Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 1\2 (25\26), январь-февраль 2005 г

Философия практики и культура

Спиноза и его учение об эмоциях

Л.С. Выготский

В учении Спинозы содержится, образуя ее самое глубокое и внутреннее ядро, именно то, чего нет ни в одной из двух частей, на которые распалась современная психология эмоций каузально-причинного объяснения и проблемы жизнениого значения человеческих страстей, единства описательной и объяснительной психологий чувства. Спиноза поэтому самым тесным образом связан с самой насущной, самой острой злобой дня современной психологии эмоций, которая довлеет над ней, определяя охвативший ее пароксизм кризиса. Проблемы Спинозы в нерешенном виде ждут своего решения, без которого невозможен завтрашний день нашей психологии.

Спиноза и его учение

об эмоциях в свете современной психоневрологии*

Л. С ВЫГОТСКИЙ

Чем дальше отходит в прошлое знаменательный период советской психологии (середина 20-х-—середина 30-х годов), тем больше вырастает перед нами фигура Л. С. Выготского. Он умер от туберкулеза легких неполных 37 лет от роду? только 10 лет он был психологом и только в последние 6 лет сделал то, что теперь мы связываем с его именем. За эти немногие годы Выготский написал свыше 120 произведений; из них свыше 10 составляют большие книги. Короткая жизнь, заполненная вдохновенным, неустанным, героическим трудом. Значительная часть написанного осталась неизданной и многое — незаконченным. Сейчас намечается семитомное (и тоже неполное) собрание его сочинений; в последний том должны войти “Смысл психологического кризиса” и “Учение Спинозы о страстях”.

На долю Выготского выпало сделать первый и, может быть, самый трудный шаг в претворении марксистско-ленинского понимания человека в конкретное психологическое учение. Это было учение Выготского о качественном различии высших, общественных, и низших, природных, психических функций; о том, что, подобно трудовой деятельности, высшие психические функции опосредованы своеобразными орудиями—знаками, в основном знаками языка; что высшие психические функции сначала образуются как формы речевого общения между людьми, которые затем становятся внутренними формами речевого мышления; что, таким образом, генеральный путь развития человеческой психики идет “извне — внутрь”. Эта идея, получившая экспериментальное подтверждение в исследовании А. Н. Леонтьева, значила многое. Но прежде всего она означала принципиальное крушение двух основных положений старой психологии: об извечной и абсолютной замкнутости индивидуального сознания и о такой же изначальной и абсолютной разнородности “психического” и всего остального “физического” мира.

С тех пор две задачи неотступно занимали Выготского: критический анализ буржуазной психологии (в истории которой сочетаются нарастающие темпы развития с нарастающим отчаянием в возможности стать настоящей наукой) и разработка нового положительного учения о человеческом сознании. Основные вехи этого учения у Выготского: знак — значение, значение — понятие, понятие — клеточка сознания; развитие понятий есть основная линия развития человеческого сознания.

Так Выготский оказался рационалистом в психологии. Он чувствовал себя неуютно в этой роли, постоянно отмечал недостаточность рационализма, боролся с механистическим рационализмом буржуазной психологии, со столь характерным для него противопоставлением разума и чувства, интеллекта и аффекта. Отсюда интерес Выготского к спору “физиологической (объясняющей) психологии” и “психологии описательной (понимающей)” — в учении о чувствах. Отсюда его интерес к Спинозе, в котором он видел мыслителя, предвосхитившего устранение этой ложной антитезы.

Даже те, кто хорошо знаком с произведениями Выготского, найдут в публикуемом отрывке кое-что новое и, пожалуй, неожиданное. Но каждый читатель почувствует напряженное стремление большой мысли к возвышенному (Выготский любил говорить: “вершинному”) пониманию человека в его возможностях.

П..Я. ГАЛЬПЕРИН

 

Публикуемый текст представляет собой извлечение из последней главы монографии Л. С. Выготского “Учение об эмоциях в свете современной психоневрологии. Иеторико-пснхологические исследования> (монография имела также заглавия “Спиноза”, “Очерки психологии. Проблема эмоций”). См. об этой монографии в комментария к книге Л. С. Выготского “Психология искусства”, М, 1958, стр. 502 я 504. Данная публикация подготовлена Р. Н. Выготской.

* * *

Проблема, с которой начинается описательная психология эмоций, есть вопрос о природе высших чувствований. Представляют ли собой высшие эмоции просто сложные 'комбинации и модификации элементарных или нечто совершенно новое по сравнению с ними, что требует совершенно особого научного подхода? Описательная психология принимает в качестве своей основной предпосылки вторую часть настоящей дилеммы, выдвигая интенциональность высших чувствований, их направленность, их осмысленную понятную связь со своим объектом как их главнейшее, отличительное свойство. Без этой осмысленной связи с объектом, непосредственно переживаемой нами, высшее чувствование перестает быть самим собой.

В одной из своих ранних работ Шелер именно на этом основывает проводимое им различение между высшими и низшими чувствами. Связь низших чувств с объектом оказывается всегда опосредствованной, устанавливаемой последующими актами отнесения. Этому чувству не имманентна никакая направленность. Иногда приходится отыскивать предмет нашей печали. Напротив, высшее чувство всегда направлено на нечто совершенно так же, как представление. Это осмысленный процесс, принципиально доступный только пониманию, в то время как элементарные чувственные состояния допускают только констатирование и каузальное объяснение. Когда я радуюсь или печалюсь, переживания ценности вызывают определенные чувства. Интенциональными в строжайшем смысле, как это указывал уже Брентано, являются любовь.и_ненависть. Мы любим не о чем-либо, но что-либо. ,

Таким образом, высшие чувствования требуют не констатирующего и каузально-объясняющего психологического исследования, но только понимающей психологии, не имеющей другой цели, кроме постижения непосредственно переживаемых связей. Переживание ценностей вызывает определенные высшие чувствования не по логической связи между тем и другим наподобие связи, объединяющей в силлогизме посылки и заключения. Связь здесь оказывается телеологической. Природа сознательной жизни организована таким образом, что я отвечаю радостью на все, что я переживаю как имеющее известную ценность и чем моя воля побуждается к соответствующим стремлениям. Эта связь допускает' только понимание, соединенное с переживанием ее целесообразности; напротив, для нас остается непонятной та связь, согласно которой сладкое вызывает удовольствие, а горькое — неудовольствие. Эти связи я могу только принять как факты, которые сами по себе не являются для меня понятными.

Эта принципиальная непонятность основных или примитивных чувствований, как мы уже упоминали, составляет один из краеугольных камней картезианского учения о страстях. Декарт утверждает, что печаль и радость как страсти не только отличны от боли и удовольствия как ощущений, но и могут быть полностью отделены от них. Можно себе представить, что самая живая боль будет переживаться с тем же эмоциональным безразличием, как самое обычное ощущение. Можно даже удивляться тому, что боль так часто сопровождается печалью, а удовольствие— радостью. Можно удивляться тому, что голод (это — простое ощущение) и аппетит (это — желание) так интимно связаны между собой, что всегда сопутствуют друг другу. Современная описательная психология эмоций, таким образом, только повторяет устами Шелера старый картезианский тезис о полной бессмысленности элементарных эмоций, принципиально исключающих всякую возможность их осмысленного понимания, и утверждает эту привилегию только в отношении высших чувствований.

Это учение об интенциональной природе высших чувствований, развитое Брентано, Шелером, Пфендером, Гейгером и др., заложило основы современной описательной психологии эмоций. С помощью этого учения описательная психология эмоций пытается преодолеть зашедшую в тупик натуралистическую теорию чувства, которая склонна рассматривать высшие чувствования как комплекс или продукт развития более простых психических элементов. Ошибку этой теории Шслер видит не в том, что она неверно объясняет факты из жизни высших чувствований, а в том, что она просто не видит этих феноменов, слепа по отношению к ним. Если бы натуралистическая теория просто "видела феномены святой или душевной любви, она бы вместо с тем видела, что их никак нельзя ни понять из любых фактов, относящихся к сфере витальной любви, ни вывести из них. Но в том и заключается основной недостаток этого и других мнений натуралистической теории, что вся ее установка делает ее слепой к тому, что в ходе развития жизни человека возникают и могут постоянно возникать совершенно новые акты и качества; что эти качества представляются нам возникшими и своем самом существенном содержании скачкообразно и никогда не могут рассматриваться как простое, постепенное-развертывание старых форм, как это, по крайней мере принципиально, допустимо по отношению к телесному организму живого существа. Ее установка делает ее слепой по отношению к тому, что в ходе жизненного развития могут выступать принципиально новые и более глубокие ступени бытия и ценности и на их основе могут развиваться целые новые области объектов и ценностей для саморазвивающейся жизни, что только по мере развития жизни эти новые области бытия и ценностей начинают раскрывать и заключать в себе всю полноту определяющих их качеств. Каждое новое качество означает для этой теории новую иллюзию. Она, как и всякая натуралистическая философия, представляет собой принципиальную спекуляцию, играющую на понижение.

Трудно яснее, чем это сделано в приведенном отрывке, показать, как несостоятельность и ограниченность объяснительной психологии неизбежно порождают это теологическое учение о высших чувствованиях. В жизни чувств описательная психология находит свой самый глубокий и живой объект. Тут мы видим, говорит Дильтей, перед собой подлинный центр душевной жизни. Поэзия всех времен находит здесь свои объекты. Интересы человечества постоянно обращены в сторону жизни чувств. Счастье и несчастье человеческого существования находятся в зависимости от нее. Поэтому-то психология XVII века, глубокомысленно направившая свое внимание на содержание душевной жизни, и сосредоточилась на учении о чувственных состояниях, ибо это были ее аффекты.

Дильтей исходит из того факта, что чувственные состояния настолько же упорно противостоят расчленению, насколько важны и центральны эти состояния. Наши чувства по. большей части сливаются в общие состояния, в которых отдельные составные части становятся уже неразличимыми. Наши чувства, как и побуждения, не могут быть произвольно воспроизведены или доведены до сознания. Возобновлять душевные состояния мы можем только таким путем, что экспериментально вызываем в сознании те условия, при которых эти состояния возникают. Из этого следует, что наши определения душевных состояний не расчленяют их содержания, а лишь указывают на условия, при которых наступают данные душевные состояния. Такова природа всех определений душевных состояний у Спинозы и Гоббса, поэтому нам надлежит прежде всего усовершенствовать методы этих мыслителей. Определение, точная номенклатура и классификация составляют первую задачу описательной психологии в этой области. Правда, в изучении выразительных движений и символов представлений для душевных состояний открываются новые вспомогательные средства; в особенности сравнительный метод, вводящий более простые отношения в чувства и побуждения животных и первобытных народов, позволяет выйти из пределов антропологии XVII века. Но даже применение этих вспомогательных средств не дает прочных точек опоры для объяснительного метода, стремящегося вывести явлений данной области из ограниченного числа однозначно определяемых элементов.

Здесь Дильтей допускает логически никак не оправдываемое смешение трех положений, которые все совпадают в своих практических выводах, но которые с теоретической стороны не только не могут быть объединены вместе, но, напротив, представляют самый яркий образец внутренне противоречивой анекдотической логики. Во-первых, он устанавливает, что фактические попытки объяснения жизни наших чувств находятся между собой в состоянии борьбы, выхода из которой решительно не предвидится. Уже основные вопросы об отношении чувств к побуждениям и воле и об отношении качественных чувственных состояний к сливающимся с ними представлениям не допускают убедительного решения. Таким образом, объяснительная психология чувств оказывается фактически несостоятельной и еще не осуществленной на деле.

Эту фактическую неудачу объяснительной психологии чувств Дильтей сейчас же делает основанием для заключения о ненужности и невозможности объяснения в применении к чувству: в этом заключается его второе положение. Если бросить взгляд, говорит он, на поразительно богатую у всех народов литературу, касающуюся душевных состояний и страстей человеческих, то нельзя не увидеть, что все плодотворные и освещающие эту область положения не нуждаются в подобного рода объяснительных допущениях. В них описываются лишь сложные и выдающиеся формы процессов, в которых упомянутые различные стороны связаны друг с другом, и нужно лишь достаточно глубоко войти в анализ фактов в этой области, чтобы убедиться в бесполезности здесь таких объяснительных гипотез. Дильтей ссылается в доказательство этой мысли на пример эстетического наслаждения, вызываемого художественным произведением и характеризуемого большинством психологов как состояние удовольствия. Но эстетик, говорит он, исследующий действия различного рода стилей в различных художественных произведениях, окажется вынужденным признать недостаточность такого понимания. Стиль какой-нибудь фрески Микеланджело или баховской фуги вытекает из настроения великой души и понимания этих произведений искусства, сообщает душе наслаждающегося определенную форму настроения, в которой она расширяется, возвышается и как бы распространяется.

Если фактическую несостоятельность объяснительной психологии эмоций Дильтей смешивает с принципиальной бесполезностью объяснительных гипотез в этой области и принципиальной невозможностью причинного объяснения высших форм настроения, в которых душа расШиряется, возвышается и как бы распространяется, то сейчас же

вслед за этим .он возвращается снова к фактическому положению вещей и готов, признать, что объяснительная психология еще просто не созрела для решения проблемы чувств и что, следовательно, описательная психология должна подготовить и расчистить для нее путь,—> в этом заключается .его третье положение. Поэтому, говорит он, область самой душевной жизни в действительности еще не созрела для полной аналитической обработки. Необходимо, чтобы до того описательная и расчленяющая психология завершила свою задачу на частностях.

Таким образом, смешение этих трех различных по своему содержанию утверждений удивительно напоминает логику анекдота, приводимого Фрейдом в его исследовании остроумия: женщина, которую соседка обвиняет в том, что она разбила одолженный у нее горшок, приводит в свое оправдание для большей убедительности три аргумента сразу: во-первых, говорит она, я у. тебя не брала никакого горшка; во-вторых, когда я взяла его, он уже был разбит; в-третьих, я тебе его вернула ,совершенно целым. Дильтей говорит: во-первых, объяснительная/ психология не дала до сих пор удовлетворительного объяснения жизни наших чувств; во-вторых, такое объяснение совершенно бесполезно, ненужно и вообще не может быть дано; в-третьих, объяснительная психология сумеет дать это объяснение после того, как описательная психология завершит до конца задачу расчленения и анализа. I

Такое же смешение самых разнородных по содержанию положений заключается и в позитивной программе исследования, которую Дильтей намечает для описательной психологии чувств. Исследование, говорит он, должно двигаться преимущественно по трем направлениям. Оно отображает основные типы течения душевных процессов. То, что великие поэты, в особенности Шекспир, дали нам в образах, оно стремится сделать доступным для анализа понятием. Оно выделяет некоторые основные отношения, проходящие через жизнь чувств и побуждений человека, и оно пытается установить отдельные составные части состояния чувств,.и побуждений. Преимущество описательного и расчленяющего метода перед объяснительным Дильтей видит в том, что он ограничивается рассмотрением разрешимых задач. Очевидно, задача объяснительной психологии чувства, кажется ему неразрешимой. Горшка вообще не было — ни разбитого, н“ целого,—несмотря на то, что мы только что утверждали, что горшок был взят разбитым и возвращен в целости.

Этого противоречия избегает другой исследователь, Мюнстерберг, который столь же отчетливо, как и Дильтей, как и многие другие, проводит различие между каузальной и телеологической психологией как двумя самостоятельными и равноправными науками. Эта идея, подсказанная всем историческим ходом развития современной психологии, созрела одновременно у различных исследователей: так, яблоки, по слову Гете, падают одновременно в разных садах. Но Мюнстерберг последовательнее Дильтея, и, хотя всю свою конкретную работу он сам посвятил разрешению задач объяснительной психологии, тем не менее он с наибольшей полнотой развил программу и план исследования описательной психологии.

Бедственное состояние современной психологии, выражающееся в том,, что мы несравненно больше знаем о психологических фактах, чем когда-либо до сих пор, но гораздо меньше знаем о том, что, собственно, есть психология, по его мнению, проистекает из того, что психология наших дней борется с предрассудком, будто существует только один вид психологии. Понятие психологии заключает в себе две совершенно различите научные задачи, которые следует принципиально различать и для которых лучше всего пользоваться особыми обозначениями. В действительности существует двоякого рода психология, но если

господствует предрассудок, что науке достаточно одной из них, то является естественным, что одни психологи культивируют только первую форму психологии, а вторую оставляют в стороне; другие же заботятся как раз об этой второй форме и пренебрегают первой; или же, наконец, обе формы смешиваются в мнимое единство, причем между ними произвольно разделяется материал, или же одна из них более или менее вплетается в другую. Все эти возможности представлены в современной научной психологии.

Само собой разумеется, что столь не сходные друг с другом формы психологии не могли бы существовать друг подле друга и находиться в духовном общении, если бы между ними не было ничего общего. Это общее заключается прежде всего в том, что всякая психология имеет дело с переживаниями индивидуума. Этим она отличается от наук о телесной природе и от нормативных наук. Индивидуальная личность является, таким образом, решающим исходным пунктом для всякой психологии.

Но за этим общим исходным пунктом начинается принципиальное расхождение двух возможных психологии. В каждом биении пульса нашего жизненного опыта, говорит Мюнстерберг, нам становится очевидно, что свою собственную внутреннюю жизнь_мы_можем понимать двояко, приобретая таким обраЗОМ, двоякое познание ее а именно: в

одном случае мы постигаем смысл нашего чувства и желания, нашего же внимания и мышления, нашего воспоминания и представления. Все это мы пытаемся разуметь и удержать в том качестве, которое имеется налицо в каждом переживании, то есть в качестве деятельности нашего “я”, как направленного к известной цели намерения нашей личности. Мы можем тогда проследить, каким образом одно хотение заключает в себе другое, как одно представление указывает на другое, как в нашем духе раскрывается мир внутренних отношений. Но мы можем совершенно иначе взглянуть на свои переживания. Мы можем противопоставлять себя сврим переживаниям не в качестве духовно действующей личности, в качестве простого зрителя, и тогда переживания становятся для нас содержаниями нашего восприятия. Конечно, эти содержания отличаются от содержания природы. Мы отграничиваем их от внешних содержаний как содержания нашего сознания, но мы интересуемся ими так же, как интересуют нас внешние вещи и процессы. И содержания сознания мы рассматриваем только с точки зрения наблюдателя, который описывает их течение и постигает их необходимую связь, то есть пытается объяснить их. Посредством этого описания содержание сознания становится комбинацией элементов, посредством объяснения эти элементы становятся цепью причин и действий. Так приходим мы к совершенно иному пониманию той же самой душевной жизни. В одном случае — к уразумению внутренних отношений и постижению внутренних намерепий 'и связи мёжду ними, в другом — к описанию и объяснению элёментов и их действий.

Если мы в обоих направлениях проведем до конца эти различные способы понимания нашей внутренней жизни и придадим ей научно завершенную форму, мы действительно должны будем получить две, принципиально различные теоретические дисциплины. Одна из них описывает душевную жизнь как совокупность содержания сознания и объясняет ее. Другая — интерпретирует и понимает ту же самую душевную жизнь как совокупность целевых и смысловых отношений. Одна есть каузальная_психология, другая— телеологическая и интенциональная. Здесь нет никакого разграничения материала между той и другой психологией, так как всякий материал нужно рассматривать с обеих точек зрения. Всякое чувство, всякое воспоминание и всякое хотение можно понимать столько же в категории причинности, как содержание сознания, сколько и с интенциональной точки зрения, как духовную деятельность.

В исторической и современной психологии обе формы смешиваются в мнимое единство, каждая из них редко выявляется действительно чисто и последовательно. Но большей частью телеологическая психология находится в каком-либо внешнем слиянии с элементами каузальной психологии. В таком случае процессы памяти, например, изображаются как причинные, а процессы чувства и воли как интенциональные — смешение, легко возникающее под влиянием наивных представлений повседневной жизни. Итак, мы можем наряду с каузальной психологией говорить об интенциональной психологии или о психологии духа, о психологии сознания или о понимающей психологии наряду с объяснительной.

В этом разграничении задач двоякого рода психологии Мюнстерберг последовательно развивает мысль до ее логического конца. Он совершенно исключает всякую надобность и возможность причинного объяснения в описательной психологии, которая допускает только понимание и постижение целевых и смысловых отношений между переживаниями и следовательно требует рассмотрения духовной деятельности как совершенно авТономной области действительности, лежащей вне природы и вне жизни, которая, говоря языком Спинозы, является не естественной вещью, следующей общим законам природы, но вещью, лежащей за пределами природы, как бы государством в государстве. Но стоит только вглядеться и вдуматься в аргументацию Дильтея и Мюнстерберга, для того чтобы сразу раскрыть ее силу и слабость, ее положительные и отрицательные полюсы, ее безусловную правоту и столь же безусловную ошибочность. Сила и правота этой аргументации состоят исключительно в признании несостоятельности, недостаточности, принципиальной неадекватности тех объяснений, которые выдвигались до сих пор физиологической психологией по отношению к высшим проявлениям психической жизни человека. Ее правота и ее сила заключаются исключительно в том, что она выдвигает на первый план действительно первостепенно важные проблемы высшего в человеке и таким образом впервые вообще ставит во весь рост проблему психологии реального, живого человека. __

Но в этом же самоиг пункте заключается и слабость и ошибочность рассматриваемой нами аргументации. В сущности говоря, новая психология не столь уж отлична от старой. Кое в чем и даже, пожалуй, в самом центральном и главном они совершенно совпадают друг с другом, несмотря на свою видимую противоположность. Именно описательная психология целиком и полностью принимает основную идею объяснительной психологии, заключающуюся в том, что причинное объяснение не может быть не чем иным, кроме механического сведения сложных и высших процессов к атомистически разрозненным элементам душевной жизни. Тем самым новая психология полностью становится на те же самые позиции, исходя из которых развивалась все время старая психология. Признание механической причинности единственно возможной категорией объяснения психической жизни, ограничение причинного объяснения психологии узкими пределами сократовской пародии являются общим пунктом, в котором встречаются и совпадают новая и старая психологии. Единственным, таким образом, справедливым аргументом в пользу развития самостоятельной описательной психологии является несостоятельность объяснительной психологии, не сумевшей выйти за пределы механистической причинности в объяснении душевной жизни. В разбитом горшке своей соседки новая психология видит единственный довод в пользу того, что она должна варить мясо в своем собственном и совершенно особом горшке. Эта аргументация от разбитого горшка составляет одновременно силу и слабость. сторонников новой психологии Совершенно бесспорно, что объяснительная психология, по верному замечанию Шелера, не то что давала ложное объяснение подлинным проблемам человеческой психологии, но просто не замечала этих проблем и была слепа по отношению к ним. Столь же бесспорно, что эти проблемы должны быть выдвинуты перед научной психологией как ее первоочередные и центральные задачи, настоятельно требующие своего разрешения. Но из этого, логически рассуждая, никак нельзя вывести другого заключения, кроме необходимости коренным образом перестроить основания, на которых покоится современная психология. Умозаключать же от этих посылок к необходимости передать разрешение этих проблем какой-то новой и совершенно особой науке, которая вообще принципиально исключает возможность 'причинного объяснения, — значит целиком и полностью оправдать современное состояние объяснительной психологии со всеми ее ошибками, целиком разделить с ней ее заблуждения, не подняться над ней и не преодолеть ее, а просто попросить ее потесниться и построить на том ее гнилом фундаменте, на котором не может держаться ничто, кроме воздушного замка или карточного домика, призрачное здание “психологии духа”.

Поэтому теория Джемса — Ланге с ее пародией причинного объяснения человеческих чувств неизбежно порождает теорию Шелера с ее полным отказом от всякого объяснения высших чувствований, заменяемого пониманием их телеологической связи, Но Шелер так же недалеко ушел от Джемса, как вся новая психология от старой. Вместе с Джемсом он, по-видимому, допускает, что единственное доступное психологии объяснение есть объяснение из законов физиологической механики. Поэтому он, как и вся описательная психология, не разрешает проблему, а обходит ее. На поставленный перед всей современной ^психологией вопрос, который мы рассматриваем как прототип всех. основных проблем, требующих причинного объяснения, на вопрос почему Сократ сидел в афинской темнице, теория Джемса — Ланге отвечает ссылкой на растяжение и ослабление мускулов, вгибающих члены, а теория Шелера указанием на то, что пребывание в темнице имело целью удовлетворить высшее чувство ценности. И то и другое одинаково бесспорно и столь же очевидно, сколь и бесплодно. И то и другое одинаково далеко от действительно научного ответа на вопрос. И то и другое одинаково не обращает внимания на истинную причину. Конечно, говорит Сократ, кто сказал бы, что без таких вещей, как кости и жилы, я не мог бы делать, что мне угодно, тот сказал бы правду. Разумеется, без сокращения мускулов Сократ не мог бы прийти в темницу и, согнувшись, сидеть в ней. Но событие во всем реальном своем содержании могло бы совершиться точно так же, если бы он был привезен или принесен в темницу, и те же самые движения мускулов могли бы унести его туда, куда ученики уговаривали его бежать.

Совершенно аналогично' реальное горе матери, оплакивающей смерть своего ребенка, если вспомнить пример Ланге, непосредственно связано с ее слезами, хотя оно могло бы совершиться в ее душе, не сопровождаясь слезами, и хотя слезы могли бы быть и проявлением противоположного чувства, например, радости. Все это бесспорно, но усматривать в этом причину было бы, говоря языком Платона, глупо вдоль и поперек.

Так же точно совершенно бесспорно и очевидно самым непосредственным образом, что решение Сократа оставаться в темнице было связано с преследованием определенной жизненной цели и удовлетворением определенного чувства ценности. Но тот же целевой и ценностный характер имело бы и противоположное по смыслу событие — его бегство. В сущности, отказ от всякого причинного объяснения и попытка обойти проблему, опираясь на телеологический анализ, не только не продвигают нас вперёд по сравнению с объяснительной психологией чувства при всех несомненных ее несовершенствах, но, напротив, уводят нас глу- ; боко назад. Это великолепно осознает сам Дильтей, когда он, намечая программу описательной психологии чувств, предлагает прежде всего усовершенствовать методы Спинозы и Гоббса. Определение, точная номенклатура и классификация, говорит он, составляют первую задачу I описательной психологии в этой области. Он Забывает при этом, что / этот путь определений и классификации, который проделывала психология на протяжении нескольких столетий, привел к тому, что психология! чувств оказалась самой бесплодной и скучной из всех глав этой науки.

В этом бесспорная правота Джемса, как бесспорно справедливо должно быть признано и его утверждение, что описание и классификация суть низшие ступени в развитии науки. Таким образом, из несостоятельности того причинного объяснения эмоций, которое выдвинул Джемс, описательная психология делает не тот единственно правильный вывод, что это объяснение должно быть заменено лучшим и более истинным, исходящим из других, более принципиальных обоснований, а предлагает признать несостоятельной самую возможность и идею причинного объяснения. Фактическую неудачу одной теории и лежащих в ее основе ложных принципов она возводит в ранг принципиальной неудачи, разделяя вместе с вспариваемой ею доктриной убеждение в истинности этих в корне ошибочных принципов.

Естественно, что перед новой психологией раскрывается при этом путь не вперед, а назад. Дильтей последовательно зовет нас поэтому обратиться к антропологии XVI века и усовершенствовать ее методы. Замечательным при этом является то, что он_берет у мыслителей XVII.века, в частности у Спинозы, то, что Является наиболее устаревшим, отмершим и безжизненным: его номенклатуру, классификацию и определения, которые не раскрывают содержания наших аффектов, а лишь указывают на условия, при которых наступает данное душевное состояние. __„

Таким образом, из учения Спинозы о страстях описательная психологца привлекает на свою сторону не живую, обращенную к будущему, но мертвую и обращенную к прошлому ее часть. Единственную возможность, позволяющую новой психологии выйти за пределы антропологии XVII века, Дильтей видит в применении сравнительного метода в изучении выразительных движений и символов представлений для душевных состояний. Но то и другое предоставляет в наше распоряжение только новое вспомогательное средство для решений той же задачи, не выводя нас принципиально за пределы психологии страстей XVII века. Таким образом, зачеркивается одним взмахом пера почти трехсотлетнее развитие (психологической мысли и знания и движение вспять, назад к XVII веку, в глубь истории объявляется единственным путем научного прогресса психологии.

В известном смысле описательная психология, выдвигающая на место причинного объяснения телеологическое и спиритуалистическое рассмотрение душевных явлений, возвращает нас к эпохе философской, мысли, господствовавшей до Спинозы. Именно Спиноза боролся за еcтественное детерминистическое, материалистическое, причинное объяснение человеческих страстей. Именно он боролся против призрачного объяснения с помощью цели. Именно он явился тем мыслителем, который впервые философски обосновал самую возможность объяснительной психологии человека как науки в истинном смысле этого слова и | начертал пути ее дальнейшего развития

В этом смысле Спиноза противостоит всей современной описательной психологии как ее непримиримый противник. Это он боролся с возрождаемыми в современной описательной психологии картезианским дуализмом, спиритуализмом и телеологизмом. В этом отношении мы должны будем противопоставить в самой крайней мере наше понимание действительной связи учения Спинозы о страстях с современной психологией эмоций мнению Дильтея. Но замечательным является то, что, выдвигая основные проблемы психологии человека, новое направление должно было обратиться к психологии XVII века, глубокомысленно направившей свое внимание на подлинный .центр духовной жизни, на содержание наших аффектов, и назвать имя Спинозы как маяк, освещающий путь для новых исследований. У Спинозы сторонники нового направления находят не только номенклатуру и классификацию страстей, но и некоторые основные отношения, проходящие сквозь всю жизнь чувств и побуждений, имеющие решающее значение для уразумения человека и составляющие темы для точного описательного метода. Таково, например, основное отношение, заключающееся в том, что и стоики, и Гоббс, и Спиноза обозначали как инстинкт самосохранения или роста “я>>: стремление к полноте духовных состояний, к изживанию себя, к развитию сил и побуждений. Таким образом, не только метод, но и содержание спинозовского учения о страстях выдвигается в качестве руководящего начала для развития исследований в новом направлении — в направлении уразумения человека.

В этом утверждении, в этом обращении к Спинозе истина смешана с ложью в такой мере, что ее с трудом можно отделить от заблуждения. Чтобы сделать это, необходимо вспомнить, что мы уже однажды имели случай столкнуться с подобным же смешанным из истины и заблуждения указанием на связь спинозовского учения о страстях с современной психологией эмоций. Чтобы понять все значение этой мысли Дильтея, что описательная психология чувств должна быть преемницей психологии Спинозы, следует вспомнить, что и Ланге называл Спинозу как мыслителя, больше всех приближающегося к развитой им физиологической теории эмоций, в силу того, что он телесные проявления эмоций не только не считает зависящими от душевных движений, но ставит их рядом с ними, даже почти выдвигает их на первый план.

Таким^бразом, Ланге и Дильтей, описательная и объяснительная психологии эмоций, образующие два противоположных полюса современного научного знания о чувствах человека, одинаково обращаются, как к своим истокам, к спинозовскому учению о страстях. Это совпадение не может быть случайным. В нем заключается глубочайший исторический и теоретический смысл, раскрыть который нам предстоит в третьей части нашего исследования. Но уже и сейчас мы должны извлечь кое-что существенное для наших целей из этого факта совладения двух противоположных учений в едином устремлении к спинозистской мысли, как к своему идейному началу.

Относительно связи теории Ланге с учением Спинозы о страстях мы говорили уже выше. Мы могли установить, что в значительной своей части признание прямой и непосредственной, исторической и идейной связи между учением Спинозы об аффектах и теорией Джемса—Ланге основывается на иллюзии. Сам Ланге смутно понимал ошибочность своего указания на близость спинозовского учения к его теории. С чувством восхищения он находит полную вазомоторную теорию о телесных проявлениях эмоций у Мальбранша, который с проницательностью гения, открыл истинную связь между явлениями. У этого мыслителя действительно встречаем мы схему эмоционального механизма, выраженную на смутном языке тогдашней физиологии, которая допускает перевод на язык современной физиологии и в таком виде действительно может быть сближена с гипотезой Джемса—Ланге. Такое же фактическое совпадение было очень рано установлено Айронсом, который показал, что Декарт стоит на той же позиции, как и Джемс. Мы видели, что позднейшие исследования, в частности работа Кержи, полностью подтвердили это мнение. Но этого мало. Мы стремились выяснить в ходе нашего исследования, что не только фактическое описание механизма эмоциональной реакции роднит эти теории, разделенные почти тремя столетиями друг от друга, но что само это фактическое совпадение

является следствием более глубокого методологического родства между ними, родства, основанного на том, что современная физиологическая психология целиком унаследовала от Декарта натуралистический и механистический принцип истолкования эмоций. Картезианский механицизм, автоматизм и дуализм являются истинными основаниями гипотезы Ланге и Джемса, и это дало полное право Денлапу назвать великого философа истинным отцом всей современной реактологической психологии.

Мы видим, таким образом, что теория Ланге восходит на самом деле не к спинозовскому, а к картезианскому учению о страстях души. В этом смысле можно сказать, что Ланге в заключительном примечании к своему этюду всуе называет имя Спинозы. Таков в коротких словах результат, к которому мы пришли в итоге прежнего рассмотрения этого вопроса.

Но сейчас мы могли бы пополнить это заключение еще одной, а высшей степени существенной и важной чертой, которая выступает в ясном свете в связи с противопоставлением описательной и объяснительной психологии эмоций. Новое, что мы узнаем из этого противопоставления, заключается в том, что в известном отношении спинозовское учение действительно находится в гораздо более тесном родстве с объяснительной, чем с описательной психологией, и, значит, скорее должно быть сближено -с гипотезой Ланге, в которой основные принципы объяснительной психологии эмоций нашли свое ярчайшее выражение, чем с программой описательной психологии чувств, намечаемой Дильтеем. В споре каузальной и телеологической психологии, в борьбе детерминистической и индетерминистической концепций чувств, в столкновении спиритуалистической и материалистической гипотез Спиноза, конечно, должен быть поставлен на стороне тех, кто защищает научное познание Человеческих чувств против метафизического.

Именно в том пункте, в котором спинозовское учение о страстях сближается с объяснительной психологией эмоций, оно расходится самым непримиримым образом с описательной психологией. На этот раз уже Дильтей, а не Ланге всуе поминает имя Спинозы в самом начале своей программы будущих исследований. В самом деле, что общего может быть между этими исследователями, сознательно возрождающими телеологические и метафизические концепции антропологии XVII века, против которых боролся все время Спиноза, со строгим детерминизмом, каузальностью н материализмом его системы? Недаром, как мы уже указывали, Дильтей выдвигает на первый план учения Спинозы его наиболее устаревшую, обращенную к прошлому формальную и спекулятивную часть, его номенклатуру, классификацию и определения. С великими принципами спинозовской системы психологии Дильтея не только не по пути, но ее собственный путь может быть проложен только посредством самой ожесточенной борьбы против этих принципов. После всего сказанного выше едва ли может остаться какое-либо сомнение, что, возрождая спиритуалистические и телеологические принципы XVII века, описательная психология в своем основном ядре восходит не к Спинозе, а к Декарту, в учении которого о страстях души она находит свою полную и истинную программу.

Спиноза же, конечно, не с Дильтеем и Мюнстербергом, не с их учением об автономной и независимой, существующей исключительно в силу целевых связей н смысловых отношений душевной жизни, а с Ланге и Джемсом в их борьбе против неизменных духовных сущностей, вечных н неприкосновенных, против концепции, рассматривающей эмоции не как эмоции человека, а как лежащие за пределами природы сущности силы, демоны которых овладевают человеком. Он, конечно, никогда не согласился бы признать — к в этом безусловная правота Ланге,— что психический страх сам по себе может объяснить, почему бледнеют, дрожат и т. д. Он с теми, кто описание и классификацию считает, как Джемс, низшими ступенями в развитии науки, а выяснение причинной связи признает за более глубокое исследование, исследование высшего порядка. Но сложность дела усугубляется тем, что, как ни очевидна ошибочность попытки опереть описательную психологию чувств на спинозовское учение о страстях, все же в известном отношении эта попытка содержит в себе какую-то долю истины. Мы выше пытались усмотреть ее в том, что проблема, выдвигаемая в описательной психологии чувств,— проблема специфических особенностей человеческих чувств, проблема жизненного значения чувства, проблема высшего в эмоциональной жизни человека,— все эти проблемы, к которым была слепа объяснительная психология и которые по самой своей природе выходят за пределы механистической интерпретации, действительно были впервые поставлены во весь рост в учении Спинозы о страстях. В этом пункте спинозовское учение оказывается действительно на стороне новой психологии против старой, оно поддерживает Дильтея против Ланге.

Мы оказываемся, таким образом, перед окончательным итогом, который не может не смутить нас чрезвычайной сложностью содержащихся в нем результатов. Мы видели, что линия спинозистской мысли находит в чем-то свое историческое продолжение и у Ланге и у Дильтея, то есть и в объяснительной и в описательной психологии наших дней. Что-то от спинозовского учения содержится в каждой из этих борющихся между собой теорий. Пробиваясь к причинному естественнонаучному объяснению эмоций, теория Джемса—Ланге решает тем самым одну из центральных проблем спинозовской материалистической и детерминистической психологии. Но описательная психология, как мы видели, выдвигая на первый план проблему смысла и жизненного значения человеческих чувств, пытается разрешить тем самым также основные и центральные проблемы сщшозовской этики.

—- Можно определить в немногих и коротких словах истинное отношение спинозовского учения о страстях к объяснительной и описательной психологии эмоций, сказав, что в этом учении, посвященном, в сущности говоря, разрешению одной-единственной проблемы — проблемы детерминистического, каузального объяснения высшего в жизни человеческих страстей,— частично содержится и объяснительная психология, сохранившая идею причинного объяснения, но отбросившая проблему высшего в страстях человека, и описательная психология,' отбросившая идею причинного объяснения и сохранившая проблему высшего в жизни человеческих страстей. Таким образом, в учении Спинозы содержится, образуя ее самое глубокое и внутреннее ядро, именно то, чего нет ни в одной из двух частей, на которые распалась современная психология эмоций дидссав-лринлнного объяснения и _проблемы_жизнениого значения человеческих страстей,' единства описательной и объяснительной психологий чувства. Спиноза поэтому самым тесным образом связан с самой насущной, самой острой злобой дня современной психологии эмоций, которая довлеет над ней, определяя охвативший ее пароксизм кризиса. Проблемы Спинозы в нерешенном виде ждут своего решения, без которого невозможен завтрашний день нашей психологии. Но объяснительная и описательная психология эмоций Ланге и Дильтея, в том, как они решают проблему Спинозы, целиком отдаляются от его учения и, как мы пытались показать выше, целиком содержатся в картезианском учении о страстях души. Таким образом, кризис современной психологии эмоций, распавшись на две непримиримые и враждующие друг с другом части, представляет нам историческую судьбу не спинозистской, но картезианской философской мысли. Это всего яснее проступает в основном пункте, служащем водоразделом между объяснительной и описательной психологией, в вопросе о причинном объяснении человеческих эмоций.

----- ------

 

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница