рассматривалось в контексте современной ему культурно-политической жизни. Нам бы хотелось восполнить пробел. Мы сознательно не берем в расчет сторону художественную, предпочитая ей соотнесение судьбы пьесы с вопросами национального и культурного строительства конца 20-х годов.

Однако сколь-нибудь серьезное исследование в этой области невозможно без экскурса в пооктябрьскую историю.

Генеральная линия по отношению к театру с октября 1917 года менялась подобно дамской моде [3]. Только к середине 1926 г. художественная комиссия ЦК ВКП(б) приняла решение о централизации руководства в области театра [4]. С конца того же года собираются консультативные совещаний в Наркомпросе РСФСР, в результате чего сразу же после встречи директоров театром страны (май 1927 года) проводится совещание при Агитпропе ЦК ВКП(б), политвластном хозяине художественной сферы. Именно тогда принимается окончательное решение о создании единого органа руководства культурой — Главискусства. Тринадцатым апреля 1928 года датировано постановление Совнаркома РСФСР о его организации. Председателем новообразованной организации по настоянию А. В. Луначарского назначается старый партиец А.И. Свидерский [5]. Он приступил к исполнению своих обязанностей в мае 1928 года [6]. Задержка была вызвана множеством причин.

Прежде всего, так до конца и не был решен вопрос о компетенции Главискусств Новое управление было ответственно не только за театр, как пишет Смелянский [7], но и за изобразительное искусство, кинематограф, эстраду и цирк [8], то есть вбирало функции шести управлений народного комиссариата просвещения РСФСР: художественного отдела Главнауки, Главного ученого совета, Главполитпросвета, Главпрофобра, Главсоцвоса и Главлита [9]. Борьба с удельными начальниками, не ладившими друг с другом, как это всегда бывает, стоила большой крови. Слияния и разукрупнения государственных учреждений в России вообще никогда не проходили безболезненно, а уж в новейшей ее истории и подавно. К примеру, высшие учебные заведения художественного профиля, пребывавшие под патронажем Главпрофобра, так и не были переданы Главискусству [10].

Не менее затрудняло организацию дела отсутствие взаимопонимания с ВСНХ [11]: вплоть до конца 1929 года не был выяснен вопрос, кто же должен осуществлять хозяйственную политику в области культуры. Стычки с профсоюзом работников искусств (РАБИС) набирали силу [12]. ЦК РАБИСа и его левацкие идеологи с усердием, достойным лучшего применения, упрекали Нар-компрос РСФСР в игнорировании профессиональных союзов [13]. Да и сама сфера деятельности вновь созданной организации была донельзя беспокойной, ибо всевозможные группировки и объединения находились в состоянии перманентной войны всех против всех. Перемена культурной политики ВКП(б), начавшаяся в 1925 году проектом И. Варейкиса [14], не коснулась еще театра, что создавало дополнительные трудности.

Так называемый проект И. Варейкиса, провозгласивший отказ от поддержки “левых” литературных кругов, близких к Л. Троцкому, декларировал сотрудничество со всеми группами литераторов, лояльных к Советской власти. В то же время в материалах к проекту автор высказывался без обиняков: “Необходимо непосредственно использовать [...] средства цензурного аппарата и издательского бойкота по отношению к антисоветским писателям” [15]. Поелику критерий антисоветизма не был еще всеобъемлющим, многим из опальных литераторов было даровано право печататься. В их число попал и Булгаков, чьи “Дни Турбиных” пошли в Художественном театре, а “Зойкина квартира — в Студии имени Е. Вахтангова [16].

Углубить позитивные перемены и должно было Главискусство. А Свидерский, не теряя времени, принялся за работу. Его позиция была известна еще с Теапартсовещания 1927 года [17], где хулители Булгакова В. Блюм (Садко) и Орлинский оказались в “оппозиции” [18] новой линии и не смогли активно влиять на репертуарную политику, чего им очень хотелось. (Приязнь и доверие Булгакова к А. Свидерскому вылились в посредничество (???) драматурга Сталину с просьбой разрешить поездку за границу [19]

При всем этом булгаковские пьесы были запрещены именно с ведома либералов А. Луначарского [20] и А. Свидерского [21].

Политика Главискусства вызывала многочисленные нарекания, и не только со стороны ЦК РАБИСа. Вопрос об идеологическом органе руководства культурой имел и бытовую плоскость: к нему переходили цензурные функции, которые до этого осуществлялись кем попало. Кроме Главлита, Главполитпросвета и Главреперткома, вечно обличавших друг друга в отсутствии бдительности, цензуру осуществляли и губернские культотделы, способные на самые экстравагантные решения [22]. С созданием Главискусства репертуарная политика сосредоточивалась в одних руках. Выбор пал на Главрепертком, переданный Главлиту, который с мая 1928 года формально вошел в состав Главискусства [23], хотя фактически вел самостоятельную политику. Столь независимый курс взял тогдашний председатель Главреперткома Ф. Раскольников, с Булгаковым, кстати, не ладивший основательно. Говоря о судьбе “Дней Турбиных”, вероятно, необходимо учитывать и козни Главреперткома, но дело не только в нем.

Выше мы ссылались на мнение М. Чудаковой, утверждавшей на основании косвенных причин, что все пьесы Булгакова были запрещены из-за резкого отзыва И. Сталина о “Беге”, тогда только репетировавшемся в том же МХАТе. Действительно, хронологически все выходит весьма убедительно, но некоторые документы позволяют нам подвергнуть сомнению это суждение.

12 февраля 1929 года состоялась встреча Генерального секретаря ЦК ВКП(б) с группой украинских писателей [24], прибывших на Неделю (9—16 февраля) украинской литературы в Москве и настаивавших на неотложном свидании. В состав группы входили начальник Главискусства Украины А. Петренко-Левченко, заведующий Агитпропом ЦК КП(б)У А. Хвыля, руководитель Всеукраинского союза пролетарских писателей, Союза писателей Украины И. Кулик, писатели А. Десняк (Руденко), И. Микитенко и другие. Собеседники говорили большей частью о литературе в ее социалистическом понимании — в связи с изменением внутриполитической обстановки. Борьба с “правым уклоном”, недавняя смена руководства Компартии Украины заставляли гостей пристрастно расспрашивать хозяев.

В начале Сталин пространно рассуждал о ленинской трактовке национального вопроса, делая упор на незыблемость избранной линии развития национальных по форме и социалистических по содержанию культур [25]. Незадолго до того партия провозгласила курс на ускорение культурной революции [26]. “Если мы хотим широкие массы народа поднять на высшую ступень культуры,— говорил вождь,— или не на высшую, а хотя бы на среднюю или даже на низшую ступень культуры, мы должны родной язык каждой национальности развивать максимально, потому что только на родном языке мы можем достигнуть этого. [...] Вот почему совершенно неправильным и ошибочным было бы занимать позицию нейтралитета в отношении развития национальной культуры. Тогда мы должны признать, что никакой промышленности не поднимем и никакой промышленности не создадим. Ибо от чего зависит обстановка обороны страны? От культурности населения, от того, каков будет наш солдат, разбирается ли он в элементарных понятиях культуры, может ли он пользоваться, например, компасом, разбираться в картах, есть ли у него хотя бы примитивная грамотность, культура, чтобы он мог понять приказы и так далее” [27]. Он подробно остановился на совмещении всеобщего просвещения с задачами индустриальными: “Точно так же нам совершенно небезразлично, в каком состоянии поступают рабочие на наши заводы и фабрики. Ведь мы перевооружаем теперь нашу промышленность и начинаем перевооружать наше сельское хозяйство” [24]. По мнению Генсека, самым важным в “национализации” пролетариата является изучение родного языка и языка местности проживания. “Это общий закон, и смычка национальная, смычка между городом и деревней пойдет. (...)Даже коренные русские рабочие, которые отмахивались раньше и не хотели изучать украинский язык, я знаю много таких, которые жаловались мне: “Не могу, товарищ Сталин, изучать украинский язык, язык не поворачивается”,— теперь по-иному говорят, научились украинскому языку” [29]. Необходимо пояснить, что на Украине рабочие были в то время преимущественно русскими. X съезд Компартии Украины в 1927 году подтвердил взятый ранее курс на последовательную и постепенную украинизацию пролетариата [30]. В речи Сталина можно обнаружить несоответствие этому. Партии нужно, чтобы вчерашний крестьянин отличал суппорт от передней бабки, а уж на каком языке и в каких выражениях мастер разъяснит ему тонкости ремесла, не так важно. Далее верный ленинец объяснил, что, по его мнению, основной критерий — это критерий пользы: “Надо различать в национальной культуре две стороны: форму и содержание. Когда говорят: “форма ничего не значит” — это пустяки. Форма — национальная, содержание — социалистическое. Это не значит, что каждый литератор должен стать марксистом, социалистом и прочее. Это не необходимо, это значит, что в литературе, поскольку речь идет о литературе, должны появиться новые герои. [...] Взять, например, таких попутчиков, я не знаю, можно ли строго назвать попутчиками таких писателей, как Всеволод Иванов, Лавренев. Вы, может быть, читали или видели “Разлом”, но я вас уверяю, что эти оба писателя своими произведениями “Бронепоезд”, “Разлом” принесли гораздо больше пользы, чем десять-двадцать или сто коммунистов-писателей, которые пичкают читателей, ни черта не выходит, не умеют писать, нехудожественно. Или взять, например, этого самого всем известного Булгакова, если взять его “Дни Турбиных”. Чужой он человек, безусловно. Едва ли он советского образа мысли. Однако своими Турбиными он принес все-таки большую пользу безусловно” [31].

Сталин сам заговорил о “Днях Турбиных”, видимо, предупрежденный об особой заинтересованности украинской делегации в обсуждении этого спектакля, что показывает дальнейшая дискуссия [32].

...

Каганович. Украинцы не согласны. (Шум, разговоры.)

Сталин. А я вам скажу, я с точки зрения зрителя скажу. Возьмите “Дни Турбиных”. Общий осадок впечатления у зрителя остается какой (несмотря на отрицательные стороны, в чем они состоят, тоже скажу), общий осадок впечатления остается какой, когда зритель уходит из театра? Это впечатление несокрушимой силы большевиков. Даже такие люди, крепкие, стойкие, по-своему честные, в кавычках, должны признать в конце концов, что ничего с этими большевиками не поделаешь. Я думаю, что автор, конечно, этого не хотел, в этом он неповинен, дело не в этом, конечно. “Дни Турбиных” — это величайшая демонстрация в пользу всесокрушающей силы большевизма. (Голос с места: И сменовеховства.) Извините, я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие мерки: нереволюционная и революционная, советская — несоветская, пролетарская — непролетарская. Но требовать; чтобы литература была коммунистической, нельзя. Говорят часто: правая пьеса или левая. “Там изображена правая опасность. Например, “Турбины” составляют правую опасность в литературе, или, например, “Бег”, его запретили, это правая опасность”. Это неправильно, товарищи. Правая или левая опасность — это чисто партийное [явление]. Правая опасность — это значит люди несколько отходят от линии партии, правая опасность внутри страны. Левая опасность — это отход от линии партии влево. Разве литература партийная? Это же не партия. Конечно, это гораздо шире — литература,— чем партия, и там мерки должны быть другие, более общие. Там можно говорить о пролетарском характере литературы, об антипролетарском, о рабоче-крестьянском характере, об антирабоче-крестьянском характере, о революционном — нереволюционном, о советском, об антисоветском. Требовать, чтобы беллетристическая литература и авторы проводили партийную точку зрения — тогда всех беспартийных надо изгнать. Правда это или нет? Возьмите Лавренева, попробуйте изгнать человека, он способный, кое-что из пролетарской жизни схватил, и довольно метко, рабочие прямо скажут: пойдите к черту с правыми и левыми, мне нравится ходить на “Разлом”, и я буду ходить, и рабочий прав. Или возьмите “Бронепоезд” Всеволода Иванова. Он не коммунист, Всеволод Иванов, может быть, он себя считает коммунистом. (Шум, разговоры.) Ну, он коммунист липовый. (Смех.) Но это ему не помешало написать хорошую штуку, которая имеет величайшее революционное значение, воспитательное значение бесспорно. Как вы "скажете — он -правый или левый? Он ни правый, ни левый, потому что он не коммунист. Нельзя чисто партийную мерку переносить механически в среду литераторов. (...) С этой точки зрения, с точки зрения большего масштаба и с точки зрения других методов подхода к литературе, я и говорю, что даже и пьеса “Дни Турбиных” сыграла большую роль. Рабочие ходят смотреть эту пьесу и видят: ага, а большевиков никакая сила не может взять! Вот вам общий осадок впечатлений от этой пьесы, которую никак нельзя назвать советской. Там есть отрицательные черты, в этой пьесе. Эти Турбины, по-своему честные люди, даны как отдельные, оторванные от своей среды индивиды. Но Булгаков не хочет обрисовать того, что хотя они, может быть, честные по-своему люди, но сидят на чужой шее, за что их и гонят. У того же Булгакова есть пьеса “Бег”. В этой пьесе дан тип одной женщины — Серафимы и выведен один приват-доцент. Обрисованы эти люди честными и прочее, и никак нельзя понять, за что же их, собственно, гонят большевики, ведь и Серафима, и этот приват-доцент — оба они беженцы, по-своему честные, неподкупные люди, но Булгаков, на то он и Булгаков, не изобразил того, что эти по-своему честные, неподкупные люди сидят на чужой шее. Их вышибают из страны потому, что народ не хочет, чтобы такие люди сидели у него на шее. Вот подоплека того, почему таких по-своему честных людей из нашей страны вышибают. Булгаков умышленно или неумышленно этого не изображает. Но даже у таких людей можно взять кое-что полезное. Я говорю в данном случае о пьесе “Дни Турбиных”, (...) [33].

Далее Сталин трактовал проблему отображения современной литературой новой, “национально-просвещенной” деревни, единственной, по Сталину 1929 года, формы культурного строительства. Вождь с негодованием открещивается от денационализации.

....

Сталин. Я думаю, смешивать тезис об уничтожении национального гнета и национального антагонизма с тезисом уничтожения национального различия никак нельзя. Это две вещи различные. Национальный гнет уничтожается, в основе он уничтожен, однако национальное различие в итоге не уничтожается, оно теперь только как следует проявляется, только теперь некоторые засидевшиеся начинают замечать, что есть некоторые народности, у которых есть свой язык. Путали Дагестан с Туркменистаном, теперь перестали. Путали Белоруссию с Украиной — теперь перестали.

Голос с места. Товарищ Сталин, как вопрос с Курской, Воронежской губерниями и Кубанью в той части, где есть украинцы? Они хотят присоединиться к Украине.

”Сталин. Этот вопрос не касается судьбы русской или национальной культуры.

Голос с места. Он не касается, но он ускорит дальнейшее развитие культуры там, в этих местностях.

Сталин. Этот вопрос несколько раз обсуждался у нас, так как часто слишком меняем границы. (Смех.) Слишком часто меняем границы — это производит плохое впечатление и внутри страны и вне страны. Одно время Милюков даже писал за границей: что такое СССР, [если] нет никаких границ, любая республика может выйти из состава СССР, когда она захочет, есть ли это государство или нет? 140 миллионов населения сегодня, а завтра 100 миллионов населения. Внутри мы относимся осторожнее к этому вопросу, потому что у некоторых русских это вызывает большой отпор. С этим надо считаться, с точки зрения национальной культуры, и с точки зрения развития диктатуры, и с точки зрения развития основных вопросов нашей политики и нашей работы. Конечно, не имеет сколько-нибудь серьезного значения, куда входит один из уездов Украины и РСФСР. У нас каждый раз, когда такой вопрос ставится, начинают рычать: а как миллионы русских на Украине угнетаются, не дают на родном языке развиваться, хотят насильно украинизировать и так далее. (Смех.) Это вопрос чисто практический. Он раза два у нас стоял. Мы его отложили — очень часто меняются границы. (...) Я не знаю, как население этих губерний, хочет присоединиться к Украине? (Голоса: Хочет.) А у нас есть сведения, что не хочет. (Голоса: Хочет, хочет.) Есть у нас одни сведения, что хочет, есть и другие сведения — что не хочет [34].

Но вернемся к основной теме.

Голос с места. Вы говорили о “Днях Турбиных”. Мы видели эту пьесу. Для меня лично и многих других товарищей [существует] некоторое иное освещение этого вопроса. Там есть одна часть, в этой пьесе. Там освещено восстание против гетмана. Это революционное восстание показано в ужасных тонах, под руководством Петлюры, в то время когда это было революционное восстание масс, проходившее не под руководством Петлюры, а под большевистским руководством. Вот такое историческое искажение революционного восстания, а с другой стороны — изображение крестьянского повстанческого [движения] как (пропуск в стенограмме) по-моему, со сцены Художественного театра не может быть допущено, и если положительным является, что большевики принудили интеллигенцию прийти к сменовеховству, то, но всяком случае, такое изображение революционного движения и украинских борющихся масс не может быть допущено.

Каганович. Единая неделимая выпирает. (Шум, разговоры.)

Десняк [35]. Когда я смотрел “Дни Турбиных”, мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо.

Голос с места. Почему артисты говорят по-немецки чисто немецким языком и считают вполне допустимым коверкать украинский язык, издеваясь над этим языком? Это просто антихудожественно. (...)

Голос с места. (...) Дело не в этом. Но вот, кроме того впечатления от “Дней Турбиных”, о котором говорил товарищ Сталин, у зрителя остается еще другое впечатление. Эта пьеса как бы говорит: смотрите, вы, которые психологически нас поддерживаете, которые классово с нами спаяны,— мы проиграли сражение только потому, что не были как следует организованы, не имели организованной массы, и несмотря на то, что мы были благородными и честными людьми мы все-таки благодаря неорганизованности погибли. Кроме впечатления, указанного товарищем Сталиным, остается и это второе впечатление. И если эта пьеса производит некоторое позитивное впечатление, то она производит и обратное впечатление социально, классово враждебной нам силы.

Сталин. Насчет некоторых артистов, которые по-немецки говорят чисто, а по-украински коверкают. Действительно, имеется тенденция пренебрежительного отношения к украинскому языку. (...) Я могу назвать ряд резолюций ЦК нашей партии, где коммунисты обвиняются в великодержавном шовинизме.

Голос с места. Стало почти традицией в русском театре выводить украинцев какими-то дураками или бандитами. В “Шторме”, например, украинец выведен настоящим бандитом.

Сталин. Возможно. Но, между прочим, это зависит и от вас. Недавно, полгода тому назад, здесь в Москве было празднество, и украинцы, как они выражались, созвали свою колонию в Большом театре. На празднестве были выступления артистов украинских. (Голос с места: Артистов из пивных набрали?) Были от вас певцы и бандуристы. Участвовала та группа, которую рекомендовали из Харькова. (...) Но вот произошел такой инцидент. Дирижер стоит в большом смущении — на каком ему языке говорить? На французском можно? Может быть, на немецком? Мы спрашиваем: а вы на украинском говорите? Говорю. Так на украинском и объявляйте, что вы будете исполнять. (...) На французском он может свободно говорить, на немецком тоже, а вот на украинском стесняется, боится, как бы ему не попало. Так что, товарищи, от вас тоже много зависит. Конечно, артисты не будут коверкать язык, если вы их как следует обругаете, если вы сами будете организовывать вот такие приезды, встречи и прочее. (...) Вы тоже виноваты. Насчет “Дней Турбиных” — я ведь сказал, что это антисоветская штука, и Булгаков не наш. (...) Но что же, несмотря на то, что это штука антисоветская, из этой штуки можно вынести?

Это всесокрушающая сила коммунизма. Там изображены русские люди — Турбины и остатки из их группы, все они присоединяются к Красной Армии как к русской армии. Это тоже верно. (Голос с места: С надеждой на перерождение.) Может быть, но вы должны признать, что и Турбин сам, и остатки его группы говорят: “Народ против нас, руководители наши продались. Ничего не остается, как покориться”. Нет другой силы. Это тоже нужно признать. Почему такие пьесы ставятся? Потому что своих настоящих .пьес мало или вовсе нет. Я против того, чтобы огульно отрицать все в “Днях Турбиных”, чтобы говорить об этой пьесе как о пьесе, дающей только отрицательные результаты. Я считаю, что она в основном все же плюсов дает больше, чем минусов. Вот что пишет товарищ Петренко: “Дни Турбиных”... (цитата не приведена). Вы чего хотите, собственно?

Петренко. Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.

Голос с места. Это единодушное мнение.

Голос с места. А вместо этой пьесы пустить пьесу Киршона о бакинских комиссарах.

Сталин. Если вы будете писать только о коммунистах, это не выйдет. У нас стосорока-миллионное население, а коммунистов только полтора миллиона. Не для одних же коммунистов эти пьесы ставятся. Такие требования предъявлять при недостатке хороших пьес — с нашей стороны, со стороны марксистов,— значит отвлекаться от действительности. Вопрос можно задать?

Голос с места. Пожалуйста.

Сталин. Вы как, за то, чтобы ставились пьесы вроде “Горячего сердца” Островского?

Голос с места. Она устарела. Дело в том, что мы ставим классические вещи.

Сталин. Слово “классический” вам не поможет. Рабочий не знает, классическая ли это вещь или не классическая, а смотрит то, что ему нравится.

Голос с места. Островского вещи вредны.

Сталин. Как вам сказать! А вот “Дядя Ваня” — вредная вещь?

Голос с места. Тоже вредная. (...)

Голос с места. Неверный подход, когда говорят, что все несовременное можно ставить.

Сталин. Так нельзя. А “Князь Игорь”? Можно его ставить? Как вы думаете? Снять, может быть, эту вещь?

Голос с места. Нет.

Сталин. Почему? Очень хорошо идет “Князь Игорь”?

Голос с места. Нет, но у нас оперный репертуар небогатый.

Сталин. Значит, вы считаетесь с тем, есть ли репертуар свой или нет?

Голос с места. Считаемся.

Сталин. Уверяю вас, что “Дядя Ваня” и “Князь Игорь”, “Дон Кихот” и все произведения Островского — они вредны. И полезны, и вредны, уверяю вас. Есть несколько абсолютно полезных вещей. Я могу назвать несколько штук: Билль-Белоцерковского две вещи, я “Шторма” не видел. Во всяком случае, “Голос недр” — хорошая штука, затем Киршона "Рельсы гудят", пожалуй, "Разлом", хотя надо вам сказать, что там не все в чистом виде. И затем “Бронепоезд”. (...) Неужели только и ставить эти четыре пьесы? (...) Легко снять и другое, и третье. Вы поймите, что есть публика, она хочет смотреть. Конечно, если белогвардеец посмотрит “Дни Турбиных”, едва ли он будет доволен, не будет доволен. Если рабочие посетят пьесу, общее впечатление такое — вот сила большевизма, с ней ничего не поделаешь. Люди более тонкие заметят, что тут очень много сменовеховства, безусловно, это отрицательная сторона, безобразное изображение украинцев — это безобразная сторона, но есть и другая сторона.

Каганович. Между прочим, это Главрепертком мог бы исправить.

Сталин. Я не считаю Главрепертком центром художественного творчества. Он часто ошибается. (...) Вы хотите, чтобы он (Булгаков.— Лет.) настоящего большевика нарисовал? Такого требования нельзя предъявлять. Вы требуете от Булгакова, чтобы он был коммунистом — этого нельзя требовать. Нет пьес. Возьмите репертуар Художественного театра. Что там ставят? “У врат царства”, “Горячее сердце”, “Дядя Ваня”, “Женитьба Фигаро”. (Голос с места: А это хорошая вещь?) Чем? Это пустяковая, бессодержательная вещь. Шутки дармоедов и их прислужников. (...) Вы, может быть, будете защищать воинство Петлюры? (Голос с места: Нет, зачем?) Вы не можете сказать, что с Петлюрой пролетарии шли. (Голос с места: В этом восстании большевики участвовали против гетмана. Это восстание против гетмана.) Штаб петлюровский если взять, что он, плохо изображен? (Голос с места: Мы не обижаемся за Петлюру.) Там есть и минусы, и плюсы. Я считаю, что в основном плюсов больше.

Каганович. Товарищи, все-таки, я думаю, давайте с “Днями Турбиных” кончим.

Голос с места. Вы несколько разговорились по вопросу о том, что целый ряд обид в области культурной и иной жизни, которые имеются в отношении Украины, что тут виноваты сами украинцы, которые недостаточно выдвигают этот вопрос. (Сталин: И украинцы.) У нас такое впечатление и убеждение, что формула XII съезда о том, что основная опасность — это великодержавный шовинизм и что с этой опасностью нужно бороться,— эта формула прекрасно усвоена у нас на Украине, усвоено и то, что одновременно нужно бороться и с местным шовинизмом. Но эта формула плохо усвоена в руководящих органах, даже в Москве. (...) На Украине мы имели такую конкретную форму — шумскизм — и вели с ним борьбу. А в практике московской работы и работы в РСФСР этого нет, хотя фактов шовинизма в отношении Украины можно найти много. [...]

Сталин. У вас получается нечто вроде декларации. Я несколько раз беседовал с товарищами Петровским, Чубарем и Кагановичем [36], когда он работал на Украине. Они высказывали недовольство тем, что в наркоматских аппаратах проявляют полное пренебрежение к хозяйственным и культурным нуждам Украины. Эти товарищи могут подтвердить это. Я каждый раз ставил вопрос — назовите хоть одно лицо, чтобы его можно было высечь на глазах у всех. (...) Назовите хоть одного человека, который пренебрежительно [относится] к интересам Украины.

Голос с места. Я могу рассказать, как конфисковали украинскую литературу в Москве (...).

Сталин. Я спрашивал товарищей Чубаря, Кагановича и Петровского, и ни разу они не попытались назвать хоть кого-нибудь. Они всякий раз сговаривались и ни разу не назвали никого. (...) У нас имеются по этому вопросу постановления и решения партии и Советской власти. (...) Мало принять решения, надо их усвоить, мало усвоить, надо их переварить. Некоторые не усваивают вообще, не подчиняются, не хотят. (...) Назовите таких людей, таких шовинистов, которые бы проводили великодержавную политику. Вы назвали Свидерского. Может быть, напишете?

Голоса. Мы пришлем заявление.

Сталин. Я думаю, что он не главный, Свидерский, и это не главное, что вас беспокоит.

Голос с места. Есть стенограмма партийного совещания. Если вы поинтересуетесь фактами, то я думаю, что эта стенограмма даст вам кое-что. (...)

Голос с места. Трудно поймать великодержавного шовиниста за хвост.

Сталин. Извините, очень легко, если он только отмахивается декларациями. Вот, собственно, все вопросы.

Каганович. Итак, беседа с товарищем Сталиным сводится к тому, что надо, чтобы вы и все украинцы подошли к вопросам союзного строительства, к своим претензиям не с точки зрения критики, а с точки зрения органического внедрения и предъявления определенных требований. Это абсолютно правильно, и то, что вы приехали к нам в Москву, я убежден, свидетельствует о том, что мы продвигаемся вперед. Но нельзя отрицать того факта, что среди украинских писателей были известные настроения.

Сталин. Они чувствуют себя как гости, в то время когда они должны чувствовать себя хозяевами.

Каганович. Надо приезжать не только в гости, а надо органически взяться за дело, добиться переводов и так далее (...). Я думаю, что ваш приезд сюда во многом поможет, во многом сблизит нас. Вы видите, что политика партии и центральных советских учреждений совершенно определенная. Национальная политика в ЦК совершенно определенна, вы это знаете прекрасно. И что ясно видно из выступления товарища Сталина — общая линия, которую мы проводили на Украине и которую проводим. (...) [37]

Резонно предположить, что в запрещении “Дней Турбиных” беседа 12 февраля 1929 года сыграла свою роль. Запрещение всех пьес М. Булгакова к постановке подняло новую волну нападок на драматурга и на его доброжелателей. Больше других досталось А.Луначарскому и А.Свидерскому. В журнале “Искусство” появилась статья Р. Пикеля, посвященная “Бегу”: “Споры вокруг “Бега” были подняты на высоту значительного политического вопроса. (...) Крайне опасным в пьесе является тон ее. Она вся построена на примиренческих сострадательных настроениях. (...) На три, на четыре часа, если бы только пьеса увидела свет рампы, классовая сознательность пролетарского зрителя была бы притуплена, размагничена и порабощена чуждой для нас стихией” [38]. На разные лады повторял, что начальник Главискусства сыграл на руку классовому врагу, поддерживая Булгакова.

Это — прелюдия. Седьмого мая 1929 года собрался VII съезд РАБИСа. Если до его открытия председатель ЦК РАБИСа Ю. Славинский утверждал, что, несмотря на некоторое невнимание к нуждам профсоюза, линия Главискусства верна [39], а Э. Бескин [40] прямо говорил, что “организация Главискусства — весомая победа нашего Союза” [41], то уже через две недели Я. Боярский, новый председатель ЦК, декларировал необходимость изменения культурной политики в свете XVI партконференции ВКП(б) [42]. Еще через две недели в журнале “Рабис”, печатном органе профсоюза, появляется новый главный редактор [43]. И начинается подлинная травля Главискусства. Дескать, не выполнило оно своих задач, спланировало пятилетку для кино, а обещало —- для всей культуры [44]. Я. Боярский, возглавивший кампанию, уточнял свою позицию: “Вопрос об охране наследия буржуазной культуры [...] уже не является вопросом первого плана. Все, что надо было охранять, уже прочно охранено. (...) При проведении основной линии нашего подхода к роли попутчиков в искусстве упор должен быть сделан на росте пролетарского сектора. (...) Именно по этой линии подвергалась острейшей критике работа Главискусства РСФСР, которое (...) не оказало достаточно организованного и необходимого отпора усилившейся активности буржуазии и мелкобуржуазных влияний в области искусства” (из резолюции VII съезда РАБИСа) [45].

В сентябре 1929 года народным комиссаром просвещения РСФСР был назначен А. Бубнов. Место А. Свидерского, отправленного полпредом в Латвию, занял Л. Оболенский [46]. Еще в апреле стало известно, что А. Свидерский подавал представление в Совнарком о преобразовании Главного Управления по делам литературы и искусства в Главный Комитет по делам искусств [47]. В октябре 1929 года представлению дается ход. Председателем вновь созданного комитета назначается начальник Главреперткома Ф. Раскольников [48], мечтавший о лаврах драматурга [49]. “Националист” А. Свидерский получил по заслугам, а его покровитель экс-нарком был отправлен заведовать Ученым советом ЦИКа СССР. Таким образом, мотивы, звучавшие на совещании 12 февраля, отозвались полгода спустя в новых номенклатурных перемещениях.

Между тем А. Свидерский не только не был шовинистом, но, наоборот, всячески способствовал развитию национальных культур, в том числе и украинской. “Культурное обслуживание нацменьшинств” [50] выдвигалось им в качестве первоочередных задач. При нем в журналах стали регулярно печататься обозрения и статьи, освещающие эту проблематику. Он поддержал инициативу президента Государственной Академии художественных наук П. Когана, создавшего отдел по изучению национальных культур [51]. По отношению к украинскому театру Главискусство занимало однозначно благожелательную позицию [52]. При А. Свидерском ИЗОотделом (руководитель И. Хвойник) были закуплены первые украинские картины [53]. Вероятно, у председателя Главискусства были ошибки, но его деятельность никак не могла быть квалифицирована как антиукраинская. Однако его замена Ф. Раскольниковым имела не узковедомственные, а серьезные политические причины.

Тут самое время вспомнить ссылку Я. Боярского на XVI партконференцию. Ею завершался первый этап борьбы с “правым уклоном” в партии. Весной 1928 года Н. Бухарин, А. Рыков и М. Томский заявили о своем несогласии с тогдашним курсом ЦК ВКП(б), направленным на ускорение коллективизации [54]. Уже Ноябрьский (1928 года) пленум ЦК ВКП(б) делает вывод “о правом уклоне как главной опасности в партии” [55]. Выступление Н. Бухарина со товарищи прозвучало почти одновременно с так называемым “шахтинским делом” (апрель 1928), означавшим перемену политики партии в экономической сфере. Процесс “инженеров-вредителей”, бывший тогда в диковину, имел громадный резонанс. В “шахтинской” резолюции ЦК ВКП(б) четко изложено положение о том, что сопротивление остатков буржуазии усиливается в ходе строительства социализма [56]. В этой атмосфере голос оппозиции, говорившей о недостатках в организации сельского хозяйства как главной причине трудностей с продовольствием, был попросту не услышан. XVI партконференция осудила оппортунистические взгляды и провозгласила очередную чистку партийных рядов. Вероятно, ее решения повлияли на перемещения в Наркомпросе РСФСР, тем более что провинившиеся напрямую подчинялись председателю Союзного Совнаркома А. Рыкову.

Два месяца спустя, на апрельском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) А. Рыков заявил, что наметилась тенденция сокращения посевных площадей на Украине: это и являлось основной причиной уменьшения объема заготовок зерна. “Из выступления следовало, что это связано с особой политикой партии в отношении Украины” [57].

О недородах и незначительном увеличении посевных площадей упоминалось в резолюции ноябрьского пленума 1928 года ЦК КП(б)У [58]. Однако все на той же XVI партконференции украинская делегация (П. Постышев, В. Чубарь, П. Любченко) безоговорочно поддержала линию Сталина, хотя и отдавала себе отчет в истинны причинах хозяйственных неурядиц. Если брать во внимание представительный состав писательской группы, беседовавшей со Сталиным, то можно предположить, что результаты февральской встречи были учтены руководителями Компартии Украины. Запрет “Дней Турбиных”, таким образом, выходит из чисто историко-культурного ряда, становясь фактом большой политики [59].

Однако остается неясным, почему Сталин, защищавший “полезный” спектакль, все же пошел на уступки и пожертвовал им, проявив твердость в другом вопросе — о судьбе южнорусских губерний. Сколь ни были преданы лично Сталину руководители украинских большевиков, видимо, вождь нуждался в их поддержке для победы над “правыми” и жертва была необходима. Вероятно, ситуация позволяла представительной делегации выдвигать требования и прощупывать намерения вождя. Деликатность вопроса и нехватка фактов не позволяют нам судить об этом с уверенностью.

Тремя годами позже сбылись предостережения А. Рыкова насчет особой политики в отношении Украины. Организованный голод поставил украинский народ на грань физического уничтожения. “Дни Турбиных” были восстановлены на мхатовской сцене в 1932 году, перед самым началом голодомора на Украине, когда ни одному украинскому писателю, как бы плохо он ни относился к Булгакову и к его пьесе, не пришло бы в голову протестовать: наступали новые времена.

Таков — в более полном виде — вклад “вождя мирового пролетариата” в историю советского театра. И толкуй теперь о необъяснимости российских коллизий. Недостаток информации — вот что прежде всего мешает нам более полно представить себе ход событий и их подлинное содержание.

Михаил Афанасьевич знал, что в судьбе спектакля принимает участие Сталин. Однако даже великому драматургу, полагаем, показалось бы невероятным, что запрещение “Дней Турбиных” напрямую связано с изменением экономической политики государства. Но стоит обнаружиться недостающему звену цепи происшествий, и взору изумленного наблюдателя предстает такая драматургическая интрига, перед которой бледнеет самая богатая и изощренная фантазия сочинителя.

Авторы выражают благодарность

И. М. Дзюбе и В. И. Шовкуну за помощь в подготовке статьи к печати.

 

 

Литература и примечания

 

1 Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1988, с. 311.

2 Сталин И. Сочинения, т. 11. М., 1949, с. 326— 329.

3 См.: ДондошанскаяА. Деятельность советских органов в области театра 1921—1928 гг. Л., 1982.

4 Задачи Главискусства. М., 1929, с. 125—126.

5 Подробнее о нем: Кизин Ю. А. И. Свидерский. Уфа, 1971.

6. А. Свидерским подписан номер 7 журнала “Советское искусство” за 1928 год, до того им ведал Главполитпросвет (зав. отделом Р. Пельше).

7 Смелянский А. Михаил Булгаков в Художественно” театре. М., 1986, с. 130.

8 Задачи Главискусства, с. 127.

9 См.: “Вестник работников искусств”, 1926, № 10.

10 “Итоги VII съезда Всерабиса”, М., 1929, с. 12.

11 Высший совет народного хозяйства, ведавший экономическими вопросами.

12 Задачи Главискусства, с. 42.

13 ЦК РАБИСа постоянно напоминал оппонентам, что самый первый документ в области театра, “Декларацию об основах художественной политики”, подписали Наркомпрос РСФСР и РАБИС в 1920 году.

14 “Правда”, 1 июля 1925 года.

15 Центральный партийный архив (ЦПА), ф. 17, оп. 60, д. 1043, л. 85.

16 Цензура в случае с “Зойкиной квартирой” порезвилась вдоволь, Главрепертком предложил автору: а) показать, что отлично о всем осведомленный Мур своевременно не дал возможности преступникам скрыться; б) оттенить природу выводимых в постановке китайцев (ЦПА, ф. 17, оп. 60, д. 809, л. 44).

17 В чем поддерживал его и Кнорин, уполномоченный Агитпропа ЦК.

18 “Советское искусство”, 1927, № 3, с. 5.

19 Чудакова М. Цит. соч., с. 321.

20 А. Луначарский договаривался до того, что “в известной степени либеральные возражения против государственного искусства верны и должны быть приняты во внимание” (“Искусство”, 1929, № 1—2, с. 3).

21 См.: “Репертуарный указатель Главреперткома” под ред. Н. Равича. М., 1929.

22 Там же, с. 4.

23 ЦГАЛИ, ф.645,оп.1, ед.хр.2,л.40

24 Сталин И. Цит.соч, с.377

25 Ср. с написанной в то же время работой Сталина “Национальный вопрос и ленинизм”, там же, с. 333— 355.

26 “КПУ в резолюциях и решениях съездов, пленумов, конференций”,т. 1. Киев, 1976, с. 604—642.

27 ЦПА,фонд 558,оп.1, д. 4490, л.9

28 Там же, л.10

29 Там же, лл. 16—17.

30 “КПУ в резолюциях...”, т. 1, с 492.

31 ЦПА, там же, л. 12. Вольно или невольно Сталин отражал атаки Пролеткульта и РАПП на репертуар МХАТа. Смекнув, что М. Булгаков до поры до времени неуязвим, его недруги развернули наступление на следующую постановку театра — “Бронепоезд 14-69” Вс. Иванова. “МХТ стремился противопоставить классовому субъективизму рабочего класса свой объективизм. Художественный театр не смог удержаться на позициях такого художественного объективизма. Этим объясняется элегический характер разработки эпических тем, который проявил Художественный театр в "Днях Турбиных" и "Бронепоезде" ("Вестник коммунистической академии", 1928, номер 30, с.191-194)

32 Стенограмма совещания дается со значительными сокращениями

33 Там же, л. 13-15

34 Там же, л. 18.

35 Десняк (Руденко)(1902-1942) украинский писатель

36 Г. Петровский — в то время кандидат в члены Политбюро ВКП(б), В. Чубарь — член Политбюро

37 Там же, с.26-36

38 “Искусство”, 1929, № 3—4, с. 68—74 '

39 “Рабис”, 1929, № 8, с. 15.

40 В 1928 году соредактор “Вестника работника искусств”, смещенный, вероятно, за “левизну” (см. о нем: “Театральная энциклопедия”. М., 1965, т. 1 с. 566.).

41-42,44 “Рабис”, 1929, № 19. с. 4.

45 “Искусство”, 1929, № 7—8, с. 6—7.

46 “Рабис”, 1929, № 39, с. 2—3.

47 Там же, № 15, с. 6—7.

48 ЦГАЛИ, ф. 645, оп. 1, д. 203.

49 Чудакова М. Цит. соч., с. 332—335.

50 “Искусство”, 1929, № 34, с. 3—5.

51 “Вестник работников искусств”, 1928, № 5.

52 См.: “Искусство”, 1929, № 3—4, с. 150—158;

53 Там же,

54 “КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций, совещаний”, изд. 8. М., 1970, т. 4, с. 14.

55 Ваганов Ф. Правый уклон в ВКП(б) и его разгром. М., 1970, с. 67.

56 “КПСС в резолюциях...”, т. 4, с. 144—145.

57 Шахов А. В борьбе за ленинское единство

58 “КПУ в резолюциях...”, т. 1, с. 571.

59 Запрет приобретал особое значение в свете проходившего тогда обличения "национал-уклонизма" (А.Шумский, М.Хвылевой, М.Волобуев)

 

"Искусство кино", номер 5, 1991

 

Предыдущую публикацию из этой серии (первопубликацию беседы Сталина с Л.Фейхтвангером) см. в прошлогоднем номере Альманаха

http://www.situation.ru/app/j_art_447.htm

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница