Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 1\2 (25\26), январь-февраль 2005 г

Философия практики и культура

"Краткий курс истории ВКП(б" как священная история коммунизма

Михал Гловиньский

Енига должна была стать образцовым изложением марксизма, каноном марксистского дискурса. И на протяжении полутора десятилетий она действительно играла эту роль. Тут-то и возникает проблема, к которой я пытаюсь подойти.

Михал Гловиньский

«НЕ ПУСКАТЬ ПРОШЛОГО НА САМОТЕК». «КРАТКИЙ КУРС ВКП(б)» КАК МИФИЧЕСКОЕ СКАЗАНИЕ

Автор предлагаемого читателю текста - один из виднейших представителей современного польского литературоведения, член-корреспондент Польской Академии наук, профессор Михал Гловиньский (род. в 1934 г.).

Гловиньский принадлежит к тому поколению польской интеллигенции, студенческие годы которого пришлись на период позднего сталинизма (1948-1953), первые самостоятельные шаги в науке - на времена гомулковской оттепели (1956-1960), а наиболее активная исследовательская и общественная деятельность - на годы, последовавшие после разгона студенческих демонстраций и антисемитской кампании 1968 г. В истории польского демократического и национально-освободительного движения этому поколению принадлежит едва ли не самая важная роль.

Свою научную карьеру Гловиньский начинает в 1957 г., когда вместе со своими друзьями и ближайшими соратниками как по Институту литературных исследований Польской Академии наук в Варшаве, так и по оппозиционной деятельности, Александрой Окопень-Славиньской и ее мужем Янушем Славиньским, издает книгу «Проблемы теории литературы» («^зёотоЗа г 1еогп ЙегаШгу»). В том же соавторстве в 1976 г. вышел «Словарь литературоведческих терминов», который выдержал несколько изданий. Теория литературы останется, пожалуй, излюбленной исследовательской областью Гловиньского. Еще в конце пятидесятых - начале шестидесятых годов он занимается исторической поэтикой и, в частности, исторической генологией. Эти исследования приводят его к проблемам поэтики романа и нарратологии. Плодом многолетних теоретико-литературных изысканий явились монография о поэтике современного романа («Рогга^ек, сЬаоз, гпасгеше. 5гк1се о рсншеЗа торсЧегезпе.)», 1968) и вышедшая в 1973 г. книга «Романные игры» («Сгу ромие&юше. ЗгЫсе г (:еош 1 ЫзСогй пзгт паггасущусЬ»). Особо выделяются его теоретические труды о стилях читательского восприятия.- В то же время Гловиньский целый ряд исследований посвящает истории польской литературы (монографии о поэзии Ю. Тувима и Б. Лесьмяна, докторская диссертация о польском романе эпохи модернизма, книга о В. Гомбровиче).

Предлагаемый очерк принадлежит к обширной группе работ Гловиньского, которые он посвятил языку и поэтике пропаганды. Долгое время ученый писал эти. тексты «в стол» и опубликовал после 1989 г. К ним относятся глубокие и компетентные работы по семантике новоречи («Ыо\уото\уа ро роЫш», 1990; «РеегеНао'а: 1сотеп1агге с!о 51б\у», 1993) и целый ряд разборов польской тоталитарной литературы пятидесятых годов. Ученому небезуспешно удается применить в анализе подобных сочинений новейшие генологические и нарратологические методы. Гловиньский исходит из убеждения, что понять внутреннюю логику и истинный смысл не только соцреалистического романа, но и «Краткого курса» можно, л*1щь_точно определив их жанр. Разыскав в истории риторических жанров так называемую экзёмплярйстскую повесть (изображающую наглядные примеры того, как истина и добро побеждают ложь и зло), исследователь усматривает в XX в. своеобразную модификацию этого жанра и определяет ее как тоталитарное сказание. «Краткий курс» - пример как раз такого сказания. Но, как указывает Гловиньский, он содержит в себе «священную историю коммунизма» и потому является еще и сказанием мифическим. И тогда целью исследования становится определение того, как была рассказана эта священная история. Возникает потребность установить тип повествования, разобраться в специфике пространственно-временного континуума, в системе персонажей (в данном случае это «двоица» вождей, соратники, враги, еретики, «трудящиеся массы») и в других «привычных» аспектах структуры произведения. В ходе анализа ученый наталкивается на необходимость привлечения все новых методов, поскольку предмет исследования все более обнаруживает свою не литературную, а скорее мифическую сущность.

Исследование Гловиньского свидетельствует о том, что конвенциональные методы анализа вполне применимы для текстов «иной» литературы, которая обычно (и, вероятно, напрасно) остается вне поля зрения литературоведов.

Текст печатается по изданию: С1огюгЛ&Ы М. КуШат11 йета§о§1а. Тггупа&ле о зг1исе гйе^гао'ошапе]. \Уагзга\уа: Ореп, 1992. 5. 24-45.



РАССКАЗЫВАТЬ ПО-БОЛЬШЕВИСТСКИ

Когда мне в молодости приходилось раскрывать эту книгу, она вызывала неодолимое ощущение скуки. Читать ее было утомительно, между тем ее требовалось изучить до мелочей, любая формулировка в ней ценилась на вес золота. Беглое чтение исключалось: содержащуюся в ней мудрость надлежало знать наизусть, ведь эта книга была одновременно священным писанием и учебником. В первой половине 50-х годов она была обязательным чтением на всех факультетах, будь то гидротехника, зоотехника, медицина или, как в моем случае, польский язык и литература. Занятия по марксизму входили в обязательную программу любого вуза, а ббльшую их часть заполняло комментирование этой книги, применение ее положений к текущим вопросам, посвящение в тайны единственно верного учения, которое в ней излагалось.

Мой семинар вела пани N.. принадлежавшая к младшему поколению «тетушек революции» (кажется, в мрачный период санации она успела каким-то боком соприкоснуться с коммунистическим движением). Это была особа пламенная, фанатичная и беспощадная, как многие тогдашние коммунисты. Она запечатлелась не только в моей памяти. Януш Шпотань-ский (1) вспоминает о ней в предисловии к своим «Избранным поэтическим произведениям», однако не столь милосердно, как я: он называет ее по имени.

Пани N. требовала запоминания формулировок. Это не составляло особой трудности, ведь книга, о которой я веду речь, держится на повторениях; но пани N.. кроме того, требовала, чтобы мы прочувствовали то, о чем повествуется в этом труде. Впрочем, добавляла она, мы все равно мало что поймем своими беспартийными мозгами: по-настоящему эта книга растолковывается на партийной учебе, лишь там можно постичь ее во всей полноте. Другими словами, истинная эгзегеза доступна лишь посвященным в высшие тайны марксизма, только им открываются бездонные глубины и смыслы этой книги.

Догадываюсь, какая это была эгзегеза. Не намереваясь с ней конкурировать, я тем не менее решил вернуться к этому тексту, теперь уже по собственной воле. Не для того, чтобы десятилетия спустя отыграться на книге, которой мне забивали голову в молодости. Такая месть, пожалуй, дала бы известное удовлетворение, но причина не в этом. Как бы ни был непривлекателен этот текст, он, по-моему, заслуживает того, чтобы возвращаться к нему время от времени. Не из мазохистских побуждений, не потому, что «История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). Краткий курс» (а именно об этой книге пойдет речь) стоит в ряду самых страшных по своим последствиям книг нашего столетия, таких, как «Майн кампф», «Миф XX века»(2), «Протоколы сионских мудрецов» или «Вопросы ленинизма». «Краткий курс» любопытен как клинически чистый случай тоталитарного сказания1.

Меня занимает именно этот аспект, а не то, как фальсифицируется история и каким переделкам подвергается в «Кратком курсе» марксизм. Я хочу взглянуть на эту убогую, до невозможности примитивную книгу как на особого рода повествование. Нарратология, сделавшая такие успехи в последние десятилетия, разработала методы, пригодные не только для анализа литературного, фольклорного, летописного повествования, но и повествования весьма специфического - задуманного как учебник идеологии и одновременно как некий образец и канон.

На обложке «Краткого курса» значится: «Одобрен ЦК ВКП(б). 1.938 год». Такого рода пометка, знак одобрения высшей идеологической инстанции, ставится обычно на книгах, в которых излагается некое учение, а не история политической партии. Поставленный в самом начале, этот знак задает характер повествования, - хотя перед нами нечто большее, чем просто повествование.

Лешек Колаковский(З) писал:

«"Краткий курс" дал не только общеобязательную схему большевистской мифологии, включая культ Ленина и Сталина, но и правила отправления этого культа. Отныне при рассмотрении любого вопроса, затронутого в этом труде, партийные писатели, историки и пропагандисты должны были точно придерживаться канонических формул, дословно их повторяя. "Краткий курс" был не просто исторической книгой, излагающей факты, но важным общественным институтом, одним из сильнейших орудий, посредством которых партия осуществляла власть над умами, заглушала критическое мышление и память общества о собственном прошлом»2.

СВЯЩЕННАЯ ИСТОРИЯ КОММУНИЗМА

Эта история - орудие тиранического правления - должна была стать единственной, обязательной для всех версией, которая не просто заменяет, но полностью исключает все остальные. Мы рассмотрим, как была рассказана эта история, но прежде обратим внимание на один чрезвычайно существенный момент. Будучи священной историей коммунизма, «Краткий курс» не мог ограничиться изложением фактов, которые признаются особенно важными или даже единственно важными. Он должен был пропагандировать принципы учения, включить их в себя, сделать их несущим элементом конструкции. Речь идет не только об обширном разделе IV главы: «О диалектическом и историческом материализме», где давалось каноническое сталинское изложение марксизма. Этот раздел обладал особым статусом. Он прерывал ход исторического повествования, но вместе с тем повышал его ранг: книга, задуманная как полный свод знаний о мире долженствования, не могла обойтись без развернутого исповедания веры; к тому же авторство этого раздела, несмотря на анонимно-коллективный характер изложения, приписывалось Сталину.

Но не один раздел, а вся книга должна была стать образцовым изложением марксизма, каноном марксистского дискурса. И на протяжении полутора десятилетий она действительно играла эту роль. Тут-то и возникает проблема, к которой я пытаюсь подойти. Термин «марксистская история» некогда был в ходу (а может быть, где-то в ходу и теперь); но термин «марксистское повествование» не появился даже во времена предельной абсолютизации доктрины и предельного фанатизма ее сторонников. Конечно, марксистская история не могла отказаться от повествования, но акцентировала она нечто иное и не может быть сведена к проблеме исторической наррации. Меня же интересует именно то, как была рассказана история большевизма.

Безусловно, марксизм как идеология предоставлял не много возможностей для увлекательного повествования, хотя бы потому, что не слишком интересовался деталями. Ведь если знаешь, каким законам подчиняется история человечества, из каких периодов она состоит и к какой цели устремлена, то стоит ли слишком пристально вглядываться в сиюминутные, эфемерные события? Отсюда - ослабление интереса ко всему единичному и неповторимому, т. е. к тому, в чем заключается интерес любого повествования. Пожалуй, за одним-единственным исключением: таким исключением было презентирующее повествование, в котором^обытия очевидно и непосредственно подчинены неким высшим смыслам или являют собой подтверждение неких общих принципов.

В «Кратком курсе» события выступают именно в этой роли: история предстает как триумф правильного над неправильным, ясных и единственно возможных принципов над непонятными, несуразными, чуждыми и враждебными. И все же «Краткий курс» не сводится целиком к такому повествованию, к коммунистической притче.

В ходе повествования на каждом шагу возникает антиномия единичного и общего, конфликт между рассказом о безусловно конкретном и общем. И он не мог быть преодолен. Любое смещение в сторону конкретных фактов, пусть даже подобранных до крайности тенденциозно, ослабило бы идеологическое звучание книги. А концентрация на общем, т. е. на смыслах, которые приписываются событиям и подавляют их собой, лишая их автономности (необходимой во всяком повествовании, которое не отказывается от фактографии полностью), - такая концентрация поставила бы под вопрос «историчность». (Кавычки необходимы, ведь речь идет о псевдоистории; но это не снимает и даже не ослабляет дилеммы, которую мы рассматриваем.)

Безусловно конкретный характер имеют сведения о числе делегатов того или иного партийного съезда. Но «конкретный» - не значит «истинный». Бессмысленно задаваться вопросом об истинности отдельных утверждений, содержащихся в «Кратком курсе», - и не только потому, что нас в данном случае интересует не столько содержание, сколько способ повествования/ Это не имело бы смысла и при любом ином разумном подходе. Постановка такого вопроса предполагала бы, что «Краткий курс» что-то говорит о реальности, %а .эхо противоречит его характеру и назначению, не говоря уж о его поэтике. Эта священная книга, хотя и содержит в заглавии слово «история», отнюдь не повествует о том, что было; ее главная, даже единственная цель - сотворить мир долженствования, смоделировать специфический объект веры, т. е. в конечном счете создать некий миф.

Анонимный русский сатирик, автор «Словаря обиняков»- пародии на коммунистический язык, - писал в словарной статье «История»: «Нельзя пускать прошлого на самотек»3. Чтобы по достоинству оценить этот лозунг, следует знать, какую роль играют в новоязе слова «стихия» и «стихийность». Воспользуемся цитатой из «Краткого курса»:

«Ленин показал, что преклоняться перед стихийностью рабочего движения и принижать роль сознательности, роль социалистического сознания, социалистической теории, - это значит <...> издеваться над рабочими, которые тянутся к сознательности, как к свету»4.

«Краткий курс» повышает уровень сознательности и потому не пускает прошлого на самотек: любой, даже самый незначительный, эпизод находит свое место в общей исторической перспективе.

Многие авторы подчеркивали квазирелигиозный характер «Краткого курса»5. Я разделяю их мнение; не случайно в самом начале этих заметок я говорил о «священной книге». Священная книга характеризуется тем, что нельзя ставить вопросов относительно истинности содержащихся в ней утверждений и сведений: ее либо целиком принимают, либо целиком отвергают. Основополагающее произведение сталинизма требовало от читателя полного одобрения; оно было задумано так, что, по существу, не оставляло никакой иной возможности. Тот, кто его отвергал, переходил на вражеские позиции, т. е. на позиции тех, о борьбе с которыми повествуется в книге. Невозможно было с чем-то соглашаться, а в чем-то другом сомневаться. Миф не допускает такого половинчатого решения.

В «Кратком курсе» мы имеем дело с мифическим повествованием, хотя и изложенном на языке марксизма и ссылающемся на марксизм при каждой оказии. В этом повествовании возможны сообщения типа: «в съезде участвовало столько-то делегатов», - но они несущественны. Важны не факты, а их значения, вытекающие из некоего заранее готового плана - плана книги и вместе с тем плана Истории, законы которой открывает, комментирует, разъясняет эта книга. И если читатель обращается к ней, то не затем, чтобьх узнать о чем-то конкретном, но чтобы познать этот план, усвоить его и, самое главное, уверовать в него. В этом смысле антиномия, о которой говорилось выше, частично была преодолена: «марксистское повествование», невозможное по ряду причин, оборачивается мифическим повествованием.

Рассмотрим его основные элементы. Прежде всего: «Краткий курс» рассказывает (пусть в идеализированном виде) не о том, как возникла большевистская партия и как она развивалась до конца 30-х гг. XX в., хотя на первый взгляд именно это - его главная и даже единственная тема. «Краткий курс» повествует о формировании некоего мирового порядка, в котором фактор прогресса, упорядоченности, идеологической правоты берет верх - над силами зла и над хаосом, предшествовавшим зарождению и триумфу нового идеала. Это своего рода книга «Бытие» и одновременно - теогония, в которой, место олимпийских богов занимают два партийных вождя; ее увенчанием становится полная победа нового порядка, равнозначная устранению всех тех и всего того, что мешало его воцарению.

Как это обычно бывает в мифических сказаниях, описываемое в «Кратком курсе» событие не просто факт, интересный сам по себе или важный по своим последствиям. Это событие отмечено особой печатью, оно так или иначе участвует в великом таинстве возникновения нового мира. Событие никогда не бывает нейтральным, безразличным к этому таинству: оно либо содействует рождению нового порядка, либо мешает ему. Участники событий непременно играют какую-то роль на мировой сцене, их действия не исчерпываются своим прямым смыслом. Если некий революционер защищает иное, чем Ленин, мнение по какому-нибудь вопросу, это не просто расхождение взглядов между партийным активистом и вождем. Несогласный переходит на сторону зла, а его вражеская позиция препятствует нарождению нового порядка мироздания.

Любое событие здесь - нечто большее, чем звено в цепи исторических фактов или элемент исторической фабулы; оно уже в зародыше отмечено определенным знаком, занимает ^заранее отведенное место в плане мировой истории. Основывая первые в России революционные кружки и рабочие союзы, пролетарии Петербурга и Одессы уже содействовали осуществлению этого плана, а не просто искали ответа на текущие вопросы эпохи. Впрочем, повествователь «Краткого курса» не придает этим кружкам особого значения - по той простой причине, что они возникли в доленинский период, не были отмечены стигматом вождя, принадлежат к более ранней эпохе, чем та, с которой началась истинная история мира. Но уже и они на правильной стороне, они тоже способствуют позднейшему триумфу единственно верных идей.

Правда, «Краткий курс» стилизован под историческое сочинение, а историограф, рассказывая о прошлых событиях, не может делать вид, будто не знает, что было потом. Но в данном случае речь идет не о горизонте .знаний, который задает познавательную перспективу историка-повествователя и которым тот никоим образом не может пренебречь. Речь идет о другом: в «Кратком курсе» о любом событии (включая события, которые рассматриваются как вступление к настоящей истории) рассказывается так, словно его участники полностью осознавали, какие исторические последствия будет иметь это событие и их собственные поступки.

Артур Данто, автор работ по философии истории, к «нарративным высказываниям» относит лишь те, которые могут быть сформулированы только после завершения описываемых событий и которые, следовательно, невозможны в сообщениях очевидца. Скажем, при начале Тридцатилетней войны никто бы не мог заявить, что началась Тридцатилетняя война".

На первый взгляд наррация в «Кратком курсе» удовлетворяет этому требованию: при отборе и оценке фактов критерием служит то, как эти факты соотносятся с победой социализма в СССР в конце 30-х гг. Но с одной важной поправкой: о событиях и их участниках здесь повествуется так, словно телеология, диктующая ход истории, не имела для, них никаких тайн. Это относится не только к участникам первых рабочих кружков, но и к каждому, о ком заходит речь в «Кратком курсе», - к вождям, к их приверженцам и, наконец, к тем, чьей единственной личной и политической целью было противодействие спасительной миссии революционеров.

Наррация, которая в столь высокой степени учитывает фактор сознательности и связывает его с отчетливыми аксиологическими критериями, есть не что иное, как мифологическая наррация. Именно в мифе поступки имеют совершенно определенную устремленность и представляют интерес лишь постольку, поскольку ведут к определенной, заранее намеченной цели; поэтому миф гораздо более жестко, чем история, детерминирует события, из которых складывается фабула повествования.

Скажем так: в мифическом повествовании события максимально детерминированы и, в частности, именно поэтому обладают значением. Вообще говоря, в пространстве мифа возможны случайности, - неожиданные встречи, какие-то странствия, состоящие из эпизодов, не вытекающих один из другого, наконец, чудеса, понимаемые метафорически или буквально. Но в более глубоком смысле в мифе (во всяком случае, в мифе интересующего нас типа) случайностей нет: любое событие, любая деталь и даже любое произнесенное слово принадлежат заданному порядку мироздания, занимают точно определенное место на сцене"-либо на стороне добра, либо на стороне зла, - а стало быть, имеют отчетливый и неоспоримый смысл. Смысл заранее заданный, предустановленный, в который надо уверовать. Именно таков мир «Краткого курса» - мир, очищенный от случайностей, мир, в котором все определено заранее.

Здесь происходит столкновение мифологической наррации с марксизмом. Уже цитировавшийся Данто писал: «Хотя Маркс и Энгельс были материалистами и убежденными атеистами, они, в сущности, смотрели на историю сквозь телеологические очки, как бы прозревая ее божественный план - но не божественное существо, которому принадлежит этот план»7.

То же самое можно сказать о «Кратком курсе»: профанированный божественный план существует и здесь. А тот, кто его познал, вправе думать, что он обо всем знает лучше других, и судить о любом предмете, человеке, событии с точки зрения высшей и безусловной истины. Как и в мифе, нарратор «Краткого курса» не должен объяснять, каким образом он приобщился к откровению, приводить какие-то оправдания, ссылаться на какие-то санкции. Он уполномочен Историей - ибо познал законы, которым она подвластна, и творит мир в соответствии с ними. Нарратор не только говорит от имени тех, кто трудится, ради победы социализма в СССР; он рассказывает об универсуме, который с самого начала наррации устремлен к этой конечной победе вопреки усилиям тех, кто противодействует силам прогресса. Марксистское «я-знаю-лучше» сливается в гармоничное целое с законами мифического сказания.

ЭПОПЕЯ БОРЬБЫ С ЕРЕТИКАМИ

Вот начало «Краткого курса»:

«Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков) прошла долгий и славный путь от первых маленьких марксистских кружков и групп, появившихся в России в 80-х годах прошлого столетия до великой партии большевиков, ныне руководящей первым в мире социалистическим государством рабочих и крестьян» 4.

Уже здесь мы видим важнейшие особенности текста. Назван главный объект наррации - коммунистическая партия, и сразу указано, что ей предстоит свершить. Даже в самом начале мировая история не может миновать свою финальную точку.

С нарратологической точки зрения уместно спросить: что значит «партия является объектом повествования»? Самый простой ответ: партия является коллективным героем книги. Ответ, безусловно, правильный, хотя уже здесь начинаются трудности, поскольку в центре повествования стоят два вождя. Это не единственное затруднение. При чтении «Краткого курса» постоянно возникает вопрос о границах и объеме истории партии. Это, во всяком случае, не история социалистического движения, европейского или российского: партия, которая выбрала единственно верный путь, познала законы, управляющие историей, и привела к победе, противопоставляется всем иным направлениям, хотя бы и родственным; а тот, кто объявлен еретиком, опаснее, чем открытый противник.

Но, может быть, объектом повествования служит история России с конца XIX до 30-х гг. XX в.? Действительно, мифическая история партии трактуется так, словно речь идет о российском обществе в целом, больше того - обо всем человечестве. Потому что (повторим еще раз) перед нами рассказ о том, как возникает действительность, наделенная такими ценностями и смыслами, какими не обладал доселе ни один из миров. В таком случае «Краткий курс» окажется иеторией не одной только партии, но и России. Эта история, будучи единственной и священной, должна заранее исключить любую другую - такую, в которой дела и свершения партии не служат исходной точкой и важнейшим объектом повествования.

В этом смысле «Краткий курс» включает в себя историю России, Европы, мира. История большевистской партии превращается, в мировую историю, обладающую универсальной значимостью - для любого места и времени. Универсальная значимость «Краткого курса» вытекает не из объема рассматриваемых тем, а из главной идейной посылки: именно большевики построили мир нового типа - мир победившего социализма и социальной справедливости, мир, в котором единственно верная идеология одолела все препоны и пришла к власти в одной стране. Эта универсальность не противоречит заметному на каждом шагу большевистскому эготизму, т. е. рассмотрению любого события, где бы и когда бы оно ни произошло, с точки зрения истории большевизма.

Повествователь до такой степени сконцентрирован на главном объекте, что сюжеты, которые не находятся в самом фокусе, даются крайне отрывочно; это относится к рабочему движению за пределами России (о котором повествуется с позиции явного "превосходства и нередко - с неодобрением), к войнам, в которых Россия участвовала, и т. д. Мне могут сказать, что так и должно быть: в книге излагается история партии, а о других вопросах можно узнать из других работ. Но дело в том, что в «Кратком курсе" исключаются любые отсылки, за исключением отсылок к работам авторов, именуемых классиками марксизма. Священная мировая история несовместима с историями, лишенными сакральной санкции, поскольку противостоит тому, о чем они повествуют. Она должна быть единственной.

Итак, партия не только служит центром повествования, но становится центром мира. Это место принадлежит ей бесспорно и безусловно, однако оно не обеспечено раз и навсегда: у партии есть враги, которые постоянно строят ей козни. Главными сюжет «Краткого курса» - это история о том, как большевики боролись с врагами. В суть дела нас вводит еще одна цитата с 1-й страницы «Введения»:

«ВКП(б) росла и крепла в принципиальной борьбе с мелкобуржуазными партиями внутри рабочего движения - эсерами (а еще раньше с их предшественниками - народниками), меньшевиками, анархистами, буржуазными националистами всех мастей, а внутри партии - с меньшевистскими, оппортунистическими течениями - троцкистами, бухаринцами, национал-уклонистами и прочими антиленинскими группировками.

ВКП(б) крепла и закалялась в революционной борьбе со всеми врагами рабочего класса, со всеми врагами трудящихся - помещиками, капиталистами, кулаками, вредителями, шпионами, со всеми наемниками капиталистического окружения»9.

Перед нами чистейший образец стиля, дающий представление о целом, своего рода нарративный микрокосмос. В этом эпическом зачине нам сообщают, с кем сойдется в смертельной схватке главный герой. И вот что любопытно: о борьбе с царизмом - главным, казалось бы, врагом большевистской партии - не сказано почти ничего, словно это сюжет не самый важный или, как можно предположить, общеизвестный, достаточно выясненный. В ценгр повествования выдвигается борьба со сторонниками небольшевистских течений в революционном движении или же с теми, кто уклонился от генеральной линии партии.

Это обстоятельство можно объяснять по-разному - в частности, тем, что в конце 30-х гг. героическая борьба с царизмом для Сталина была уже скорее воспоминанием, чем предметом непосредственного интереса; после недавних чисток гораздо актуальнее была для него борьба с коммунистами, позволившими себе мыслить иначе, чем он предписывал. Но это, пожалуй, не единственная причина. Не менее важно другое обстоятельство: повествуя о борьбе с царизмом, т. е. как бы «внешним» противником, мало что можно было сказать о формировании собственной доктрины. Другое дело, если речь идет о борьбе с революционерами, которые усомнились в некоторых принципах и, стало быть, являются еретиками, а не язычниками. Нарратор «Краткого курса» как раз и повествует о том, как партия борется с отступниками. В рассказе о ее деяниях используются, в частности, такие глаголы:

добить - разбить наголову - громить - разгромить [вероятно, самый частый глагол в книге] - смести со своего пути - не оставить камня на камне - нанести сокрушительный удар - бить (оппортунистов) - дать отпор - расправиться - сорвать маску - сокрушить - разоблачить - изгнать - выбросить вон - осудить - отсечь (уклон) - смять - уничтожить.

Перечисленные формулы имеют безусловно позитивную окраску, поскольку относятся к действиям большевиков, о которых повествуется с величайшим одобрением. Правда, некоторые из этих глаголов используются также при описании действий противника, прежде всего царских властей, и тут они, разумеется, имеют негативные коннотации. Характерно, однако, что это никак не влияет на употребление тех же слов в «большевистском» контексте; даже «разгромы» бывают прогрессивные и реакционные.

Этот перечень --обширный, но все же отрывочный - стоит сравнить с другим, з котором собраны формулы, описывающие действия врага-еретика:

протаскивать - ловко переодеватъся - скатываться (на позиции или в болото) - пытаться сколотить - обливать грязью (революцию) - сбрасывать с себя «демократическую» маску - показать свое настоящее лицо - маскировать - одурачивать народ - пособничать буржуазии - вступить, чтобы расколоть и разложить - объективно помогать контрреволюции - лезть из кожи, чтобы уничтожить - вести подрывную работу - выдвигать смехотворные теории - прокладывать дорогу фашизму - использовать ошибку - пролезть, чтобы вредить и пакостить - не понимать.

Сопоставление обоих перечней позволяет лучше уяснить основополагающий принцип наррации в «Кратком курсе». Формулам первого перечня соответствуют действия решительные и безжалостные. Действователь (актант, если воспользоваться термином, который ввел в нарратологию А. Греймас) энергичен, беспощаден к врагу и не допускает даже мысли о диалоге с еретиком. Отметим, что перечисленные глаголы чаще всего относятся к идейной борьбе. Ленин (и каждый истинный большевик) разоблачает не только данного деятеля, но и его ошибочные воззрения; разгрому подвергается не только группа, впавшая в заблуждение, но и доктрина, которую эта группа признала своей. Действователь - будь то партия как целое (оппоненты Ленина и Сталина находятся как бы вне партии, хотя «Краткий курс» не скрывает, что в некоторых случаях они оставались в ее рядах) или один человек, т. е. вождь, - неустанно отстаивает чистоту доктрины, ее марксистский характер и т. д. А атаки на партию ведутся со всех сторон.

Формулы второго перечня указывают на действия совершенно иного рода. Некоторые глаголы говорят о явно враждебных поступках: скажем, только враг может обливать революцию, грязью. Но преобладают другие глаголы: еретик действует тайно, носит личину, обманывает народ, что-то протаскивает, словом, ведет подрывную работу. Поэтому партии приходится бороться со скрытым врагом, маскирующим свои настоящие цели, проникающим туда, куда пускать его нельзя, разлагающим изнутри, - т. е. с врагом-агентом. Как видим, в основе наррации лежит полицейское видение событий, оно здесь одерживает настоящую победу:

«"Библия сталинизма" - "Краткий курс" истории ВКП(б) - исходила из агентурного видения истории. История СССР изображалась как непрерывная борьба с врагом и могущественной конспирацией, внедрившей своих агентов в высшие партийные, государственные и военные органы. Этот подход мало чем отличался от видения истории в "Тайных советах" или "Протоколах сионских мудрецов", только в сталинском труде место коварного иезуита, злокозненного масона, еврея - прислужника синедриона - занял необычайно активный, крайне опасный, вездесущий троцкист - неизменный участник "широкого заговора против СССР"»11.

В этом смысле «Краткий курс», повторим еще раз, -. рассказ не столько о борьбе с язычниками, сколько с еретиками. Еретики, проникают всюду, они тот классовый враг, который не дремлет, или, если угодно, современные дьяволы, пронырливые и коварные. Они неустанно строят козни и вредят самым неожиданным образом, - скажем, навязывая партии очередную дискуссию. Но партия, как любили повторять коммунистические теоретики, не дискуссионный клуб; ведение дискуссий не только не> входит в ее задачи, но служит досадной помехой на пути к социализму. Слово «дискуссия» в «Кратком курсе» имеет крайне негативные коннотации. Дьявол навязывает передовому отряду рабочего класса «дискуссии», чтобы разложить его изнутри и осуществить свои коварные планы. Таких хитрых штучек в его арсенале немало; в «Кратком курсе» они описываются подробно, поскольку специфическая^циалектика, дьявола играет здесь немалую роль.

Дьявол вселяется в разных людей, но нарисован он по одному шаблону, единообразно, стереотипно. В этом отношении «Краткий курс» продолжал определенную традицию и, в свою очередь, влиял на позднейшую практику. В 1960 г. Мирча Элиаде размышлял об образе врага в коммунистическом языке; хотя «Краткий курс» не был непосредственным предметом его замечаний, они относятся также и к этой книге: .^гй-^яятулгэг; 'гЮТЩЯШКШВГЖ ШШЛ^НИ&тчгамм. х^<М!№тах. (цитирую наугад): троцкист, пособник Тито, убийца, агент империализма. Все это категории, характеры, архетипы, которым не соответствуют какие-либо исторические, человеческие личности. Создается впечатление, что в советских процессах вовсе не действуют люди как «индивидуумы», а только как типы, архетипы, роли. Точно так же, как в архаических обществах, живущих вне истории <...>. Откуда берется потребность идентификации индивидуумов (исторических) с архетипическим (мифологическим) характером, потребность превращения конкретного человека в категорию-пример? Неужели это возврат к «народному» архетипическому сознанию?»".

Враг, уподобленный дьяволу, изображается крайне схематично. Если он наделяется индивидуальными чертами, то разве что в сфере умножения зла. Впрочем, враг никогда не представляет только себя: за ним (как в любом повествовании, основанном на заговорщическом видении истории) непременно кто-то стоит. И враг всегда должен быть разоблачен, заклеймен, наказан. Зло не может восторжествовать, дьявол не может бесчинствовать безнаказанно - против него стоит партия. Правда, ей приходится бороться с врагами, которые пытаются пролезть в ее ряды, извратить ее идеи и цели, даже подчинить ее себе целиком, - но партия рождена для побед. Залогом этого служит сам ход Истории, но не менее (а, может быть, даже более) важно то, что партию возглавляют два великих вождя.

Прежде чем перейти к вождям, заметим, что партия изображается в «Кратком курсе» как военный отряд, в полном соответствии с метафорой Ленина. О бойцах, из которых этот отряд состоит, не говорится почти ничего, они остаются анонимными, образуя, с одной стороны, безликий коллективный субъект, с другой - фон для деяний вождя. Изображенная таким образом партия является единственным действователем. Она борется ' с врагами, и она же возглавляет, руководит, ставит задачи. Кому? Казалось бы, рабочему классу, на который она ссылается при каждой оказии и мифологию которого творит. Но тут появляется еще одно чрезвычайно характерное существительное: массы.

. Один из исследователей марксистского дискурса заметил, что «массы» не фигурируют у Маркса и Энгельса - те, как правило, говорят о классах; категория «масс» введена Лениным12. В «Кратком курсе» партия имеет дело именно с массами: ведет их за собой, мобилизует, завоевывает их поддержку. Это (наряду с выдвижением на первый план борьбы с еретиками) вторая важная особенность построения исторической фабулы в «Кратком курсе». «Массы» удобны, в частности, потому, что они не являются четкой социальной категорией; это магма - придать ей нужную форму должен кто-то, находящийся над массами. Сами по себе массы пассивны, может быть, даже безвольны, не умеют действовать, не способны к самоорганизации. Все, что они могут, - это идти за кем-то; в данном случае - за передовым отрядом, который знает, куда их направить. Именно он является активной стороной в полном смысле слова. Он может требовать, призывать, возглавлять.

Такое соотношение между партией и массами свидетельствует о том, как глубоко идеология проникла в наррацию. «Краткий курс» ничего не говорит ни об обществе, ни о нации; он рассказывает о группе, организованной по военному образцу, и о безликой, пассивной, бесформенной массе, которая словно напрашивается, чтобы ее взяли в ежовые рукавицы.

ДВА ВОЖДЯ

До сих пор я не принимал в расчет элемент чрезвычайно существенный. Партия не только является передовым отрядом; она, кроме того, имеет вождя. Именно вождя, а не руководителя, лидера или главу. Тут возникает целая связка проблем. Прежде всего, как рассказывать о деяниях, свершениях, идеях вождя, если наррация «Краткого курса» выросла из коллективистской идеологии? Какое место должен занять вождь, а какое - возглавляемая им партия? До какой степени вождь может иметь свое собственное лицо, выделяться на фоне всех остальных? Словом, как нарисовать образ вождя и рассказать о нем на языке марксизма? Это частный случай уже обозначенной нами проблемы: марксистский язык как «строительный материал» повествования. '

Прежде всего, если речь идет о вожде, налицо своего рода диалектика единства в двойственности - большевистская святая двоица. Ленин и Сталин, конечно, разные люди, но функционально тождественные. И не только по причине общей генеалогии (Маркс родил Ленина, Ленин родил Сталина...), хотя в непреднамеренной пародии религиозного повествования и этот мотив играет известную роль . Суть дела, однако, заключается в известном лозунге: «Сталин - это Ленин сегодня». Все атрибуты Ленина приписаны Сталину, их биографии и их историческая роль характеризуются четким параллелизмом, все, что можно сказать о первом вожде, в принципе можно отнести и ко второму. Первый - прообраз второго, или, если угодно, второй - повторение первого. В сущности, перед нами один персонаж, только раздвоившийся. В знаменитом четверном барельефе классиков марксизма в счет идут (перефразируя стихотворение-эпитафию одной поэтессы) только профили третий с четвертым. Маркс и Энгельс отодвинуты в тень. На первых страницах «Краткого курса» они именуются «великими учителями марксизма», но потом уходят на задний план. Важны не они, а марксизм как доктрина и единый в двух лицах вождь - Ленино-Сталин. - ,

Но, чтобы такая двуглавость была возможна, рассказ о вожде должен удовлетворять определенным условиям. Прежде всего - до известной степени обезличиться. Несмотря на культ, которым окружают вождя в обеих его ипостасях, сообщается о нем не так уж много, и совсем ничего - о его человеческих качествах. Оба вождя - сверхчеловеческие гении революции, великие учителя народов, вожди мирового пролетариата. Громкие эпитеты можно было бы цитировать долго, но сколько-нибудь цельного, многостороннего представления о вождях «Краткий курс» не дает. Так и должно быть: ведь с самого начала они изображаются как мифологические герои. Они не претерпевают никакой эволюции, даны совершенно готовыми. Ленин сразу предстает перед нами великим Лениным, недаром уже на заре его деятельности петербургские рабочие «окружали его горячей любовью». Вождь (в обеих своих ипостасях) с ранней юности следует своему предназначению, никогда не ошибается, не ищет пути, не гонится за миражами, не поддается искушениям'3. О вождях повествуется совершенно иным способом, нежели тот, что используется при изображении героя в романе (скажем, в «романе воспитания»): какие-либо изменения, развитие, эволюция исключаются совершенно. Деяния мифологического героя свободны от мотиваций (к примеру, психологических), без которых не могут обойтись другие разновидности наррации.

Степень деперсонификации персонажей в «Кратком курсе» необычайно высока; можно согласиться с замечанием Элиаде, что обращение к архетипу играет здесь первостепенную роль. Это относится и к вождю, несмотря на то, что в «Кратком курсе» действует принцип вождизма, Furerрrinzip. Эту формулу, относящуюся к другой разновидности тоталитаризма, я привожу не потому, что тоталитаризмы подобны друг другу, а потому, что идея вождя задает здесь самый способ повествования. Мир изображается в соответствии с тем, как он относился к вождю, что о нем думал, как его оценил. Отношение к вождю выступает как главный критерий оценки. Все, о чем вождь высказался положительно, заслуживает одобрения; все, что противостоит вождю, его замыслам и идеям, заслуживает безоговорочного осуждения. Часто повторяющийся в «Кратком курсе» эпитет «антиленинский» служит прежде всего оценочной этикеткой.

Роль вождя в «Кратком курсе» не сводится к роли политического руководителя, партийного лидера или главы государства. Вождь - еще и отец доктрины, глава ее правоверных приверженцев. Многое из репертуара его действий скорее наводит на мысль о священнике, чем о властителе. Например, вождь предает анафеме тех, кто впал в заблуждение, и он неустанно занимается поучениями. В этоь - столь бездуховном - мире он выступает в роли духовного наставника, своего рода гуру: наставляет, толкует, указывает, разъясняет, остерегает. И еще - прорицает, поскольку наделен даром, близким к пророческому. Мы постоянно читаем, что Ленин и Сталин предвидели то-то и то-то. И они ни разу не ошиблись в своих предсказаниях. «Случилось так, как предсказывал и предостерегал Ленин»- эта фраза (с вариациями) повторяется неоднократно.

Разумеется, никто не может равняться с вождем, ни в первом, ни во втором его воплощении. Но у вождя имеется (ссылаюсь на классическое эссе Александра Гертца) (6) своя дружина, состоящая из верных учеников, ближайших соратников, ревностных исполнителей. В «Кратком курсе» о дружине Ленина и Сталина упоминается редко, она остается наполовину анонимной, хотя было бы нетрудно перечислить ведущих большевистских деятелей. Обычно их имена возникают тогда, когда речь заходит об ошибках, уклонах, изменах. «Краткий курс» писался после больших московских процессов, когда упоминать дозволялось либо давно умерших соратников вождя, либо тех, кто уцелел после всех чисток. .Такие имена называются, но редко.

Тут входит в игру еще один фактор. В повествовании, построенном в соответствии с принципом вождизма, фокус наррации сосредоточен на вожде, все остальные персонажи отходят на задний план, чтобы не ставить под сомнение центральное положение вождя. В «Кратком курсе» этот . принцип выдержан крайне последовательно. Дело не только в анонимности или полуанонимности окружения вождя, -его приверженцев и соратников; более существенно то, что лишь Ленин и Сталин наделены правом голоса. Только они, хранители единственно верного учения, обладают правом высказываться на любые темы, оценивать любые события и явления, Иначе говоря, они единственные обладатели Логоса. Только их труды, книги, тезисы, статьи цитируются или излагаются; больше никто не удостоился этой чести. Не цитируются даже партийные документы, которые, казалось бы, должны были бы иметь особенно высокий ранг.

Слово не предоставляется ни одному из ближайших соратников, не говоря уже о врагах. Враг последовательно трактуется как немой; там, где нельзя обойтись без передачи вражеских мнений, они излагаются на «правильном» языке, лишаясь при этом всякой индивидуальной окраски, а нередко и смысла. Из этого правила нет исключений. Признание права слова только за большевистской двоицей доводит монофоничность повествования до крайности, возможной, по-видимому, только в тоталитарных формах наррации. В мире молчания должен быть слышен только голос вождя.

МИФОЛОГИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ И ЭТАПЫ

Рассмотрим еще одну нарратологическую особенность этого столь необычного сказания. Зададимся вопросом: как конструируется время в «Кратком курсе»? Как оно моделируется, чтобы соответствовать правилам мифического сказания? Здесь (как и в случае с проблемой «коллектив и вождь») дает о себе знать антиномия, заслуживающая внимания. Дело в том, что в «Кратком курсе» сосуществуют две концепции времени, между которыми, вообще говоря, возникает конфликт, поскольку они вытекают из разных традиций и предполагают полярно противоположные способы повествования.

Первая концепция носит явно мифологический характер. Ранний, «кружковый» этап развития марксизма в России трактуется как своего рода абсолютное начало священной истории, как начало новой эры в истории рабочего класса, общества, нации, человечества. Все происходящее получает отныне новое измерение, возводится в иной ранг; значения и ценности распределяются совсем по-другому. На арену истории вступили те, кто познал ее ход, указал ей единственно верное направление, поэтому все, что отныне появляется в мире, имеет точкой отсчета это новое движение. Нет ничего, что было бы безразлично по отношению к нему. Всякий, кто в это сакральное время занимается какой бы то ни было деятельностью, пусть даже за тысячу верст отстоящей от политики, не может оставаться вне ее рамок. А если кому-либо кажется, что первопроходцы новых путей, строители светлого будущего лично на него не влияют, не определяют его поступков, не придают смысл его действиям, - то он объективно заблуждается (в специфическом, истинно марксистском значении словечка «объективно»). Либо ты помогаешь строительству нового мира, либо мешаешь, - третьего не дано.

В сталинское сакральное время допускается только дихотомическое деление; любое иное нарушает четкость картины, вступает в противоречие с элементарными принципами, на которых основано тоталитарное видение мира. Мифологический характер этого времени проявляется тем отчетливее, что его конечная точка - время осуществления, время полной победы единственно верных идей, т. е. время триумфа принципов и ценностей. Время, хотя и мифологическое, не движется здесь по кругу, а устремлено к четко обозначенному финалу, к апофеозу.

Но одновременно существует другое время, совершенно отличное от только что рассмотренного. Прежде всего, оно дискретно, поделено на неодинаковые (как правило, весьма небольшие) сегменты. Это расчлененное время, сосуществующее с непрерывным, измеряется промежутками от одного события до другого и не складывается в целое с четкими контурами. Можно назвать его «малым» временем. Вехами его отсчета служат очередные приливы революционной волны (в эпоху, предшествовавшую выстрелу «Авроры»), партийные съезды, конференции, пленумы, наконец, исторические выступления вождя. В сталинский период действовало понятие «этапа»: то, что было правильным или допустимым на данном этапе, заслуживало осуждения на следующем.

Большое мифологическое время становилось аналогом вечности, «малое» время, рассеченное на этапы, - аналогом текущего мгновения, но это не то же самое, что антиномия «момента» л «вечности» у мыслителей-романтиков. Время, измеряемое промежутками от одного революционного подъема до другого или от пленума до пленума, не столько образует большое мифологическое время, сколько заполняет его. Это - время тактика, который обдумывает действия своей группы в конкретной ситуации, время политика (вернее, политикана), намечающего линию поведения в данный момент, не забывая, однако, о времени финального осуществления, к которому он неутомимо стремится.

Сосуществование двух разных концепций времени - важная нарративная особенность «Краткого курса», поскольку отсюда вытекают два совершенно разных типа наррации - мифологическое повествование и летописное повествование. «Большое» и «малое» время сосуществуют благодаря тому, что в рамках священной истории каждый момент выступает в двух ипостасях, обладает двойным значением, принадлежит одновременно ко времени великого мифа и ко времени очередного этапа. Нет мгновений нейтральных, «неисторических», свободных от высших значений. Такая двойственность восприятия времени играла важную роль в большевистской пропаганде: враг каждый раз разворачивал свою подрывную деятельность в ответственный, переломный момент, проявляя тем самым особое коварство и низость.

Обе концепции времени коррелируют между собой еще и в другом отношении: повествование в «Кратком курсе» ведется под углом зрения победы, одержанной Сталиным к концу 30-х гг., когда он разгромил всех противников, установил единственно правильный порядок и воплотил в жизнь бессмертные принципы марксизма-ленинизма. И хотя прямо об этом не говорится, конечный триумф Сталина служит главной точкой отсчета, точкой, в которой наступило мифологическое-исполнение времен. Оно-то и придает смысл повествованию, определяя собой всю предшествующую историю. Но значит ли это, что история, вступив в стадию исполнения, пришла к своему концу? Вопрос достаточно сложен. С одной стороны, не подлежит сомнению, что «победа социализма в СССР» рассматривается цак заключительный акт истории, пришествие мессии, установившего новый порядок. С другой стороны, мифическое сказание о рождении общества нового типа, о построении нового мира под мудрым руководством вождя решало вполне определенную задачу На эту сторону дела со свойственной ей проницательностью обратила внимание Ханна Арендт: »

«Когда Сталин счел необходимым дать новую концепцию истории русской революции, то пропаганда новой, одобренной им версии заключалась в уничтожении, вместе со старыми книгами и документами, также их авторов и читателей. Публикация в 1938 году новой официальной истории коммунистической партии была сигналом к окончанию грандиозней чистки, истребившей целое поколение российских интеллектуалов»14.

Над этой мифоисторией витает тень событий, происшедших в Советском Союзе во второй половине 30-х гг. Ее невозможно понять, не обладая хотя бы минимальными знаниями об этих событиях; в ее ближайшем соседстве - прокурорские речи Андрея Вышинского. «Краткий курс» должен был не только по-своему интерпретировать эти события, но отчасти и затушевать их, а прежде всего - стать главным исповеданием веры. Леви-Стросс когда-то заметил, что все версии мифа равноправны, нет лучшей и худшей версии, менее или более важной. Но это не относится к официальным тоталитарным мифам. Такой миф, возведенный в ранг главного текста - канонического свода вероучения, должен заменить все остальные мифы и предотвратить появление новых; новые мифы могут быть только еретическими. Мифу, о котором мы ведем речь, в коммунистическом мире была гарантирована исключительность на протяжении полутора десятилетий, с момента выхода в свет «Краткого курса» до начала критики Сталина.

Но почему же книга, излагающая этот миф (в сущности, главный интеллектуальный памятник сталинизма, дополненный отдельно изданными биографиями обоих вождей), была названа «кратким курсом»? Этот вопрос особенно любопытен потому, что никакого более полного, более подробного «курса» не существовало, и, насколько мне известно, мысль о нем даже не возникала; а в «Кратком курсе» имелось все необходимое с точки зрения целей, ради которых он создавался. В античности, прежде всего у римлян, существовал жанр литературы, известный под названием «эпитомы». Это было «извлечение из более обширного литературного или научного произведения, сделанное обычно одним из учеников автора или позднейшими учеными или грамматиками»15.

Можно сказать, что «Краткий курс» - самая необычная эпитома, какую можно себе представить. Подзаголовок указывает на то, что это сокращенный вариант какого-то более обширного труда, хотя такого труда никогда не было. Что заставило выбрать такой подзаголовок? Признаюсь, у меня нет удовлетворительного ответа на этот вопрос. Разве не странно, что в подзаголовке книги, излагающей окончательную версию мировой истории,

имеется слово, приуменьшающее ее значимость? Возможно, предполага-<яось, что священная история большевистской партии (которая одновременно являлась мировой историей, ибо повествовала о победе правильных начал над неправильными, правоверия над ересями) настолько значима и настолько содержательна, что не уместится в одной книге. Поэтому оставалось лишь указать, что это история отрывочная и неполная, что она предвещает другие книги, достойные своего неисчерпаемого предмета.

И еще одно обстоятельство стоит отметить. Издание 1938 г. оказалось единственной и окончательной версией. Не последовало никаких продолжений, хотя, как известно, ни история большевистской партии, ни история СССР не закончились в этом году. Сохранение в неприкосновенности первой версии подчеркивает мифологический характер текста. В миф можно вводить новые эпизоды, но к мифу, как правило, не добавляют продолжения главной фабулы повествования. Такие добавления разрушили бы нарративную структуру произведения, задуманную таким образом, что время написания совпадает с финальным временем, которое наделяет смыслом все предшествующие события.

Книга заканчивается апофеозом партии, и прежде всего - Сталина, а апофеоз должен быть последним словом, за которым уже ничего не может последовать. «Краткий курс» ничего не говорит о триумфах Сталина после победы в войне; тут действовал принцип «ne vаriеtuг» - изменению не подлежит. Надо признать, что это свидетельствует о своего рода мудрости авторов «Краткого курса», а также о том, что они понимали законы, лежащие в основе мифотворчества. В краткой биографии Сталина, которая тоже была сакральным текстом, утверждалось, что он человек необычайно скромный. Вот и здесь он проявил скромность, не выступил в финале в роли генералиссимуса и триумфатора, выигравшего войну.

КЛАССИЧЕСКИЙ ОБРАЗЕЦ ТОТАЛИТАРНОЙ ФОРМЫ

В отличие от авторов «Краткого курса», мы позволили себе дописать небольшой эпилог, в котором речь пойдет о дальнейшей судьбе этой книги. После смерти Сталина и «разоблачения культа личности» она утратила свое прежнее значение, перестала быть священной книгой. Сменявших друг lруга генсеков не слишком трогало повествование, заканчивавшееся апофеозом одного из прежних вождей. Они предпочитали не пускать прошлого на самотек иным способом, более соответствующим их собственным интересам: «Краткий курс» был предан забвению, никто уже его не читает, даже прежние его толкователи и энтузиасты. Предполагаю, что и пани N, даже если она все еще верна вере своей молодости, нашла более интересное чтение, чтобы скрасить свои почтенные годы. Можно задуматься о бренности всего сущего, в том числе сочинения, которое некогда претендовало на роль евангелия; но меня занимает другое.

Читая эту страшную книгу по прошествии многих десятилетий, я убеждаюсь, что это не просто одна из канонических книг последних 15-ти лет правления Сталина, но один из важнейших памятников коммунизма; не зная ее, нельзя по-настоящему понять коммунизм. Не потому, что какое-то время она была его священной книгой, а потому, что она находится в самом центре его идеологии, мифологии языка. Она подводит итог всему, что было до нее в марксизме-ленинизме, кодифицирует его элементы, придает им каноническую форму, - но она обращена не только в прошлое. Даже теперь; когда она забыта в качестве самостоятельного текста, Она остается сводом словесных оборотов и формул, которые десятилетиями жили в коммунистическом языке и несомненно, является зедошаиеЖ новояза, его непревзойденным образцом и вместе с тем собранием идиом, официальных ехафвр и даже официальных ругательств.

Разжалованная, забытая, отправленная в музей, - она т«м не менее продолжала влиять на жизнь. Она оставалась классическим образцом тоталитарного повествования (как исторического, так и литературного), образцом для партийных историков и писателей, одним из фундаментов соцреализма. Вот почему, рассуждая о книге более чем полувековой давности, я уверен, что предмет моего анализа не просто экспонат из тоталитарного заповедника. Более близкое знакомство с главной книгой торжествующего коммунизма может оказаться небесполезным и в эпоху коммунизма, сходящего с исторической сцены.


Май 1991

Примечания автора

1 Категория «тоталитарного сказания» введена французским писателем и социологом Ж. П. Файе: Fауе Р. Тhёоriе dи гёсu. introdисtiоп аuх Ьпйавез Ю1аН-Са1ге5. Р., 1972; Рауе}. Р. Ьап§а8е5 ЮСаНЫгез. Р., 1972.

2 Кollakovski I. (Яб^пе пиЛу тагЫгти. Сг. III: КогкЫ. Ь., 1988. 5. 865.

3 Неизвестный русский автор начала 1970-х гг. (4) См.; '4. 5. 162.

4 История ВКП(б). Краткий курс. М., 1945. С. 36.

5 Эта квазирелигиозность связана с некоторыми общими чертами тоталитаризма. Ксендз Тишнер(5) пишет: «Многое указывает на то, что тоталитаризм XX века, как в его национал-социалистическом, так и в коммунистическом варианте, представляет собой пародийное подражание религии. Тоталитаризм борется с религией, чтобы самому стать «религией». Он предлагает собственную версию «откровения» и собственный тип связей человека с человеком, который напоминает мистическую связь в религии» (Кеко1екс]е ро сгазасЬ рггеЬти. 2 рго1езогет ]6ге{ет "Пзгпегет гогташа Тайеизг Згута. - Ту§оо!шк Ро\У32ес 1990. № 6).

6 Оапо А. С. Маггаtpоп апо Кпо\у1ео!§е. N. У., 1985. 5. XII.

7 1 А. 5. 9.

8 История ВКП(б). Краткий курс. С. 3.

9 Там же.

10 ТагЫг}. РоНсура Сеопа а1г^е^бVV. - РоН1у1са. 1988. № 24.

11 ЕНаЛе М. КеН§1а, ШегаСига 1 котип1гт. Вг1епп1к егшйгапГа. Ь., 1990. 5. 224.

12 Ьас1аи Е. Ьа роНЫдие сотте сопзСгисИоп с!е Г1треп$аЫе. - МаСепаНсёз уех. Ь111е, 1981. Р. 67.

13 Тот же принцип действует по отношению к врагам. «Переписывание истории заново,- говорит Колаковский,- фальсификация исторических фактов, вычеркивание из истории событий, имен, идей, - необходимая часть тоталитарного механизма. В рамках советской идеологии было немыслимо сказать о руководителе, впоследствии уничтоженном, что некогда он имел заслуги перед партией и лишь потом изменил ей. Если в конце он был объявлен предателем, значит, он был предателем изначально. Те же, кого умерщвляли без официальной огласки, просто переставали существовать навсегда» (КоЫютхЫ I. Ор. ей. 5. 865).

14 Агепа Н. Коггеше клаШатуппи. агегаа, 1989. Т. 1. 8. 271.

15 Ерйоте. - Маlа еnсуkореdiа kultury у1а(а ап1усгпе{Warshawa, 1958.

Примечания публикатора

(1) Шпотанъский, Януш (род. 1929) - польский поэт-сатирик, литературный критик, переводчик (в том числе с русского языка). В 1960-е гг. опубликовал ряд произведений в самиздате и на Западе. Широкой популярностью в кругах польской политической оппозиции 1960- 1980-х гг. пользовались его сатирические поэмы «Тихие и гогочущие», «Тарговица, или Опера гнома», «Товарищ Тряпкин» и «Царица и зеркало». В последней высмеивается Л. И. Брежнев, представленный в образе Екатерины И. Я. Шпотаньский живет в эмиграции в Париже.

(2) «Миф XX века» (<Муth des 20 Jаhrehundred) - опубликованная в 1930 г. в Германии книга видного нацистского публициста Альфреда Розенберга (1893- 1946), в которой обосновывалась идея о исторической миссии германской нации, якобы призванной подчинить себе все другие народы Европы.

(3) Колаковский Лешек (род. 1927) - польский философ и историк философии. С

1968 г. в эмиграции; профессор Оксфордского университета в Великобритании. Автор ряда работ историко-философского и этического характера, в том числе: «Личность и бесконечность» (1958), «Религиозное сознание и церковное единение» (1965), «Основные течения марксизма» (3 т., 1976-1978).

(4) Неизвестный русский автор начала семидесятых годов - имеется в виду русский автор, распространявший в самиздате под псевдонимом А. Турбин книгу «Словарь обиняков». Словарь включал в себя несколько десятков слов - ключевых терминов новоречи, в том числе статью «История», содержавшую следующий текст: «Прошлое и наука о нем. Эта последняя основана на том, чтобы не пускать прошлого на самотек,. а поддерживать его нравственно-воспитательный и поучительный характер, заново разыгрывая раз уже проигранные сражения» (обратный перевод с польского языка согласно тексту в:

1игасусЬ <1о сгогцаша V Ьа\уе1"пе. - Те1с51у Пш§1е. 1990. № 4. 5. 162).

(5) Тишнер Юзеф (род. 1931) - польский 'атолический философ и богослов, специалист в области аксиологии и философии человека. Фигура, широко известная в кругах польской интеллектуальной элиты. Профессор Папской богословской академии в Кракове и Венского университета. Автор работ: «Философия познания» (1978), «Этика Солидарности» (1982), «Мышление в категориях ценности» (1983), «Католицизм и современный мир» (1995).

  1. Гертц Александр (1895-1983) - польский прозаик, эссеист и социолог. После второй мировой войны жил в эмиграции. Автор книг «Евреи в польской культуре», «Этюды о тоталитаризме». Упоминаемое М. Гловиньским «классическое эссе» А. Гертца называется «Призвание вождя»; впервые опубликовано в журнале «Пшеглонд социологичны». 1936. Т. IV. 2. 3-4).

Вступительная заметка и примечания Василия Щукина , Перевод с польского Константина Душенко

"НЛО", номер 22, 1996

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница