Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 1\2 (25\26), январь-февраль 2005 г

Философия практики и культура

Европейская культура и марксизм

Эрик Хобсбаум

Глава из многотомной "Истории марксизма" , т. 2. Издательство "Эйнауди", Рим , 1979 (перевод - Прогресс,1981. ДСП. Рассылается по специальному списку)
предыдущие главы
http://www.situation.ru/app/j_art_704.htm
http://www.situation.ru/app/j_art_175.htm

 

ЕВРОПЕЙСКАЯ КУЛЬТУРА И МАРКСИЗМ: XIX—XX века

 

1. Регион распространения марксизма

2. Периодизация эпохи II Интернационала

3. Влияние марксизма на идеологии и движения

4. Влияние марксизма на интеллигенцию

5. Отношении между марксизмом и немарксистской культурой

6. Марксизм и культурный авангард

 

Обычно в истории марксизма сфера исследования определяется методом исключения: она разграничивается теми, кто не является марксистами,—такой категорией людей, в которую входят или марксисты-доктринеры, или явные антимарксисты, склонные к тому, чтобы, опираясь на политические и идеологические критерии, максимально расширить эту сферу.

Даже наиболее всеохватывающие и универсальные историки придерживаются четкого разделения на “марксистов” и “немарксистов”; при этом, обращая внимание на первых, они готовы включить в эту категорию самое большее число “марксистов” всевозможных оттенков. И действительно, такое разграничение необходимо, так как если бы его не было, то специальная история марксизма не имела бы основания для существования и, пожалуй, оказалась бы невозможной. Однако эти историки часто понимают историю марксизма только как историю развития собственно марксистской идеологии и споров в рамках последней, не учитывая всего ареала “распространения” марксизма, ареала достаточно значительного, хотя и определяемого с трудом. Сейчас этот ареал не может игнорироваться историками современного мира, а также рассматриваться как что-то отличное и отделенное от марксистских движений.

Ведь историю “дарвинизма” нельзя ограничивать учеными-дарвинистами и несколькими биологами; эта история обязательно должна также анализировать, хотя бы как нечто второстепенное, использование дарвинистских идей, метафор или же просто выражений, вошедших в интеллектуальный мир люден, которые никогда не изучали фауну Галапагосских островов, или точные модификации, внесенные современной генетикой в теорию естественного отбора. Точно так же влияние Фрейда распространено далеко за пределы различных психоаналитических школ, с их противоречиями и контрастами; распространяется оно и на многих из тех, кто, возможно, не прочел ни одной строчки, написанной основателем психоанализа.

Маркс, так же как Дарвин и Фрейд, входит в тот узкий круг мыслителей, чьи идеи тем или иным образом составляют общую культуру современного мира. Что касается марксизма, то его влияние на культуру начало ощущаться приблизительно в эпоху II Интернационала.

 

1. Регион распространения марксизма

Грандиозный рост социалистических и рабочих движется, связанных с именем Карла Маркса, был отмечен в последнее двадцатилетие XIX века, определив широкое распространение теорий самого Маркса (или тех, которые считались таковыми) как внутри, так и за пределами этих движений, Внутри этих движений “марксизм” (о происхождении и развитии этого термина смотри то, что написал Гаупт [1] ) соперничал с другими левыми идеологиями н в разных странах, по крайней мере официально, занял их место. С внешней стороны, роль “социального вопроса” и растущее влияние социалистических движений привлекали повышенное внимание к идеям Маркса, оригинальность мышления и глубокая интеллектуальность которого не подвергались сомнению, а имя его все чаще отождествлялось с социализмом.

Несмотря на попытки, делавшиеся в пылу полемик, доказать, что Маркса легко опровергнуть и что он сказал не больше, чем первые социалисты и критики капитализма (или что он их широко плагиировал), наиболее серьезные ученые-немарксисты редко допускают такие элементарные ошибки [2] . В определенных рамках анализ Маркса был даже использован, чтобы дополнить немарксистский анализ; так, некоторые английские экономисты в 80-е годы прошлого века, сознавая ограниченность ортодоксальной мальтузианской теории по вопросу о безработице, проявили, в общем, положительный интерес к теории Маркса о “резервной армии труда” [3]. Конечно, незаинтересованный подход к этой области мог быть без большого труда осуществлен в странах, подобных Англии, где рабочее движение в тот период было довольно незначительным. Там же, где рабочее движение являлось более мощным, возникла крайняя необходимость бороться с ним, прибегая к тяжелой артиллерии академических интеллектуалов, или же ощущалась чрезвычайная потребность понять характер и при чины той притягательной силы, которой это движение обладало. В середине и конце 90-х годов эта потребность в отдельных странах, особенно в Германии и Австрии, порождает такие весьма ценные научные работы, как “Конец Марксовой системы” Бём-Баверка (1896), “Хозяйство и право согласно материалистическому пониманию истории” Рудольфа Штаммлера или “Рабочий вопрос” Генриха Геркнера (1896) [4].

Третья форма влияния марксизма за пределами социалистических и рабочих движений сказывалась в работах тех ученых-полу марксистов и экс-марксистов, которых становилось все больше и больше после “кризиса марксизма”, имевшего место к концу 90-х годов прошлого века. В этот период мы наблюдаем явление, довольно часто встречающееся в марксизме, как промежуточном этапе интеллектуальной и политической эволюции многих людей, и. как мы знаем, редко кто прошел этот этап без каких-либо последствий для себя. Чтобы представить себе то влияние, которое оказало на интеллектуальную и культурную жизнь эпохи первое поколение экс-марксистов последнего двадцатилетия XIX века, достаточно вспомнить таких людей, как Кроче и Джентиле в Италии, Струве, Бердяев и Туган-Барановский в России, Зомбарт и Михельс в Германии, а в области неакадемической — Бернард Шоу в Англии. К эксмарксистам нужно отнести и тех — их становилось все больше, — которые, подобно многим немецким иптеллектуалам-“ревизиоиистам”, даже если и были против разрыва связей с марксизмом, имели склонность отойти от теории, все более разрабатываемой как весьма определенная ортодоксия, а также и тех. которые, не будучи марксистами, были увлечены отдельными аспектами идей Маркса преимущественно потому, что они приближали их к социалистической левой.

В большей или меньшей степени эти формы распространения марксизма можно обнаружить в рассматриваемый период повсюду, где развивались социалистические и рабочие движения, то есть в большей части Европы и в отдельных районах других континентов, население которых почти полностью или в основном состояло из европейских иммигрантов. Другими словами, можно сказать, что следы этих форм не отмечались вне границ распространения таких движений, за исключением, быть может, второстепенных, как в Японии [5]. Нет доказательств марксистского влияния на дореволюционные движения, возникшие в Индии около 1914 года, несмотря на влияние групп интеллигентов не только английских, но и русских, хотя в силу своей социальной основы бенгальские террористы к 1914 году оказались очень восприимчивыми к марксизму. Следы влияния марксизма не могут быть обнаружены ни в исламском мире, ни в Африке, за Сахарой, ни в Южной Америке, за исключением южного конуса, отличительной чертой которого была значительная европейская иммиграция. Поэтому в нашем исследовании мы можем не принимать во внимание эти районы.

Распространение марксизма тем не менее было особенно значительным и всеобщим в отдельных европейских странах, в частности в тех, на всей социальной мысли которых независимо от политических связей с социалистическим и рабочим движениями лежал, если можно так сказать, отпечаток влияния Маркса. Что касается этих стран, то Маркс не столько представлял опасность для оформленных буржуазных идеологий (чаще всего не существовавших), сколько был одним из основных “отцов-основателей” политической и социальной теории, на которую необходимо ссылаться при любом анализе общества и его изменений. В данном случае речь идет о многих странах Восточной Европы, начиная с царской России, в которых в этот период было нельзя игнорировать учение .Маркса, превратившееся с тех пор в составную часть интеллектуальной жизни. Само собой разумеется, это не значит, что все те, кто в той или иной мере испытал влияние Маркса, рассматривались или могут рассматриваться марксистами в каком-либо специфическом смысле.

 

2. Периодизация эпохи II Интернационала

Даже если отрезок времени, о котором здесь идет речь, охватывает чуть больше четверти века, его нельзя считать недифференцированным. Действительно, мы должны различать в нём, по крайней мере, три периода. Первый период, включающий в себя 80-е годы и начало 90-х годов, характеризуется прежде всего возникновением ряда рабочих и социалистических партий, придерживавшихся в большей или меньшей мере марксистской ориентации, а затем — и это важно — их большим скачком в течение первых пяти-шести лет существования Интернационала. Но что особенно было важно в данный период, так это не организационная, избирательная или профсоюзная сила развернувшегося движения (даже если в некоторых случаях она и была очень значительной), а неожиданность его возникновения на политической арене соответствующих стран и в мировом масштабе (благодаря таким начинаниям, как празднование 1 Мая), а также та впечатляющая волна надежд, иногда утопических, которая захватила рабочий класс и, по-видимому, подтолкнула само это движение. Капитализм переживал кризис, и его крах казался неизбежным, хотя это явление и не всегда было понято и проанализировано в какой-либо специфической форме. Как проникновение марксизма в рабочие движения — немецкая социал-демократическая партия официально приняла марксизм в 1891 году, так и его распространение, с положительными или отрицательными последствиями, вне самих движений во многих странах шли с необычайным успехом.

Второй период можно датировать серединой 90-х годов, тем временем, когда стало очевидно, что развитие капитализма приняло мировой масштаб. В тех странах, где уже существовали массовые социалистические и рабочие движения, они продолжали быстро развиваться, несмотря на некоторые колебания и отливы. Возникали также массовые или другие движения, организованные на более или менее постоянной основе. Однако там, где подобные движения были легальными, становилось все более ясным, что их непосредственной целью была не революция, не коренное преобразование общества. “Кризис марксизма” [6], который посторонние наблюдатели начали отмечать в основном с 1898 года, не был преодолен в дискуссии — в “ревизионистской” дискуссии — о значении для марксизма того факта, что капитализм был еще жизнедеятельным и процветал. Кризис этот даже затянулся из-за того, что появились группы, чьи интересы сильно отличались от тех, которые еще недавно казались единственным источником социализма: вспомним о расколах внутри русского, польского и австрийского движений. Все это глубоко изменило как характер споров внутри самого марксизма и социалистических движений, так и влияние марксизма вне этих движений.

Русская революция 1905 года открывает третий период, конец которого можно отнести к 1914 году- Этот период характеризуется ростом широких массовых движений — сначала под влиянием революции 1905 года, а затем под воздействием рабочей агитации накануне первой мировой войны, чему сопутствовало оживление деятельности левого революционного крыла как внутри марксистских движений, так и вне их (революционный синдикализм). Продолжали увеличиваться и масштабы организованных массовых рабочих движений: между 1905 и 1913 годами число членов социал-демократических профсоюзов в странах, связанных с Амстердамским Интерсиндикалом, возросло примерно вдвое, с трех до почти шести миллионов [7]; в то же время социал-демократы во многих странах стали самой многочисленной из тогдашних партий, собрав от 30 до 40% голосов в Германии, Финляндии и Швеции.

Конечно, интерес к марксизму возрастал и за пределами социалистических движений. Мы можем заметить по этому поводу, что в журнале Макса Вебера “Архив фюр социальвиссеншафт унд социальполитик” были напечатаны между 1900 и 1904 годами только четыре статьи на эту тему, в период же между 1905 и 1908 годами таких статей было уже 15, а в Германии докторских диссертаций о социализме, о рабочем классе и на подобные темы в 90-е годы было в среднем две-три, в период между 1900 и 1905 годами — четыре, в 1905— 1907 годы — 10,2 и в 1909—1912 годы — 19,7 [8]. В этот период революционное движение отождествлялось не только с марксизмом: в годы перед первой мировой войной конкуренцию марксизму составили революционный синдикализм и другие более или менее определенные формы рибелизма. (Тенденции к политическим восстаниям. — Прим. ред.) В итоге влияние марксизма как на потенциальных сочувствующих, так и на противников оказалось очень сложным и трудно определимым. Можно сказать, что это влияние в той или иной форме получило более широкое распространение, чем в прошлом, благодаря работам не только экс-марксистов, но и тех, кто пытался определить свою позицию по отношению к марксизму.

 

3. Влияние марксизма на идеологии и движения

Если мы хотим определить с наибольшей точностью влияние марксизма в этот период, то. кроме простого и попятного факта политического существования социалистических и рабочих партий, мы должны рассмотреть две другие большие переменные величины. Мы должны определить, в какой мере сами эти партии были марксистскими и в какой мере марксизм мог привлечь ту прослойку, которая больше, чем какая-либо другая, интересуется теориями, то есть интеллигенцию.

Что касается первой проблемы, то рабочие движения могут быть классифицированы следующим образом: а) официально отождествляющие себя с марксизмом или стремящиеся стать такими; б) связанные с другими идеологиями социалистического типа, имеющие революционный или аналогичный характер; в) по существу, несоциалистические. Говоря в общих чертах, большая часть партий — членов II Интернационала во главе с немецкой социал-демократией принадлежала к первому типу, хотя следует иметь в виду, что гегемония марксизма сочеталась в них с наличием многих других идеологических течений. Однако в отдельных движениях, например французском, доминировали более старые местные революционные традиции, некоторые из них были едва затронуты марксистским влиянием. В одних странах в этих партиях имело значительный перевес левое социалистическое крыло, и других оно конкурировало с иными идеологиями и движениями.

Во всяком случае, среди конкурирующих идеологий левого крыла (исключение должно быть сделано для некоторых идеологий по преимуществу националистического характера) для влияния марксизма существовали значительные возможности. Отчасти (помимо особых противоречащих причин) это объяснялось символическим значением крупнейшего теоретика социализма, объединяющим фактором его личности, но прежде всего тем, что теоретический анализ недостатков общества в идеологиях левого крыла был очень мало разработан как применительно к идеям о путях, ведущих к революции, так и по отношению к представлениям — довольно неопределенным, если они вообще существовали, — о строительстве будущего послереволюционного общества. Интересующне нас здесь идеологии, кроме идеологий, имеющих принципиально национальный характер (первые в свою очередь в какой-то степени проникли в марксизм), — это анархизм н революционный синдикализм, который частично вытекает из последнего; народнические тенденции, а также, конечно, якобинско-радикальная традиция, в частности в своей революционной форме. Но некоторое внимание следует уделить и тому реформистскому социализму, сознательно немарксистскому, начиная с середины 90-х годов основным интеллектуальным центром которого было “Фабианское общество” в Англии. Это движение имело ограниченный характер, но ему на международной арене предстояло сыграть значительную роль не только благодаря отдельным иностранцам, жившим недолгое время в Англии, среди которых, в частности, должен быть упомянут Эдуард Бернштейн, но и благодаря культурным связям между Англией и такими странами, как Скандинавские или Голландия. Во всяком случае, хотя распространение фабианства и представляет интерес, в данном случае можно говорить о нем как об очень ограниченном явлении, не требующем здесь подробного анализа. [9]

Якобинская радикальная традиция в основном оставалась вне марксизма даже тогда, когда — и, быть может, именно поэтому — ее наиболее революционные представители, по-видимому, были весьма склонны воздать долг великому революционному имени и идентифицироваться с делом, связанным с марксизмом. Во всяком случае, из этого вытекает странное явление неширокого распространения марксизма во Франции. Вплоть до 30-х годов нашего века многих из наиболее известных интеллигентов Французской коммунистической партии нельзя было всерьез рассматривать как марксистов-теоретиков, хотя в большинстве своем они стали считать себя таковыми. Идеологический журнал партии “Пансэ”, основанный в 1938 году, все еще сохраняет подзаголовок “Журнал современного рационализма”. Напротив, анархизм, несмотря на известную вражду между Марксом и Бакуниным, широко применял марксистский анализ, хотя и существовали некоторые специфические противоречия между двумя движениями. Это не должно нас удивлять, если мы вспомним, что вплоть до исключения анархистов из Интернационала в 1896 году (а в некоторых странах и позже) нельзя было пронести внутри революционною движения четкую линию, разделяющую анархистов и марксистов: и те и другие были выразителями одной и той же революционной концепции надежды.

Теоретические расхождения между ортодоксальным марксизмом и революционным синдикализмом были большие. Ведь революционный синдикализм отвергал в марксизме не только его представление об организации и государстве, но и всю систему исторического анализа, отождествлявшуюся с Каутским, а эту систему революционные синдикалисты рассматривали как исторический детерминизм, если не как фатализм, в теории и как реформизм на практике. Следует сказать, что революционный синдикализм в какой-то мере притягателен для интеллигентов, склонных к идеологизированию; во всяком случае, они, особенно наиболее молодые, находились под марксистским влиянием, и прежде всего потому, что многие из них были в прошлом марксистами. Так, один английский молодой исследователь-бунтарь достаточно естественно определил теорию Сореля как “неомарксистскую”, поставив себя вне европейских школ [10]. На самом деле протест революционных синдикалистов был направлен не столько против самого марксистского анализа, сколько против “эволюционизма” и “натуралистических и позитивистских наростов”, с помощью которых, как говорил молодой Грамши [11] в 1917 году, социал-демократия фальсифицировала марксизм, или же против курьезного смешения Маркса с Дарвином, Спенсером и другими мыслителями-позитивистами, что часто выдавалось за марксизм. Действительно, на Западе большинство марксистов первого поколения (например, те, кто родился около 1860 года) исходило из других идеологических позиций; другими словами, марксизм для них, как новая и оригинальная теория, был одной из теорий левого радикального крыла, отличаясь только чуть большим радикализмом и специфическим отождествлением с пролетариатом.

Совсем другое положение сложилось в Восточной Европе, где (хотя здесь нужно сделать частичное исключение для национализма) марксизм гораздо глубже укоренился, так как в нем нашли объяснение социальные изменения, происходившие в течение XIX века. Не имевший вначале силы, он получил распространение в России и затем в других странах Восточной Европы благодаря влиянию русской интеллигенции еще до того, как в :этих странах можно было говорить о настоящих рабочих движениях, и, безусловно, до того, как там сформировался рабочий класс н появились буржуазные идеологии, имевшие какое-либо значение. Если в России у Маркса достаточно быстро появился относительно широкий круг читателей, то это произошло потому, что здесь была прослойка интеллигентов, не обязательно сторонников социальной революции. Но эти интеллигенты признавали и использовали в своих теориях самый глубокий анализ и наиболее эффективную критику капиталистического хозяйства, которое стало появляться в России; они выступали против этого хозяйства и хотели избежать или уничтожить его, но прежде всего они пытались его понять.

Первыми русскими марксистами были народники, но не следует забывать определенного числа “академических экономистов, решительных антирадикалов, однако принимающих как терминологию, так и метод марксистского экономического анализа” [12] . Как самостоятельная идеология марксизм утвердился в России благодаря той концепции, что прогресс капитализма в этой стране исторически необратим и что он (капитализм) может быть побежден не внешними силами, которые не смогут ему противостоять (например, крестьяне), но силами, которые он сам порождает и которым предназначено похоронить его: значит, Россия, как и другие страны, должна пройти капиталистический путь развития.

Следовательно, марксизм в России, как это ни парадоксально, кроме того, что он явился альтернативной теорией по отношению к антикапиталистической революционной позиции народников (они, во всяком случае, восприняли многие моменты именно марксистского анализа капитализма), предложил также определенное объяснение исторической миссии капитализма — подход весьма необычный в общей идеологической атмосфере страны. Марксизм, таким образом, стал основой для курьезного явления “легальных марксистов”, которые выдвинули на первый план положительные исторические достижения капитализма, отказавшись развенчать его. Короче говоря, в конце XIX и начале XX века небольшая группа ученых, которые, если бы они жили в Центральной или Западной Европе, а не в России, в большей мере чувствовали; бы себя в своей тарелке, назвавшись либералами, нежели марксистами, пришла к чему-то вроде примирения с буржуазией [13]. Однако, как бы ни были различны позиции народников, марксистов и “легальных марксистов”, все три в целом группы разделяли взгляды на природу капитализма, вытекающие из работ Маркса и развитые на их основе. Если оставить в стороне незначительные попытки (вроде тех, которые делал Толстой) поставить в центр какой-либо формы критического анализа положение массы неграмотных крестьян, то надо признать, что русские левые, каковы бы ни были их программы и идеологии, в своем развитии находились под сильным влиянием Маркса.

Рабочие движения вне границ англосаксонского мира, какой бы размах они ни принимали, оставались по преимуществу несоциалистическими; здесь они были исключением, но получили значительное развитие в Англии, Австралии и в меньшей мере в Соединенных Штатах. Впрочем, и в этих движениях чувствовалось некоторое влияние марксизма, хотя и менее значительное, чем в континентальной Европе. Не следует, однако, недооценивать проникновения марксистского влияния в Новый Свет, связанного с массовой иммиграцией немцев, русских и представителей других стран, хотя это влияние представляло собой только идеологический компонент их культурного багажа [14]. То же самое можно сказать и о движении, оппозиционном и критическом по отношению к “большому бизнесу”, которое привлекло в Соединенные Штаты в период острой напряженности и социальных брожений небольшое число радикально настроенных интеллигентов, — в этот период они были особенно восприимчивы к социалистической критике капитализма или же по крайней мере интересовались ею. Здесь речь идет не только о Торстейне Веблене, не только о прогрессивных экономистах, но и о таких авторитетах, как Ричард Эли (1854—1943), который, “возможно, оказал на политическую экономию в Америке в период, необычайно важный для се развития, большее влияние, чем кто-либо другой” [15] . Поэтому Соединенные Штаты, несмотря на то, что там была недостаточно разработана самостоятельная марксистская мысль, стали важным центром распространения марксистских работ и их влияния. Это имело место как в регионе стран Тихого океана (Австралия, Новая Зеландия, Япония), так и в Англии, где в первое десятилетие нового века небольшие группы марксистских активистов рабочего движения получали большую часть нужной им литературы — произведения не только Маркса и Энгельса, но и Дицгена — от издателя Чарлза Г. Керра из Чикаго [16].

Однако несоциалистические рабочие движения, по-видимому, были не очень обеспокоены опасностью интеллектуальной гегемонии доминирующих групп. Таким образом, представители этих движений не ставили перед собой задачи противостоять их влиянию в срочном порядке. В первом десятилетии века споры о социализме действительно являлись не такими острыми, как в предшествующее двадцатилетие. Этим объясняется тот факт, что, по существу, содержание споров в первые годы века в небольшой группе интеллектуалов Кембриджа, образовывавших клуб (тайный), известный под названием “Апостолы” (Г. Сиджвик, Бертран Рассел, Дж. И. Мур, Литтон Стречи, И. М. Форстер, Дж. М. Кейнс, Руперт Брук и др.), было неполитическим. Действительно, Сиджвик критиковал Маркса, а Бертран Рассел, находясь в 90-е годы на позициях, близких к фабианским, написал книгу о немецкой социал-демократии; справедливо также и то, что последние поколения студентов накануне 1914 года начали ориентироваться на социализм (хотя и не в его марксистской форме); но наиболее выдающийся из экономистов этого кружка, впоследствии активно проявивший себя и в политическом плане — речь идет о Дж. М. Кейнсе (1883—1946), — в этот период не только не интересовался Марксом и спором об экономической теории Маркса, но, по-видимому, его совсем не знал [17].

 

4. Влияние марксизма на интеллигенцию

Второй фактор, позволяющий нам оценить влияние марксизма в данный период, — это его привлекательность для интеллигенции среднего класса как группы независимо от размаха рабочих движений в разных странах. В эти годы существовали сильные рабочие движения, которые практически не имели в своей среде интеллигенции и ни в какой мере не привлекали ее; так было в Австралии (где, однако, существовало лейбористское правительство, находившееся у власти с 1904 года)—возможно, потому, что на этом континенте было мало интеллигенции. Так же и сильное рабочее движение в Испании, ни преимуществу анархическое, не смогло привлечь интеллигенцию своей страны. Но мы знаем и о существовании революционных марксистских организаций, ограниченных, по существу, рамками студенческих университетских кругов, хотя в лучшие годы для II Интернационала это явление были достаточно редким, Во всяком случае, мы знаем, что в некоторые социалистические движения, как, например, русское, входили в основном интеллигенты—возможно, потому, что препятствия для возникновения массовых рабочих партий были в легальных условиях с трудом преодолимы. И в других странах, как, например, в Италии, социализм был весьма привлекателен для интеллигенции и университетских профессоров, по крайней мере в течение определенного периода.

В этом исследовании невозможно глубоко рассмотреть социологическую проблему интеллигенции или решить вопрос, образует ли она слой, даже если эти проблемы широко обсуждались марксистами. Во всех странах существовали группы мужчин (и в меньшей мере женщин), получивших университетское образование определенного тина, и вопрос в значительной степени состоял в том, привлекателен ли для них социализм и марксизм. В спорах, которые велись в кругах немецкой социал-демократии, тех, кого мы сейчас определяем как “интеллектуалов”, обычно называли “Akademiker”, то есть людьми, получившими диплом о высшем образовании. По этому поводу необходимы два замечания.

Во многих странах среди людей одной профессии существовало довольно-таки четкое различие между тем, что в Германии именовалось “Kunst” (все искусства), и тем, что обозначалось как “Wissenschaft” (весь мир знания и науки), даже если представители и тон, и другой сферы рекрутировались из средних классов. Так, во Франции анархизм, который в 90-е годы привлекал значительное число “артистов” в самом широком смысле слова, практически не привлекал выходцев из университетов (universitaire). Здесь мы можем ограничиться; тем, что укажем на существование этого различия: глубоко проанализировать эту проблему мы не в состоянии. Ниже мы исследуем отношения между марксизмом и искусствами.

Надо также проводить различие между странами, где меньшинство интеллигенции занимало заметное положение в социалистических партиях и движениях, а ее большинство находилось вне партий и движений (например, в Германки и Бельгии), и теми странами, в которых термины “интеллигенты” и “левые интеллигенты” были почти равнозначны, по крайней мере это касалось молодых интеллигентов (как в России). Конечно, в руководстве большинства социалистических движений интеллигентам принадлежала заметная роль (Виктор Адлер, Трульстра, Турати, Жорес, Брантинг, Вандервельде, Люксембург, Плеханов, Ленин и др.), и из этих групп вышли почти все теоретики данных движений.

Работ, посвященных политическому поведению студентов и университетских преподавателей в этот период, немного, и еще меньше таких, в которых рассматривается широкий профессиональный слой, включающий в себя большую часть зрелых интеллигентов. Поэтому наша оценка привлекательности для этих групп социализма и марксизма может быть только индуктивной [18]. Все же. нам кажется, что можно утверждать, и притом достаточно обоснованно, что марксизм и социализм были весьма привлекательны лишь в немногих странах, находящихся, как правило, на периферии наиболее развитого капиталистического региона.

На Иберийском полуострове большая часть интеллигентов оставалась на радикальных и антиклерикальных позициях. Этим, возможно, объясняется тот факт, что представители “поколения 98 года”, сторонники обновления Испании после недавних военных поражений—Унамуно, Бароха, Маэцту, Ганивет, Валь-Инклан, Мачадо и др., — не были либералами, но не примкнули они и к социализму.

И в Англии интеллигенты по преимуществу являлись либералами того или иного направления; социализм их привлекал довольно мало. Некоторая склонность, если можно так сказать, к социализму отмечалась в достаточно второстепенной группе журналистского типа—“Новая женщина”,—группе женщин среднего класса, получивших образование и составлявших заметную часть “Фабианского общества” в 80-х и 90-х годах. Движение студентов-социалистов, довольно значительное, стало вырисовываться только накануне первой мировой войны. Многие из интеллигентов “Фабианского общества” принадлежали к новому слою лиц свободных профессий, которые “сами себя сделали” и были выходцами из рабочего класса, но прежде всего из среды мелкой буржуазии (Шоу, Вебб, Г. Дж. Уэллс, Арнольд Беннет) [19]. Действительно, наиболее интересный теоретик английских левых Дж. А. Гобсон был не социалистом-фабианцем, но либеральным прогрессистом, настолько близким к тенденциям континентальной Европы, что испытывал влияние Маркса (в своем “Развитии современного капитализма”) и сам в свою очередь оказывал влияние ил марксистов (своим “Империализмом”). Можно сделать вывод, что английские интеллигенты-марксисты как с точки зрения их численности, так и в культурном плане (за исключением Уильяма Морриса, к которому мы еще вернемся) не заслуживают особого внимания.

Французская революционная традиция, разумеется, оказала огромное влияние на интеллигентов этой страны, и так как она включала в себя автохтонный (местный) социалистический компонент, то влияние социализма чувствовалось, хотя часто только как временного символа левых взглядов (Михельс отметил, что в противоположность постоянной привязанности к социализму, проявлявшейся в аналогичных случаях в других странах, пять из шести депутатов-социалистов, избранных во Франции в 1893 году, в 1907 году не только отошли от социализма, но превратились в антисоциалистов) [20]. Частью буржуазной традиции был также и молодежный ультрарадикализм. Поэтому нетрудно найти у французских интеллигентов социалистические тенденции; а некоторые престижные учебные заведения, например Высшая нормальная школа, стали благодатной почвой для появления интеллигентов-социалистов; или же интеллигентов, рядящихся в социалистические одежды; это явление отмечалось в начале 90-х годов, а особенно во время “дела Дрейфуса”. Однако подлинное влияние Маркса,— как и влияние гедистской социалистической партии, апеллировавшей к Марксу, — было довольно ограниченным[21], и мы не можем сказать много о притягательности марксизма для французских интеллигентов в этот период. Действительно, до..1914 года переводы произведений Маркса и Энгельса на французский язык были весьма немногочисленны по сравнению с изданиями этих произведений на английском языке (включая книги, опубликованные в Америке, не говоря уже об изданиях на немецком, итальянском и русском языках) [22] .

Немецкие интеллектуальные и академические круги, несмотря на их либерализм в 1848 году, в 90-е годы были прочно связаны с империей Вильгельма II и вообще решительно настроены против социализма. Исключение составляли интеллигенты-евреи, из которых 20—30% , по недокументированной оценке Михельса 1907 года, симпатизировали социал-демократии [23]. Если в период между 1889 и 1909 годами, во французских университетах была написана 31 диссертация о социализме социал-демократии и Марксе, то за это же время в немецком академическом сообществе, более многочисленном, таких диссертаций оказалось только 11 [24]. Марксизм и социал-демократия занимали все внимание немецких интеллигентов и академических кругов, но симпатий к себе не вызывали. Кроме того, подтвержденным фактом является то, что среди тех, кто приближался к социализму, по крайней мере, вплоть до 1914 года было больше представителей умеренных и ревизионистских тенденций, чем левых; например, организация немецких студентов-социалистов находилась среди знаменосцев ревизионизма. Поэтому понятно, что немецкая социал-демократическая партия являлась в основном пролетарской, пожалуй больше, чем какая-либо другая массовая социалистическая партия [25]. Наконец, тот факт , что марксизм был не очень привлекателен для немецких интеллигентов, нам кажется, подтверждается тем, что многие наиболее влиятельные теоретики самой социал-демократической партии были по происхождению иностранцами: Роза Люксембург — родом из Польши, Каутский и Гильфердинг — выходцы из Австро-Венгрии, Парвус — из России.

В малых северо-западных странах Европы—в Бельгии и в Скандинавских странах—возникли массовые рабочие партии, которые можно считать относительно большими и мощными и которые официально отождествляли себя с марксизмом (хотя в Бельгии многочисленная рабочая партия признавала наиболее старые местные традиции левых). В Скандинавских странах, как нам кажется, наибольший интерес к Марксу был в Дании, а не в Норвегии и Швеции. В Норвегии, за исключением нескольких медиков и протестантских пасторов, в большинстве случаев руководителями движения были рабочие. В Швеции, как, впрочем, и в остальных Скандинавских странах, рабочее движение (включая сюда и мощное движение в Финляндии) не могло похвастаться ни выдающимися теоретиками, ни тем, что внесло свой значительный вклад в дискуссии внутри самого Интернационала. В этих странах социализм (или анархизм) был более привлекателен для творческих кругов, но в целом в среде скандинавских интеллигентов социализм являлся чем-то вроде расширения границ левого крыла прогрессистского и демократического радикализма, типичного для этой части Европы. При этом особенно подчеркивалось то, что касалось реформы в области культуры и сексуальной морали. Если кто-либо может считаться типичным протагонистом левых теорий шведских интеллигентов, то это экономист Кнут Виксель (1851—1926), который был радикалом, республиканцем, атеистом, феминистом и неомальтузианцем, но никогда не примыкал к социализму.

Роль Голландии и Бельгии в европейской культуре этих лет, пожалуй, была большей, чем в любой другой период после XVII века. В Бельгийской рабочей партии, в основном пролетарской, значительную роль играли интеллигенты и представители университетов, принадлежавшие в большей своей части к рационалистическим академическим кругам Брюсселя: Вандервельде, Гюисманс, Дестре, Эктор Дени, Эдмонд Пикар и более левый де Брукер. Однако как сама партия. так и ее представители-интеллигенты в основном занимали правые позиции в международном движении и по сравнению со средним представителем международного движения могут считаться марксистами лишь приблизительно [26]. Итак, если бы не окружение Вандервельде и не время его деятельности, то стоило бы задать вопрос, считал ли он сам себя марксистом.

Как заметил Дж. Куль, “он вошел в социалистическое движение в эпоху, когда марксизм в его немецкой социал-демократической форме в такой степени являлся основой развития социализма и Западной Европе, что для каждого европейского социалиста, претендующего на роль социалистического лидера, особенно на международном уровне, было не только почти необходимым, но даже естественным принять преобладающую марксистскую схему и приспособить ее к собственному мышлению” [27].

И, добавим от себя, особенно в массовой партии в небольшой стране. В любом случае можно сказать, что влияние марксизма на бельгийских интеллигентов было не очень значительным.

Напротив, Голландия, хотя там и не существовало рабочего движения, сравнимого по своему политическому весу с бельгийским, являлась такой страной Западной Европы, где влияние социализма на интеллигентов, казалось, играло определяющую роль в плане культуры; одновременно и роль интеллигентов в рабочем движении была заметной. Так, очень часто голландскую социалистическую партию иронически называли партией студентов, протестантских пасторов и адвокатов. Правда, в конце концов, как и в партиях других стран, в ней стали преобладать квалифицированные рабочие, но давление, оказываемое традиционным делением страны на конфессиональные группы (кальвинистов и католиков, не считая большой группы неверующих), каждая из которых образовывала свой политический блок, что стирало деление на классы, в первое время оставляло меньше места для образования классовой партии, чем в других странах. И, по-видимому, это было также связано с усилившимся распространением светской культуры. Вначале новая партия опиралась в основном на два довольно-таки нетипичных сектора: сельскохозяйственных рабочих Фризии (они были территориально удалены и отличались национальной обособленностью) и резчиков алмазов в Амстердаме. В этом небольшом движении такие интеллигенты, как Трульстра (1860—1930), Фриз, ставший ведущим умеренным лидером партии, или Герман Гортер (1864—1927), известный литератор, возглавивший вместе с поэтессой Хенриеттой Ролаид-Гольст и астрономом А. Паннекуком (1873-1969) революционное левое крыло, сыграли необычайно яркую роль. Однако поражает не только то значение, которое имели интеллигенты в жизни партии, или же появление нескольких значительных исследователей-марксистов в области социальных наук (как криминалист В. Вонгер), но правде всего международное значение группы ультралевых голландских интеллигентов, которая, несмотря на существовавшие аналогии и на связи с Розой Люксембург, не была затронута влиянием Восточной Европы. Другими словами, голландский феномен, хотя и ограниченных размеров, является скорее аномальным для общей перспективы Западной Европы.

Сильная австрийская социал-демократическая партия отличалась ярко выраженными качествами борца и ясным отождествлением себя с марксизмом, выразившимся в тесной личной дружбе ее лидера Виктора Адлера (1852-1918) и Энгельса. Действительно, Австрия оказалась единственной страной, где возникла марксистская школа с ярко выраженным национальным характером —австромарксизм. Габсбургская монархия была той сферой, в общей культуре которой присутствие марксизма неоспоримо и где социал-демократия имела для интеллигентов далеко не второстепенное значение. Однако идеология, выработанная ими, находилась под фатальным и сильным влиянием “национальной проблемы”, что в свою очередь определило судьбу монархии. Показателен тот факт, что австрийские марксисты первыми приступили к систематическому анализу этой проблемы [28]

Интеллигенты, принадлежавшие к национальностям, не имевшим внутри монархии автономии, как, например, чехи, чаще всего были склонны обнаруживать свой языковой национализм, а если они входили в состав ирредентных территорий, то в них проявлялся национализм тех стран, с которыми они стремились объединиться. Даже если они испытывали воздействие социализма, то в конце концов преобладал национальный элемент—как в случае “народных социалистов”, которые в конце 90-х годов вышли из австрийской социалистической партии, для того чтобы образовать чисто чешскую партию радикального и мелкобуржуазного толка. Другие же, хотя и полностью осознали значение проблематики, поставленной марксизмом, остались вне его влияния: один из выдающихся чешских интеллигентов этого периода, Томаш Масарик (1850—1937), завоевал мировую известность своими трудами о России и критикой марксизма.

Прежде чем говорить об интеллигентах двух главенствующих культур—немецкой и мадьярской,—нужно обратить внимание на другое национальное меньшинство с довольно-таки анормальными чертами, на еврейское меньшинство, роль которого в рассматриваемый нами период существенна для понимания влияния марксизма в австро-венгерской монархии на культуру в широком смысле. Общей тенденцией еврейских меньшинств средних классов в Западной Европе была широко ими принятая культурная и политическая ассимиляция. Они становились английскими евреями, как Дизраэли, или французскими евреями, как Дюркгейм, итальянскими евреями и прежде всего немецкими евреями. В Австрии в 60-е и 70-е года практически все евреи, которые говорили по-немецки, считались немцами, то есть сторонниками единой и свободной Великой Германии; но отмежевание Австрии от Германской империи, появление политического антисемитизма к концу 70-х годов вместе с возросшей массовой иммиграцией евреев в направлении на Запад из Восточной Европы, еще не ассимилированных в культурном плане, и сами размеры еврейского сообщества—все эти элементы сделали прежнее положение невыносимым. В отличие от Франции, Великобритании, Италии и Германии австро-венгерские евреи были довольно многочисленным национальным меньшинством и представляли различные слои средних классов: от 8 до 10% населения Вены и от 20 до 25% населения Будапешта (1890— 1910). Положение интеллигентов-евреев—а евреи, несомненно, были наиболее заинтересованными энтузиастами реформы образовательной системы [29] —оказалось, таким образом, весьма своеобразным.

В Венгрии ассимиляция евреев активно продолжалась, и рамках политики мадьяризацин и горячо приветствовалась евреями, хотя они не могли быть полностью интегрированы. В определенном смысле их положение было сравнимо с тем, которое сложилось позднее , в XX веке, ,у южноафриканских евреев: принятые как компонент господствующей национальности по отношению к немадьярам (в Южной Африке - по отношению к небелым) они не могли полностью идентифицироваться с мадьярами из-за своей высокой концентрации и социальной “специализации”. По правде говоря , роль евреев в кругах венгерской социал-демократии, не проявлявшей особого интереса к теоретическим проблемам и действовашей в условиях умеренных репрессий, не была значительной. Однако в первом десятилетии XX века в студенческом движении мощные социал-революционные течения стали влиятельными, и это позволило евреям играть значительную роль и кругах венгерских левых после революции 1917 года. Однако показателен пример Дьердя Лукача (1885—1971), наиболее известного за границей венгерского марксиста: хотя он и был социалистом по крайней мере с 1902 года и общался с Эрвином Сабо (1877—1918), марксистом-интеллигентом, известным анархо-синдикалистом, но не проявлял ни малейшего интереса вплоть до 1914 года к теоретическим проблемам марксизма.

Австрийская часть габсбургской монархии отстранила евреев раньше и более явно. В отличие от мадьяр она располагала большим количеством интеллигентов -неевреев, говорящих по-немецки, и отсюда рекрутировала собственные высшие кадры для административного и университетского аппаратов (две эти области деятельности часто совпадали). “Австрийская” экономическая “школа”, сложившаяся после 1870 года, состояла из ученых, среди которых—за исключением братьев Мизес — было мало евреев: Менгер, Визер, Бём-Баверк и более молодые Шумпетер и Хайек. Кроме того, пангерманский национализм, к которому примкнули многие евреи, кончил тем, что очень часто, если не всегда, приближался к антисемитизму [30]. В такой ситуации евреи остались без настоящего центра объединения и притяжения, где они могли бы проявить свою лояльность и политические устремления.

Социализм, таким образом, стал возможной альтернативой, которая и была выбрана Виктором Адлером, однако его примеру последовало меньшинство его молодых современников: вся же австрийская социал-демократия вплоть до 1938 года была верна идее Великой Германии. Другой альтернативой был сионизм — творение сверхассимилированного венского интеллигента Т. Герцля, — но его привлекательность была меньшей. Развитие мощного рабочего движения, прежде всего среди трудящихся, говорящих по-немецки, которое способно породить преданность и зажечь дух борьбы в широких массах, было несомненно, в какой-то мере привлекательным для интеллигентов; нельзя забывать и о том, что в Вене, как ни в каком другом месте, оно оказалось единственным массовым движением, враждебным антисемитской политике правящих партий. Несмотря на это, большинство австрийских интеллигентов-евреев не обратилось к социализму, а занялось интенсивной культурной деятельностью, в основе которой лежали личные отношения и которая часто кончалась бегством от политики или же выливалась в интроспективный анализ кризиса культуры. Имена, приходящие на ум, когда говоришь об австрийской культуре (прежде всего венской) данного периода, — это социалисты: Фрейд, Шницер, Карл Краус, Шёнберг, Малер, Рильке, Мах, Гофмансталь, Климт, Лоос, Музиль. Еще менее привлекателен социализм был для интеллигентов-католиков.

Вместе с тем в крупных городах, в частности в Вене и Праге, социал-демократия, то есть и интеллектуальном плане марксизм, стала неотъемлемой частью опыта молодых интеллигентов; сделать этот вывод нам позволяет живая картина среды венской образованной мелкой буржуазии (по преимуществу еврейской), нарисованной в повести Артура Шницлера “Дорога на простор” (1908). Этот факт объясняет, каким образом австрийская социал-демократия превратилась в садок для интеллигентов-марксистов и как в ее среде возникла группа “австромарксистов”: Карл Реннер, Отто Бауэр, Макс Адлер, Густав Экштейн, Рудольф Гильфердинг, а так же основатель марксистской ортодоксии Карл Каутский и большая группа университетских преподавателей-марксистов (в австрийских университетах в отличие от германских они не подвергались систематической дискриминации). Среди последних вспомним Карла Грюнберга, Лудо М. Гартмана и Штефана Бауэра, основавших в 1893 году журнал, который позже получил название “Фиртельярсшрифт фюр социаль унд виртшафтсгешихте” и стал самым авторитетным в мире органом , посвященным вопросам экономической и социальной истории, выходящим на немецком языке; впрочем, впоследствии он утратил свои первоначальные социалистические качества. Грюнберг на своей венской кафедре основал в 1910 году “Архив фюр ди гешихте дес социализмус унд дёр арбайтсрбевегунг” (более известный как “Грюнбергсархив”), который положил начало научному изучению социалистического, и в частности марксистского, движения. В свою очередь австрийская социал-демократия располагала необычайно активными органами печати, в которых находили чрезвычайно широкое освещение вопросы культуры; хотя она (социал-демократия) не очень ценила Шёнберга, все же она была одной из немногих организаций, которые помогали этому революционеру в музыке выжить как дирижеру рабочего хора.

По поводу Италии один американский писатель начала века заметил: “Возможно, что ни в какой другой стране нельзя найти такого числа социалистов среди весьма известных ученых, исследователей и писателей” [31]. Впрочем, часто подчеркивались как выдающаяся роль интеллигентов в итальянском социалистическом движении, так и , огромное влияние на них марксизма, по крайней мере в последние годы XIX века. В количественном отношении интеллигентов в социалистическом движении было не так уж и много — меньше 4% в 1904 году [32]. Несомненен также и тот факт, что в начале 90-х годов социалисты были в меньшинстве среди молодых буржуазных студентов. Однако в отличие от того, что наблюдалось в преподавательской и студенческой среде, по преимуществу консервативной, в австрийских и германских университетах, итальянский социализм часто распространялся (как в Турине) итальянскими прогрессивными университетскими кругами, весьма влиятельными как в академическом плане, так и в политическом (в то время как социализм французских университариев чаще следовал за движением, чем двигал его вперед). Во всяком случае, в отличие от социализма французских университариев, в тот период по преимуществу немарксистского, в Италии марксизм был настолько притягателен для интеллигентов, что некоторое время казался чем-то вроде приправы, которой сдабривался, в основном антиклерикальный, эволюционистский, позитивистский культурный салат итальянских средних классов. Речь в данном случае шла не только о мятежном движении молодых; среди тех,, кто примыкал к итальянскому марксистскому социализму, мы найдем зрелых и популярных людей: Антонио Лабриола родился в 1843 году. Ломброзо — в 1836 году, писатель Де Амичис — в 1846, а типичное поколение руководителей Интернационала родилось между 50-ми и 60-ми годами прошлого века. Какая бы оценка ни была дана типу марксизма или марксиствующего социализма, преобладавшего среди итальянских интеллигентов, нет никакого сомнения в их глубоком интересе к марксизму. Даже самые ярые полемисты-антимарксисты (некоторые, как, например, Кроче, были экс-марксистами ) с ним считались: сам Парето издал книгу подобранных Лафаргом отрывков из “Капитала” (Париж 1894).

На законном основании мы можем говорить об итальянских интеллигентах как о едином целом, несмотря на ярко выраженное местничество и противоречия между Севером и Югом: сообщество интеллигентов было национальным, даже если и весьма восприимчивым к иностранным культурным влияниям, особенно французскому и немецкому. Менее верным было бы рассматривать в национальных рамках отношения, сложившиеся между социализмом интеллигентов и рабочим движением, именно из-за влияния на него региональных различий. В некоторых своих аспектах взаимодействие интеллигенции и рабочего и социалистического движений на промышленном Севере (в Милане и Турине) сравнимо с тем, что существовало, положим, в Бельгии или в Австрии, в то время как в Неаполе или на Сицилии положение было совсем другим. Особенность итальянского казуса заключается в том, что он не соответствовал ни западной марксистской социал-демократической модели, ни модели восточноевропейской. Итальянская интеллигенция не была ни диссидентской, ни революционной. На это указывает не столько быстрый отлив волны энтузиазма по отношению к марксизму, кульминационным пунктом которого было начало 90-х годов, сколько смещение интеллигентов-социалистов в сторону реформистского и ревизионистского крыла социалистической партии после 1901 года, а также-то, что марксистское, левое оппозиционное течение не получило своего развития, как это произошло в Германии и Австрии.

Итальянские интеллигенты как группа приспосабливались к основной западноевропейской модели своего времени; они являлись неотъемлемой частью среднего класса н в этом качестве занимали, в общем, благоприятные позиции; после кризиса 1898 года они интегрировались с существующей системой, хотя и были активными социалистами. Конечно, имелись веские причины для того, чтобы они примкнули к социализму в 90-х годах: причины более основательные, чем в Бельгии, если мы вспомним о политическом развитии Италии начиная с эпохи Рисорджименто, о крайней нищете рабочих и крестьян, о взрыве мощных массовых восстаний в 80-е и 90-е годы прошлого века — все это впоследствии было усилено благородной и мятежной юношеской поддержкой. В то же время не существовало значительной дискриминации по отношению к социалистам-интеллигентам как таковым, поскольку и социализм был принят как вполне понятное расширение границ республиканских и прогрессистских взглядов, и к тому же их модель частной и профессиональной жизни не отличалась существенно от модели жизни интеллигентов-несоциалистов. Феличе Момильяно (1866-1924) из-за того, что примыкал в 1893 году к социалистической партии, имел в течение нескольких лет незначительные неприятности по работе. Он преподавал в средней школе, а затем стал доцентом и профессором университета. Так же как и в литературной деятельности (если не считать ее содержания), мало чем отличался от своих коллег несоциалистов — преподавателей лицея; впрочем, и они прежде были мадзинистами и имели большие интеллектуальные запросы. Мы можем принять как гипотезу, если бы он не был социалистом, то, возможно, раньше получил бы университетскую кафедру.

Короче говоря, на Западе большая часть интеллигентов-социалистов пользовалась, если принять худшую из гипотез, тем, что Макс Адлер определил как “личную неприкосновенность и возможность свободно развивать свои собственные духовные интересы” [33].

Для русской интеллигенции сложилась совсем иная обстановка; хотя первые русские интеллигенты происходили в 4 основном из “состоятельных классов населения”, они явно отличались своей четко выраженной революционностью. Мелкое дворянство и класс чиновников “в своем большинстве не могли быть включены в категорию интеллигентов”, заявлял решительно в 1906 году Пешехонов [34]. По существу, глубокое призвание русской интеллигенции и реакция режима и общества, с которыми она вела борьбу, помещали ей идти по пути “западной” интеграции, выступала ли она [интеллигенция] с субъективных или идеалистических позиций (народники) или рассматривала себя как самостоятельную социальную прослойку; этот вопрос вызвал много споров в кругах русских левых в начале века.

Развитие в эти же годы как пролетариата, так и буржуазии, все больше осознающей свою силу, усложнило обстановку. По-видимому, по мере непрерывного увеличения числа интеллигентов буржуазного происхождения “в России, как и в Западной Европе, интеллигенция расслаивалась: одна ее часть, а именно буржуазная, становилась на службу буржуазии и полностью с ней смешивалась”, отметил Троцкий [35], и природа этого социального слоя или даже само ее бытие как самостоятельного социального слоя казались теперь неясными. Как бы то ни было, сам характер этих споров указывает на громадную разницу между Западной Европой и другими странами, наиболее разительным примером которых явилась Россия. Как считали русский поляк Махайский между 1898 и 1906 годами и некоторые его комментаторы, интеллигенты сами по себе представляли социальную группу, имеющую тенденцию с помощью революционной идеологии и при поддержке пролетариата занять место буржуазии при условии, если потом в свою очередь они будут эксплуатировать этот класс (рабочий) [36]. В Западной Европе подобное предположение, пожалуй, просто невозможно.

Глубокое и всестороннее влияние марксизма, основой которого является главенствующая роль учения Маркса как вдохновителя анализа современного русского общества, не требует подробных комментариев. Положение левых, каковы бы ни были их природа и источники вдохновения, должно целиком определяться в связи с этим влиянием, так как марксистская мысль представляет собой такое важное явление, что даже националистические движения находились под ее воздействием. В Грузии меньшевики стали местной “национальной партией”. Бунд — партия, в то время больше похожая на политическую национальную организацию евреев русской империи, — испытывал сильное марксистское влияние. Даже само сионистское движение, хотя и очень незначительно, подверглось подобному влиянию. Отцы-основатели Израиля, прибывшие в Палестину сразу же после русской революции 1905 года со “вторым Aliyah”, принесли с собой русскую революционную идеологию, которая послужила исходной точкой для структуры и идеологии этого сионистского сообщества.

Авторитет марксизма давал о себе знать даже среди народов, казавшихся наиболее не поддающимися его влиянию. Показательно, что в наиболее убежденного поборника польского национализма превратилась польская социалистическая партия — член II Интернационала и в определенных рамках истинно рабочая партия; она заняла такую позицию, что представители старой, более марксистской традиции основали соперничающую, ярко выраженную марксистскую партию, социал-демократию “Царства польского и литовского” (Роза Люксембург, Лео Йогихес). Аналогичное разделение произошло и в Армении с дашнаками, которые, несмотря ни на что, считали себя связанными со II Интернационалом. Другими словами, русские интеллигенты, порвавшие связи с вековыми традициями русского народа, не смогли избежать влияния марксизма в той или иной форме.

Этим мы совсем не хотим сказать, что все они были или оставались марксистами или же если они считались марксистами, то все соглашались с прямолинейным истолкованием марксизма; такое понимание абсолютно неверно. В России, как и везде, после большого подъема в начале 90-х годов наступили резкий спад в движении народничества, временная конвергенция большей части прогрессивных и революционных идеологий в расплывчатом марксизме. В новом веке противоречия и разногласия приняли необычайно острый характер, и, возможно, впервые стала возникать, даже не в политическом смысле, ярко выраженная антимарксистская интеллигенция. Однако и она вышла из горнила, в котором неизбежно должна была войти в соприкосновение с марксизмом, подвергнуться его влиянию.

Притягательность марксизма для интеллигентов Юго-Восточной Европы была ограничена прежде всего недостатком интеллигенции в некоторых наиболее отсталых странах (например, на Балканском полуострове), сопротивлением русскому и немецкому влияниям (как в Греции н в некоторой мере в Румынии, где больше обращали свои взоры к Парижу [37], трудностями создания более или менее сильного крестьянского и рабочего движения (как в Румынии, где изолированная группа интеллигентов-социалистов оказалась в кризисной ситуации сразу после 90-х годов) и сильным притяжением соперничающих националистических идеологий (как это было пожалуй, в Хорватии). Марксизм проник в некоторые из этих стран вслед за народническим влиянием (как это случилось прежде всего в Болгарии) и через швейцарские университеты, настоящие центры революционной мобилизации, где концентрировались и перемешивались студенты Восточной Европы— политические противники режимов своих стран. До 1914 года “Капитал” не был переведен ни на один из языков Юго-Восточной Европы, за исключением болгарского. Однако в условиях общей отсталости этих стран, пожалуй, более показательно не относительно скромное влияние марксизма (надо, правда, исключить Болгарию, находившуюся под сильным русским влиянием), а тот факт, что марксизму вообще каким-то образом удалось проникнуть туда — вплоть до удаленных долин Македонии.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница