Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 1\2 (25\26), январь-февраль 2005 г

Философия практики и культура

Народничество как идеология российского освободительного движения

Н. А. Троицкий

Ненавистники народничества переносят свою антипатию даже на российское общество 1870–1880-х годов за его сочувствие народникам. В этом сошлись юрист Анатолий Кучерена и театральный режиссер Марк Захаров, которые вслед за историком Ф.М.Лурье клеймят оправдание Веры Засулич судом присяжных как “вопиющий подрыв законности”, “индульгенцию террористам” и свидетельство недоразвитости российского общества в смысле цивилизации. Знали бы Лурье, Захаров и Кучерена, что оправдательному приговору по делу Засулич рукоплескали присутствовавшие в зале суда государственный канцлер Российской империи светлейший князь Александр Михайлович Горчаков и ... Федор Михайлович Достоевский!
Историографический обзор

 

ВВЕДЕНИЕ

Народничество как идеология российского освободительного движения господствовало не только в 70-е, но и в 60-е и даже в 80-е годы C I C в. Однако временем исчерпывающего выражения и расцвета народничества была, несомненно, эпоха 70-х годов – точнее, с конца 60-х по начало 80-х, включая “старую” (1879–1882) “Народную волю”. Эта “революционнейшая из эпох в жизни русской интеллигенции” давно обрела и сохраняет доныне самостоятельный научный интерес – по совокупности разных причин.

Во-первых, идейные основы народничества, заложенные на рубеже 50–60-х годов А. И. Герценом и Н. Г. Чернышевским, оставались и в 70-е годы знаменем освободительной борьбы, причем они дополнялись и уточнялись, сообразно с требованиями времени. Поэтому изучать ТЕОРИЮ народничества всего удобнее на примере 70-х годов с экскурсом в 60-е годы к Герцену и Чернышевскому

Далее, именно в 70-е годы в рамках народнической теории полностью сложились и были изжиты все самые характерные для народничества ТАКТИЧЕСКИЕ направления – пропагандистское, бунтарское, заговорщическое.

Далее, 70-е годы – это время проверки на ПРАКТИКЕ, в горниле революционных действий, теории и тактики народничества, время непрерывного демократического подъема, главной силой которого были народники.

Наконец, вторая революционная ситуация 1879–1882 гг. – эта вершина нараставшего в течение десяти лет демократического подъема, обозначила собою момент наивысшего раскрытия, торжества и крушения народничества как единственной тогда в России революционной доктрины единственной же организованной силы, ПАРТИИ революционеров. В условиях 1879–1882 гг. “старое”, классическое народничество от Герцена и Чернышевского до А. И. Желябова и Г. В. Плеханова всеобъемлюще проявило и почти исчерпало себя.

После второй революционной ситуации, примерно с 1883 г., начался постепенный упадок революционного народничества и подъем народничества либерального, а параллельно с этим – рост социал-демократии, т. е. наступила уже совсем иная эпоха, качественно отличная от революционно-народнической. Правда, в начале C C в. вновь появились революционные партии народнического (точнее неонароднического) типа – эсеры, энесы, эсеры-максималисты, – но они создавались и действовали в принципиально новых условиях развитого капитализма и противоборства многочисленных (помещичьих, буржуазных, крестьянских, пролетарских) партий.

Проблема народничества – одна из самых сложных, острых и спорных в нашей исторической науке, проблема поистине с многострадальной судьбой. Это не удивительно, ибо само понятие “народничества” разнолико и противоречиво, его отличают, как подметил Ф. Энгельс, “самые невероятные и причудливые сочетания идей”, из которых одни можно квалифицировать как сверхреволюционные, другие – как либеральные, а третьи – даже как реакционные. Поэтому так разноголосо оценивают народничество историки разных партий и направлений: одно и то же в нем либо осуждают, либо превозносят, черпают из него свое и отбрасывают “чужое”. Эсеры находили в нем аргументы для оправдания терроризма; большевики, напротив, – для противопоставления террору повседневной работы в массах; меньшевики – для обвинений большевиков в “бланкизме” и “нечаевщине”; либералы – для обоснования конституционных реформ. Только царские каратели не находили в народничестве ничего “своего”. Но именно они, как ни странно, явились первыми его исследователями.

Искра.  1–52. Полн. текст под ред. и с предисл. П. Н. Лепешинского. Л., 1925. Вып. 1. С. 10.

Подробно об этом см.: Алексеева Г. Д. Народничество в России в C C в. Идейная эволюция. М., 1990.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 39. С. 344.

СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ НАРОДНИЧЕСТВА

Взяв труды Ленина за методологическое руководство и ориентируясь по ним, как по компасу, с 1917 г. начала развиваться советская историография народничества. В ней следует различать три этапа: с 1917 г. до середины 30-х годов; со второй половины 30-х до середины 50-х; со второй половины 50-х по начало 90-х годов, т. е. до распада СССР.

На первом этапе революционное народничество исследовалось интенсивно и плодотворно – по ряду причин. Во-первых, после победы Октября рос интерес к революционному прошлому, к национальным традициям освободительной борьбы. Во-вторых, подогревали этот интерес печатные и устные выступления живых свидетелей, иные из которых (Вера Фигнер, Николай Морозов, Михаил Фроленко) заслуженно пользовались славой чуть ли не сказочных героев. Вот характерный штрих. На торжественном вечере в Москве 5 февраля 1928 г. по случаю 50-летия процесса “193-х”, где выступали Н. А. Морозов, А. В. Якимова, М. П. Сажин, “клуб (Общества политкаторжан. – Н. Т.) был переполнен рабочей и учащейся молодежью, воспоминания участников процесса затянулись по настоянию аудитории до глубокой ночи, причем молодежь требовала, чтобы сняли с программы вечера концерт и дали послушать “стариков”. Наконец, в-третьих, был открыт доступ к государственным архивам, сохранившим для историков почти все документы старого режима. Не зря директор Национального архива Франции Ш. Ланглуа, досадуя на то, что Французская революция ХVIII в. уничтожила архивы духовного ведомства как “достояние реакционных сил”, сказал советскому академику Е. В. Тарле: “Ваша революция была умнее нашей”.

До недавних пор в ряду причин, которые способствовали успешному изучению народничества (как, впрочем, и всех вообще проблем истории) обязательно называлась еще одна – освоение советскими историками марксистско-ленинской методологии. Теперь выясняется, что эта причина не столько помогала, сколько мешала историкам.

Правда, до середины 30-х годов идейный контроль над историками СССР не был столь жестким, как в последующие годы. Хотя труды и высказывания классиков марксизма-ленинизма о народничестве усиленно пропагандировались и уже начали выходить в свет методологические руководства для историков народничества, все же советские ученые сохраняли отчасти творческую свободу и, дискутируя между собой, успели к середине 30-х годов создать много интересных монографических исследований

Коллективными усилиями ленинская концепция народничества очищалась от вульгаризации и модернизации. Полезной в этом отношении была всесоюзная дискуссия о “Народной воле”. К середине 30-х годов в нашей литературе уже преобладал восходящий к Ленину, но хорошо аргументированный взгляд на народничество как на идеологию крестьянской демократии, господствовавшую в русском освободительном движении с начала до конца его разночинского этапа. Движение 60–70-х годов рассматривалось в неразрывном единстве как революционно-народническое (в противовес либеральному народничеству 80–90-х годов). К тому времени был накоплен колоссальный фактический материал, активно разрабатывались все проблемы народнического движения. На очередь встала задача создания обобщающих монографий. Но вдруг – вся работа по изучению народничества пресеклась.

Дело в том, что к 1935 г., в обстановке воцарения культа личности Сталина, когда сталинская камарилья спекулировала на возможности террористических актов со стороны мнимых “врагов народа”, какой бы то ни было интерес к народничеству с его терроризмом стал для “верхов” опасным. Вскоре после злодейского убийства С. М. Кирова Сталин в кругу приближенных заявил: “Если мы на народовольцах будем воспитывать наших людей, то воспитаем террористов”. Это заявление было воспринято как сигнал к запрету не только народовольческой, но и вообще народнической проблематики. 14 июня 1935 г. ЦК ВКП(б) принял постановление “О пропагандистской работе в ближайшее время”, которое, в частности, гласило: “Необходимо особенно разъяснить, что марксизм у нас вырос и окреп в борьбе с народничеством (народовольчество и т. п.), как злейшим врагом марксизма, и на основе разгрома его идейных положений, средств и методов политической борьбы”. В том же 1935 г. было распущено Всесоюзное общество политкаторжан, которое являлось центром исследования народничества, закрыт его орган – журнал “Каторга и ссылка”, а также его издательство, прерваны уже начатые издания многотомных собраний трудов П. Л. Лаврова, М. А. Бакунина, П. Н. Ткачева, задержан выпуск очередных томов биобиблиографического словаря “Деятели революционного движения в России”, выходившего с 1924 г. (эти тома – о народовольцах – уже подготовленные к выходу в свет, типографски набранные, были сданы в архив, где и лежат поныне).

С 1935 г. научная разработка истории народничества оказалась под запретом, Все деятели народничества – и либеральные, и революционные – были синтезированы под одним ярлыком “народники”, объявлены “злейшими врагами марксизма” (хотя они боролись против самодержавия больше 20 лет до начала распространения марксизма в России) и окончательно развенчаны на страницах “Краткого курса истории ВКП(б)”, который надолго стал высшей и окончательной инстанцией советской исторической науки. “Краткий курс” изображал все – и революционное и либеральное – народничество однотонно и негативно, В нем не было даже термина “революционное народничество”, а были народники вообще, которые, мол, представляли собой “героев-неудачников”, возомнивших себя “делателями истории” и начавших “переть (?! — Н. Т.) против исторических потребностей общества”.

Отныне народников можно было только клеймить, поносить (как “злейших врагов марксизма”, вздумавших “переть” против истории), но не исследовать. Органическая часть разночинского этапа освободительной борьбы в России – революционное движение с середины 60-х по начало 80-х годов – была выброшена из отечественной историографии и почти четверть века оставалась как исследовательская проблема на

положении залежи. Вся работа по исследованию разночинского этапа сосредоточилась на первой половине 60-х годов, а точнее – на взглядах (главным образом) и деятельности А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского и узкого круга их соратников. При этом вошло в обычай антинаучное противопоставление народников 60-х годов во главе с Герценом и Чернышевским (которые-де вовсе не народники, а революционные демократы) народникам 70-х годов (которые будто бы отнюдь не революционные демократы, а только народники). Ленинский анализ народничества конъюнктурно извращался: похвалы революционным народникам замалчивались, а ругань по адресу народников либеральных (или даже – эсеров!) распространялась на все народничество вообще. Некоторые историки, “виновные”, между прочим, и в том, что они одобрительно писали о народниках, были физически уничтожены. Среди них В. И. Невский (1876–1937) Б. И. Горев (1874–1937), Е. Е. Колосов (1879–1937), П. Н. Столпянский (1872–1938), И. А. Теодорович (1876–1940), В. О. Левицкий (1883–1941), Ц. С. Фридлянд (1896–1941), А. К. Воронский (1884–1943).

Только после ХХ съезда КПСС (1956 г.), который декларировал необходимость творческого развития исторической науки без догматизма, конъюнктурщины и, тем более, без насилия над наукой, началось восстановление правды о народничестве и его доброй славы. Как “первая ласточка” новой поры в мае 1956 г. появилась и взбудоражила историков статья П. С. Ткаченко “О некоторых вопросах истории народничества” с призывом восстановить разработку народнической проблематики, пойти вперед от того рубежа, который был достигнут в 1935 г. За статьей Ткаченко последовали другие, аналогичные по смыслу, статьи, а в 1957 г. вышла и первая после 20-летнего перерыва монография на революционно-народническую тему – “Русская секция I Интернационала” Б. П. Козьмина.

Разумеется, не все исследователи сразу отказались от установок “Краткого курса” по отношению к народничеству. Понадобились дискуссии о народничестве, которые и последовали, частые и жаркие, с 1957 г.: в институте истории Академии наук СССР (1957, 1959, 1963, 1966 г.), в журналах “Вопросы литературы” (1960 г.), “История СССР” (1961–1963 гг.) В январе 1961 г. при Институте истории была создана проблемная Группа по изучению общественного движения в пореформенной России, которая объединила и координировала усилия народниковедов фактически всей страны. Таким образом, после долгого запрета вновь открылись возможности для изучения народничества, и наши историки, а также философы, экономисты, литературоведы не замедлили использовать их. За короткое время с конца 50-х по начало 70-х годов были монографически разработаны почти все основные аспекты революционно-народнической проблематики.

Однако за 30–50-е годы принижение народничества пустило столь глубокие корни, что изжить его полностью не удалось, оно сказывается до сих пор и в научной, и в учебной, и в художественной литературе. Иные исследователи и после 1956 г. по старинке воспринимали народничество как нечто зазорное, пытаясь если не принизить, то хотя бы сузить его значение. Выставлять народников не столько борцами против царизма, сколько врагами социал-демократии, как это делалось ранее, после ХХ съезда КПСС стало невозможным. С 1956 г. даже закоснелые хулители народничества были вынуждены признавать, что революционные народники — это борцы против царизма и предшественники социал-демократии в России. Но такие признания обычно сопровождались оговорками – двоякого рода.

Одни критики народничества старались оторвать от революционно-народнической почвы Герцена, Чернышевского и заодно весь круг их соратников, революционеров 60-х годов, ограничивали само понятие “революционное народничество” рамками 70-х годов, дабы порицать слабости и ошибки народников без риска скомпрометировать вместе с ними великого Герцена и великого Чернышевского, оскорбить память “великих”. Эти ученые договаривались до того, что Чернышевский-де “еще в 60-е годы (?? — Н. Т.) (…) подверг критике (…) народовольческие иллюзии о всесилии (? — Н. Т.) террора”. Поскольку известно, что Ленин называл Чернышевского одним из “родоначальников народничества”, советские критики народников, не желая полемизировать с Лениным, попадали в неловкое положение, как это случилось, например, с Е. М. Филатовой, которая не нашла ничего лучше следующего тезиса: да, Чернышевский – “родоначальник народничества” (“Magister dixit” – что делать?), но не народник.

Другие критики народничества признают, что революционно-народническая идеология господствовала в русском освободительном движении не только в 70-е, но и в 60-е годы, начиная с Герцена и Чернышевского. Они отмечают и прогрессивность идейных исканий, и последовательный демократизм, и боевитость программ, и невиданный прежде размах борьбы, и героизм революционных народников, т. е. как будто все признают и отмечают, но упор делают не на силе, а на слабости героев народничества, не на том, что они дали, по сравнению с предшественниками, а на том, чего они не дали, сравнительно с преемниками. Самый выразительный пример такой исследовательской позиции – книга С. С. Волка “Народная воля”.

На первый взгляд, эта книга написана “во здравие” “Народной воли”. В ней много слов о героизме народовольцев, много примеров их героизма. Но акцентирована она не столько на сильных сторонах народовольчества, сколько на его слабостях, причем автор муссирует эти слабости и винит народовольцев, вопреки принципу историзма, даже в том, что на деле было не виною их, а бедой (отрыв от масс, недооценка исторической роли пролетариата, тактика террора и пр.) В целом позиция Волка воспринимается как фамильярно-снисходительное похлопывание героев “Народной воли” по плечу: дескать, хорошие вы ребята, лихие, но… тупоумные, не додумались, что надо было оставить террор и заняться “организацией классовой борьбы пролетариата”. Это выходит уже не “во здравие”, а “за упокой” “Народной воли” как исторического явления.

….

Разгоревшиеся с конца 50-х годов споры о народничестве имели вполне очевидный источник – живучесть нигилистического отношения к народничеству, которое внедрялось в советскую историографию больше 20 лет. В чем же существо этих споров?

Все они как бы фокусировались в одном общем вопросе – о периодизации разночинского этапа освободительного движения в России. Одна группа историков (М. В. Нечкина, И. Д. Ковальченко, Ш. М. Левин, А. Ф. Смирнов, О. Д. Соколов и др.) судила так:

а) народничество – это лишь часть разночинского этапа: оно-де относится только к 70–80-м годам;

б) Герцен, Чернышевский и вся плеяда деятелей 60-х годов – это революционные демократы, а не народники. Зачатки народничества у них были, но как система взглядов народничество для них не характерно, поскольку оно сложилось лишь на рубеже 60–70-х годов;

в) отсюда разночинский этап подразделяется на три периода: революционно-демократический (60-е годы), революционно-народнический (70-е годы) и либерально-народнический (80-е годы).

Другая группа историков (Б. С. Итенберг, М. Г. Седов, В. Ф. Антонов, В. А. Твардовская, Р. В. Филиппов и др.) судит иначе:

а) весь разночинский этап освободительного движения был народническим;

б) Герцен и Чернышевский – основоположники народничества и его самые авторитетные идеологи;

в) отсюда разночинский этап подразделяется на два периода: революционно-народнический (60-е и 70-е годы) и либерально-народнический (с начала 80-х до середины 90-х годов).

При столь разном взгляде на такую общую проблему, как периодизация всего разночинского этапа, естественно, дискуссионным стал ряд более частных, но тоже принципиальных вопросов. Вот некоторые из них.

Были ли революционные демократы 60-х годов народниками, а народники 70-х революционными демократами?

Был ли революционный процесс на разночинском этапе поступательным или попятным? Этот вопрос, как ни странно, тоже дебатировался. Так, по мнению М. В. Нечкиной, “моментом наивысшего раскрытия” разночинского этапа была первая революционная ситуация 1859–1861 гг., а дальше, стало быть, т. е. на протяжении всего этапа движение регрессировало.

Что было решающим фактором второй революционной ситуации в России – массовое (крестьянское) или народовольческое движение?

Был ли “красный” террор народовольцев исторически обусловленным, хотя бы относительно целесообразным и эффективным, или же оказался попросту оплошным и вредным?

Все эти вопросы были предметом острейшей всесоюзной дискуссии по народничеству в Институте истории АН СССР 16–18 марта 1966 г. Здесь, к неудовольствию официозных историков во главе с акад. М. В. Нечкиной и наблюдавших за дискуссией партийных функционеров, обнаружилось, что большинство ученых, специально занимающихся изучением народничества, рассматривает весь разночинский этап освободительного движения в России как народнический, а само движение на этом этапе как поступательный процесс от 60-х к 80-м годам. После дискуссии этих ученых начали критиковать (с каждым днем все целенаправленнее) как апологетов народничества. Крайним выражением такой критики стала инспирированная “сверху” статья А. Ф. Смирнова – претенциозная во всех отношениях: по существу, по тону и даже названию. Скандальную репутацию этой статьи и ее автора усугубил плагиат: 9 абзацев подряд (два журнальных столбца) Смирнов списал из рецензии С. С. Волка, опубликованной в журнале “Коммунист” четырьмя годами ранее (1968. 11).

В 70–80-е годы изучение народничества вновь (не столь жестко, как при Сталине) искусственно задерживалось, наталкиваясь на цензурные ограничения. Издательства неохотно принимали к печати литературу по народнической тематике, причем требовали даже изымать самый термин “народничество” из названий книг, заменяя “народников” “разночинцами”, “революционными демократами” и просто “революционерами”. В отличие от 1929–1931 гг., когда научная общественность страны отмечала изобилием публикаций 50-летний юбилей “Народной воли”, в 1979–1981 гг. 100-летие этой героической партии все учреждения из мира науки и прессы (кроме Саратовского университета) обошли молчанием, хотя, например, в 1980 г. они шумно отметили 250 лет со дня рождения царского генералиссимуса А. В. Суворова. А ведь то было время Советской власти, когда, как нельзя более, почиталось все революционное!

В оценке народничества 70-х годов и, особенно, “Народной воли” с ее пугающим все и всякие власти терроризмом укоренялся санкционированный “сверху” взгляд С. С. Волка. Согласована с этим взглядом даже творческая, претендующая на преодоление официозных стереотипов книга И. К. Пантина, Е. Г. Плимака и В. Г. Хороса. Идеология “Народной воли” здесь представлена “смутной”, “примитивной”, а деятельность ее – “тупиковой”.

Тем не менее, и в 70-80-х годах выходила литература с непредвзятыми, научно сбалансированными оценками революционного народничества, – главным образом биографическая. Таковы книги А. А. Демченко о Н. Г. Чернышевском, Н. М. Пирумовой о А. И. Герцене и М. А. Бакунине, Б. С. Итенберга и В. Ф. Антонова о П. Л. Лаврове, Б. М. Шахматова о П. Н. Ткачеве, Э. С. Виленской о Н. К. Михайловском. Увидели свет биографии П. А. Кропоткина, Н. А. Морозова, Г. А. Лопатина, А. Д. Михайлова, М. Ф. Фроленко, Н. И. Кибальчича, П. И. Войноральского, А. В. Якимовой, С. Н. Халтурина, А. И. Ульянова, Н. К. Судзиловского-Русселя, замечательный труд Е. А. Таратута о С. М. Степняке-Кравчинском. Должное место уделено народничеству в коллективной монографии о второй революционной ситуации в России (отв. ред. Б. С. Итенберг).

После распада СССР наши историки уже не проявляют былого интереса к народничеству, как и вообще к революционному движению. Приятных исключений – что называется, раз-два и обчелся. Зато в посткоммунистической публицистике (даже на страницах солидных изданий) народники стали обиходной мишенью для нападок, похожих на те, которым они подвергались со стороны их карателей, царских палачей. Впрочем, сегодняшние критики народничества идут еще дальше прежних. Показателен вывод бывшего историка КПСС Л. Н. Краснопевцева “о фактическом прочном союзе и постоянной взаимной (?? — Н. Т.) поддержке отстаивавших в сущности единый путь развития России былого дворянского самодержавия Романовых и крепнувшего в этом союзе красного самодержавия Нечаева – Желябова – Ленина”. Разницу между этими самодержавиями Краснопевцев усматривает лишь в том, что “царское самодержавие стояло на почве жизни, имело в ней опору”, а “рвущееся к власти самодержавие революционеров было совершенно нежизнеспособным”. Дальше этого вывода идти некуда, ибо дальше, как любил говорить Г. В. Плеханов, “уже начинается комическое царство вполне очевидного абсурда”.

 

 

1 50-летие процесса “193-х” // Каторга и ссылка. 1928.  3. С. 203.

2 Тарле Е. В. О советской историографии // Вестник АН СССР. 1943.  1–2. С. 70–71.

3 Генкина Э. Б. Ленин о революционном народничестве и народовольчестве // Пролетарская революция. 1930.  2–3; Маркс, Ленин и Плеханов о народничестве и “Народной воле”. Сб. статей. М., 1931; Ярославский Е. М. Карл Маркс и революционное народничество. М., 1933.

4 Левицкий В. О. Партия “Народная воля”. Возникновение. Борьба. Гибель. М.;Л., 1928; Поташ М. А. Народнический социализм. М., 1930; Невский В. И. От “Земли и воли” к группе “Освобождение труда”. М., 1930; Кузьмин Д. (Колосов Е. Е. ) Народовольческая журналистика. М., 1930; Кункль А. А. Долгушинцы. М., 1932; Козьмин Б. П. От “девятнадцатого февраля” к “первому марта”. М., 1933.

2 Покровский М. Н. Очерки по истории революционного движения в России ХIХ–ХХ вв. М., 1927. С. 54–55.

3 Рожков Н. А. Указ. соч. М., 1934. Т. 11. С. 146; Стеклов Ю. М. Борцы за социализм. М.;Л., 1924. Ч. 2. С. 122.

4 См.: Дискуссия о “Народной воле”. М., 1930.

5 История и историки. Историография истории СССР. М., 1965. С. 257.

6 ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 6. М., 1941. Ч. 2. С. 817.

7 История ВКП (б). Краткий курс. М., 1938. С. 16.

….

14 Волк С. С. Указ. соч. С. 29.

15 Нечкина М. В. Н. Г. Чернышевский и А. И. Герцен в годы революционной ситуации (1859–1861) // Изв. АН СССР. Отд. лит. и яз. 1954. Т. 13. Вып. 1. С. 56.

Один из них – заведующий отделом истории журнала ЦК КПСС “Коммунист” О. Д. Соколов – принял активное участие в дискуссии.

16 Смирнов А. Ф. За строгую научность, достоверность и историческую правду // коммунист. 1972. 16.

17 Козьма Прутков говаривал: “Одного яйца два раза не высидишь”. Анатолий Смирнов, списав чужой текст, присвоив его себе и получив за него гонорар, опроверг Пруткова.

18 См.: Троицкий Н. А. Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866–1882 гг. М., 1978; Карпачев М. Д. Русские революционеры разночинцы и буржуазные фальсификаторы. М., 1979; Его же. Очерки истории революционно-демократического движения в России. Воронеж, 1985; Вахрушев И. С. Очерки истории русской революционно-демократической печати 1873–1886 гг. Саратов, 1980.

19 СГУ выпустил два издания в честь 100-летия “Народной воли”: Освободительное движение в России. Межвузовский научный сборник. Вып. 10. Саратов, 1980; Троицкий Н. А. “Народная воля” перед царским судом. 2-е изд. Саратов, 1983.

20 Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция в России: 1783–1883 гг. М., 1986. С. 251, 266, 269, 270.

21 Таратута Е. А. С. М. Степняк-Кравчинский – революционер и писатель. М., 1973. Весьма ценны исследования Е. А. Григорьевой, А. Я. Кипермана и, особенно, ряд трудов В. Я. Гросула о революционно- народнической эмиграции.

22 Россия в революционной ситуации на рубеже 1870–1880-х годов. М., 1983. См. также: Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды (Большое общество пропаганды 1871–1874 гг.) Саратов, 1991.

23 Рудницкая Е. Л. Русский бланкизм: Петр Ткачев. М., 1992; Гинев В. Н. Народовольческий террор в историографических оценках и мнениях // Проблемы соц.-экономич. и политич. истории России XIX–XX вв. СПб., 1999. В книге В. Ф. Антонова “Н. Г. Чернышевский. Общественный идеал анархиста” (М., 2000) предпринят капитальный, но не бесспорный пересмотр традиционных представлений о Чернышевском, который, по мнению Василия Федоровича, выступал за мирный переход России к социализму “при содействии просвещенного самодержавия” (C. 2, 194).

24 “Дело” молодых историков (1957–1958 гг.) // Вопросы истории. 1994.  4. С. 111. Столь же дилетантски предвзято и желчно судят о народниках Ф. М. Лурье в книге “Созидатель разрушения” (СПб., 1994), А. А. Левандовский в статье “Бомбисты” (Родина. 1996. 4), П.Н. Зырянов в тексте гл. 21 академического пособия для студентов “История России. С начала XVIII до конца XIX в.” (М., 2000). Автор книги “Народная воля”: идеология и лидеры” (М., 1997) Г. С. Кан открыто декларировал, что он “вполне понимает” и “в целом разделяет” “резко отрицательную оценку деятельности “Народной воли” царскими охранителями (С. 8).

 

ЗАРУБЕЖНАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Дискуссионный характер носит и зарубежное народниковедение. В нем издавна и доныне противоборствуют, как это было у нас до 1917 г., различные концепции: условно говоря, – консервативная, умеренно-либеральная, радикально-демократическая, марксистская.

….

После 1917 г. западные “эксперты по России” долго надеялись на скорое падение Советской власти и больше заполняли русскую тему политическими прогнозами, чем историческими исследованиями. Как бы то ни было, преобладающим в зарубежной историографии народничества оставалось либеральное (различных оттенков) направление, которое представляли не только публицисты, вроде француза Ж. Бьенштока, но и ученые-исследователи, как, например, Б. Пейрс, в годы первой мировой войны советник английского посольства в России, затем британский эмиссар у адмирала А. В. Колчака, а к 30-м годам авторитетный историк, удостоенный за свои опусы титула “сэр”. Именно Пейрсу, может быть более, чем кому-либо, поныне обязана живучестью излюбленная идея западной историографии об альтернативности русской революции (дескать, либералы всегда отстаивали единственно разумный путь национального прогресса в России, встал на этот путь и царь Александр II, а революционеры своим безрассудным экстремизмом столкнули Россию с правильного пути в состояние хронической неустойчивости).

В период между двумя мировыми войнами активно подключились к зарубежным изысканиям по русской истории отечественные белоэмигранты, которые переносили естественное неприятие социалистической революции на все революционное движение в России от Пестеля до Ленина. Самыми влиятельными из них на Западе оказались М. М. Карпович и Н. А. Бердяев – автор антикоммунистического бестселлера “Истоки и смысл русского коммунизма” (после распада СССР несколько раз переиздан в России). Тот и другой стали признанными классиками консервативного направления в зарубежном россиеведении. Оба они, а еще более их последователи сходятся в стремлении вывести “корни” большевизма из самых экстремистских проявлений народничества, преимущественно – из нечаевщины. Так, авторитетный за рубежом “нечаевед” М. Правдин прямо утверждал, что победа Октябрьской революции означала “господство нечаевщины над 1/6 частью земного шара”. Этот же тезис развивают американские историки Р. Пайпс, А. Улам, английские – Р. Хингли, И. Берлин, немецкие – Г. Либер, К. Менерт.

Сущность народничества почти все они видят в психологии (даже не в идеологии, а именно в психологии) социально изолированной, оторванной от народа интеллигенции. Таким образом, народничество как порождение импульсивных стремлений узкого круга интеллигентов предстает из-под пера консервативных историков движением верхушечным и, следовательно, антидемократическим по свой сути, причем именно в этом смысле будто бы предваряющим большевизм. Такие историки не только считают, вслед за Б. Пейрсом, что русские революционеры “никогда не были способны ни на что, кроме вреда для России”, но идут еще дальше – к обличению народников (народовольцев) как фанатиков и маньяков, политических инквизиторов à la Торквемада, “убийц”, которые извели “самого любимого самодержца”. На взгляд этих историков, герои “Народной воли” – потенциальные (и кровавые) деспоты. Р. Хингли прямо говорит о С. Л. Перовской и А. И. Желябове: “Если бы каким-то чудом они получили власть, то, несомненно (?! — Н. Т.), превзошли бы в жестокости любого царя XIX века”.

До второй мировой войны консервативное направление в зарубежной историографии народничества не отличалось высокой продуктивностью. За 1917–1939 гг. его самым приметным выражением стал семитомный труд Яна Кухаржевского (Польша) “От белого царизма к красному”, три тома которого (4–6) посвящены революционному народничеству, обрисованному так же враждебно, как это делали царские каратели. После 1945 г., когда СССР возглавил мировую систему социализма, на Западе резко возрос интерес к революционному прошлому нашей страны и к народничеству, в частности, к пресловутым “корням” большевизма. За время “холодной войны” консервативное направление в изучении народничества количественно возобладало и преобладает поныне. Но в качественном отношении более продуктивно другое направление, которое можно назвать демократическим с радикальным оттенком.

Представители этого направления изображают русское народничество сочувственно и обстоятельно, как важную часть мирового революционного процесса. Д. Футмен (Англия) в монографии о Желябове выразился так: “Александр Михайлов и Желябов – это Робеспьер и Дантон нового движения”. Труд Футмена отличается богатством материала и добросовестностью его интерпретации. Таковы же многие работы иностранных авторов об идеологии народничества: М. Малиа и М. Партридж о Герцене, Ф. Рэнделла и У. Верлина о Чернышевском, Э. Карра и А. Келли о Бакунине, Ф. Помпера и Ф. Уолкера о Лаврове, Д. Харди о Ткачеве. Правда каждый из них, кроме Харди, преувеличивает (более или менее) роль своего героя как идеолога, ибо “считается, что без направляющей руки того или иного лидера массовое движение передовой молодежи не могло бы состояться”.

Вообще, идеология народничества больше интересует зарубежных исследователей, чем его практика. При этом они (и консерваторы, и либералы, и радикалы) отрицают классовые корни народничества, сводят его к движению чисто интеллигентскому, которое будто бы никого, кроме интеллигенции, не представляло. Здесь налицо – очевидная слабость демократической концепции, при всех ее несомненных достоинствах. Впрочем, сами ее представители это свое отличие от марксизма, злоупотребляющего классовым подходом, понимают как плюс, а не минус.

Среди работ зарубежных народниковедов демократического направления выделяются основательностью монография специалиста с мировым именем Евгения Ламперта (Англия) “Сыновья против отцов” о раннем народничестве и его оппонентах и капитальный (в двух томах) обобщающий труд крупнейшего итальянского ученого Франко Вентури “Русское народничество”, который издан в Италии, США, Англии и Франции.

Труд Вентури – самое выдающееся достижение всей зарубежной историографии народничества. Он охватывает время с середины 50-х до середины 80-х годов, т. е. фактически весь разночинский этап освободительного движения в России, аргументированно трактует революционную идеологию и 60-х и 70-х годов как народническую, раскрывает ее демократизм, прогрессивность, проникнут сочувствием к русским революционерам. Недостаток книги с точки зрения ее структуры – заостренное внимание к идеологии народников в ущерб анализу их деятельности. Что касается недостатков принципиального характера, то Вентури явно переоценил значение народничества: по его мнению, именно в народническом движении “были созданы идейные предпосылки, психология и типы людей, которые обусловили революцию 1917 г.”

Проблемы истории русского революционного народничества с интересом изучаются даже в Японии. Здесь с начала 1970-х годов плодотворно работает в русле радикально-демократической концепции профессор Токийского университета Харуки Вада – автор содержательных монографий “К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия” и “Народник Н. К. Руссель” (в двух томах).

Качественно новым явлением для зарубежной историографии народничества стало после второй мировой войны развитие марксистского направления в странах социализма. Правда в ГДР, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Румынии народничество специально не исследовалось: о нем писали либо в плане выявления связей с ним (Румыния, Болгария), либо в плане изучения откликов на него (Венгрия, Чехословакия, ГДР). Зато в Польше

русское народничество и, главным образом, “Народная воля” стали предметом очень серьезных монографических исследований. Три из них заслуживают особого внимания.

Профессор Варшавского университета Мария Ваврыкова в 1963 г. опубликовала монографию “Революционное народничество 70-х годов XIX в.” В ней освещается борьба народников с конца 50-х до конца 70-х годов (конкретно – до покушения В. И. Засулич на жизнь Ф. Ф. Трепова 24 января 1878 г.). Книга основана на широком круге источников, включая документы из советских и европейских архивов, с учетом русской, польской, немецкой, итальянской и прочей литературы. Хорошо показано в ней принципиальное единство революционной идеологии 60-х и 70-х годов. К недостаткам ее можно отнести лишь переоценку бакунизма.

Книга профессора Варшавского университета Людвика Базылева “Деятельность русского народничества в 1878–1881 гг.” хронологически продолжает исследование Ваврыковой, хотя она издана раньше, в 1960 г. Базылев исследует движение народников от выстрела Засулич до цареубийства 1 марта 1881 г. Его работа выполнена под тем же углом зрения, что и монография Ваврыковой, и отличается теми же достоинствами. Недостатком ее можно признать лишь некоторую идеализацию “Народной воли”. Впрочем, Базылев справедливо усматривает в народовольчестве “апогей революционной борьбы народников” и “главный фактор” второй революционной ситуации в России.

Несколько иной характер носит книга сотрудника Института истории Польской Академии наук Леона Баумгартена “Мечтатели и цареубийцы”. Это – научно-популярный, отчасти даже беллетризованный, но, как и монографии Ваврыковой и Базылева, отлично документированный очерк истории революционного народничества от покушения Д. В. Каракозова на Александра II до гибели “Народной воли” (186–1884 гг.)

Противоборство различных концепций в зарубежном народниковедении не менее остро, чем в отечественном: консервативные, либеральные и радикальные точки зрения сталкиваются друг с другом, и все они подверглись резкой критике со стороны марксистов.

Таково – по-своему драматическое состояние изучения темы “Революционное народничество 70-х годов”. Зато состояние источников по этой теме – вполне эпическое.

 

Н. А. Троицкий

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ СИТУАЦИИ В РОССИИ

КАК ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН

(К ПОСТАНОВКЕ ВОПРОСА)

Судьбы 1-й и 2-й революционных ситуаций в России ХIХ в. как исследовательская проблема разительна: в советские времена их демонстративно, с упоением изучали, сегодня также демонстративно от них отворачиваются, если не сказать шарахаются, делая вид (не доказывая, а именно делая вид), что ни 1-й, ни 2-й революционных ситуаций НЕ БЫЛО, а стало быть, и вся их историография, представленная, кстати, такими именами, как Н. М. Дружинин, М. В. Нечкина, П. А. Зайончковский, Б. П. Козьмин, И. Д. Ковальченко, все это, выходит, не более чем макулатура, НЕЧТО НИ О ЧЕМ. Причина того и другого взгляда на революционные ситуации одна: их как предмет исследования ввел в научный обиход В. И. Ленин. Пока Владимир Ильич считался у нас, в СССР, гением, его слова воспринимались как откровение Господа, а теперь, в постсоветской России, когда он усилиями сонмища историков, публицистов, беллетристов разжалован из гения в недоумка (плюс еще злодея, германского шпиона, сифилитика и гомосексуалиста), все сказанное им отторгается как еретический вздор.

Да, Ленин первым сформулировал хрестоматийное определение самого понятия “революционная ситуация” и первым же раскрыл его слагаемые применительно к России рубежа 50-60-х и 70-80-х гг. ХIХ в. В статье “Крах II Интернационала” (1915 г.) он назвал три ОБЪЕКТИВНВЫХ признака этого понятия, которые совокупно обусловливают ВОЗМОЖНОСТЬ революции (кризис “верхов”, кризис “низов” и экстраординарная активность масс), и СУБЪЕКТИВНЫЙ фактор, необходимый для перерастания этой возможности в ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ, а именно “способность революционного класса” на действия, достаточно сильные, чтобы свергнуть “старое правительство”. Здесь же Ленин обозначил (примерно) хронологию революционных ситуаций в России: 1859-1861, 1879-1880, 1905 гг.

В дореволюционной отечественной историографии ни понятие “революционная ситуация”, ни его слагаемые, естественно, не рассматривались. Но и в советское время, до конца 30-х гг., как ни странно, при всем пиетете к Ленину, наши историки не выделяли революционные ситуации в особый предмет исследования, хотя и упоминали иногда само понятие “революционная ситуация”. Даже принципиально важные с марксистско-ленинской точки зрения тезисы ХIV конференции РКП(б) 1925 г. о двух разновидностях или фазах революционных ситуаций (“революционная ситуация вообще” и “непосредственно – революционная ситуация”) не заинтересовали советских историков – главным образом потому, что Ленин об этом не высказывался. Впервые как исследовательская проблема 1-я революционная ситуация была выделена во 2-м томе учебника по истории СССР для вузов под ред. М. В. Нечкиной (1940 г.), а 2-я – во 2-м издании того же учебника (1949 г.). Научная разработка этой проблемы затруднялась тогда тем, что главное слагаемое 2-й революционной ситуации, а именно народническое движение, с середины 30-х гг. почти на четверть века было изъято из отечественной историографии.

Зато с конца 1950-х гг., после ХХ съезда КПСС, исследование обеих революционных ситуаций развернулось всеохватно и плодотворно: были созданы проблемные группы в Институте истории АН СССР – по изучению 1-й революционной ситуации под руководством М.В. Нечкиной и по изучению народнического движения (решающего фактора 2-й революционной ситуации) под руководством Б. С. Итенберга; проведен ряд дискуссий и конференций; подготовлены специальные сборники статей, серьезнейшие индивидуальные и, наконец, итоговые коллективные монографии.

Руководствуясь ленинскими положениями о революционной ситуации, советские историки основательно изучили первоисточники и подкрепили сугубо теоретическую схему Ленина богатейшим фактическим материалом. Правда, при этом они догматически следовали не столько смыслу, сколько букве ленинского текста. М. В. Нечкина, И. Д. Ковальченко, А. Ф. Смирнов и др. датировали 2-ю революционную ситуацию 1879–1880 гг., ссылаясь на то, что именно так обозначил ее протяженность Ленин в статье “Крах II Интернационала”. “Хотелось бы встретить, – осведомлялась при этом академик Нечкина, – внимательный разбор того, почему Ленин, отлично знавший дату 1 марта 1881 г., не ввел этот год в предложенную им датировку революционной ситуации конца 70-х гг., точно обозначив ее 1879-1880 годами”. Вопрос решается просто. Как явствует из контекста статьи “Крах II Интернационала”, Ленин называл даты революционных ситуаций в России НЕ ТОЧНО, а условно, датируя в каждом случае не всю протяженность революционной ситуации, а наиболее характерное и устойчивое ее выражение. Он не просто знал, но и рассматривал “дату 1 марта 1881 г.” (в знаменитой статье 1901 г. “Гонители земства и Аннибалы либерализма”) как кульминационную веху 2-й революционной ситуации, лишь после которой “волна революционного прибоя была отбита”. Датируя же 2-ю революционную ситуацию 1879 – 1880 гг. в статье “Крах II Интернационала”, он учитывал, что в 1881 г. революционное движение развивалось по восходящей только в первые месяцы, а после 1 марта 1881 г. оно уже “шло на убыль” и “падало”. Чтобы разобраться в этом, надо уяснить ленинский АНАЛИЗ 2-й революционной в “Гонителях земства…”, а не прятаться от него за ДАТЫ в “Крахе II Интернационала”. Ведь в статье “Крах II Интернационала” Ленин обозначил 3-ю революционную ситуацию одним 1905 г. Нельзя же отсюда заключить, что ни в 1904, ни в 1906 – 1907 гг. революционной ситуации не было!*

При всех издержках догматического подхода к букве (и цифре) ленинского текста советские историки смогли впечатляюще, конкретно-исторически показать объективные признаки революционных ситуаций в России ХIХ в. Первая революционная ситуация (учитывая и восходящую, и нисходящую ее фазу) датируется по-разному, но наиболее доказательно 1857-1863 гг. Кризис “верхов” здесь удостоверяют бесчисленные записки на имя царя с проектами отмены крепостного права из разных сфер, вплоть до ярых крепостников, вроде М. П. Позена и кн. П. П. Гагарина; предостережения шефа жандармов в докладах царю о том, что народному “терпению при ожидании есть предел” (к этому предостережению я еще вернусь – Н. Т.), меланхолическое резюме самого царя “лучше сверху, чем снизу” как главный показатель кризиса “верхов” и последовавшие за ним шаги царизма к реформе 1861 г.

Что касается предостережения шефа жандармов В. А. Долгорукова в отчетном докладе Александру II в 1858 г., то первым, еще 50 лет назад, подверг этот доклад научной экспертизе П. А. Зайончковский, отметив в нем следующие ключевые положения: “крестьяне при ожидании переворота в их судьбе находятся в напряженном состоянии”, а поскольку “терпению при ожидании есть предел”, с отменой крепостного права “долго медлить невозможно”.

Присутствующий здесь О. Ю. Абакумов недавно, уже в наше, постсоветское время пришел к выводу о том, что шеф жандармов имел в виду терпение не крестьянское, а дворянское, что именно дворянам не терпелось скорее отменить крепостное право и они принуждали царя поторопиться с реформой. Этот вывод поддержал и покойный И. В. Порох. Меня такая новация не убеждает. Напротив, я убежден, что Петр Андреевич разобрался в смысле предостережения шефа жандармов точнее, чем Олег Юрьевич и “примкнувший” к нему Игорь Васильевич.

Далее, кризис “низов” тех лет засвидетельствован данными о чудовищном обнищании крестьян вследствие роста вдвое и втрое с конца XVIII в. к 1858 г. оброка и в 1,5 раза барской запашки за счет крестьянских наделов; бремени расходов на Крымскую войну; неурожаев 1854-1855 и 1859 гг., поразивших более 30 губерний (70 % сельского населения империи). Знамением времени стала тогда крестьянская поговорка: “только и осталось, что лечь на брюхо, да спиной прикрыться”. В результате, налицо оказалась и “экстраординарная активность” масс: число крестьянских волнений за 6 лет с 1856 по 1861 выросло почти в 30 раз – с 66 до 1859 (большую цифру дал только 1905 год).

Еще более очевидны объективные признаки 2-й революционной ситуации, которая (опять-таки с учетом восходящей и нисходящей ее фазы) датируется в специальных исследованиях 1878–1882 гг. Кризис “верхов” здесь проявился гораздо сильнее. Об этом говорят беспрецедентные в российской истории ХIХ в. шараханья “верхов” от децентрализации их власти (расчленение России на 6 временных военных генерал-губернаторств во главе с “шестью Аракчеевыми”, как тогда говорили) к ее чрезмерной централизации в руках некоронованной особы (Верховная распорядительная комиссия во главе с М. Т. Лорис-Меликовым) и форменная паника в “верхах” после цареубийства 1 марта 1881 г.: один царь был убит, а другой бросил столицу и укрылся в предместном замке, где и прозябал как “военнопленный революции”; министры же, сенаторы, и придворная знать ужасалась, “не на Везувии ли русское государство”, и мрачно констатировали “маразм власти”.

Очевидным был и кризис “низов”, которые невыносимо страдали от безземелья, поборов и повинностей. По авторитетным подсчетам академика Ю. Э. Янсона, земля тогда распределялась так, что на одно помещичье хозяйство приходилось в среднем по стране 4666 десятин, а на крестьянское - 5,2 десятины, причем сумма налогов с крестьян превышала доходность крестьянских хозяйств. Что касается молодого, едва сформировавшегося к началу 1880-х гг. пролетариата, то рабочий день в промышленности до 1897 г. не нормировался и составлял, как правило, 13-15 часов, а порой доходил и до 19-ти в жутких условиях почти каторжного труда. К постоянным бедствиям добавились временные: неурожай 1879 г. и голод 1880 г., разорительные последствия русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг.

Кстати, в ленинской схеме обязательных признаков революционной ситуации война отсутствует, а между тем она была непременным, хотя и не обязательным фактором воздействия на все признаки любой из революционных ситуаций: Крымская – в 1-й, Русско-турецкая – во 2-й, Русско-японская в 3-й, 1-я мировая - в 4-й.

Тот факт, что 2-я мировая война не только не помогла гитлеровцам социально расколоть советский народ, как они на то рассчитывали, но и не сломила его, свидетельствует о прочности социалистической системы, при всех ее негативах авторитарного толка, органически не свойственных социализму (такие негативы были и есть у всех систем от рабовладельческой до капиталистической). Теперешняя Россия не выдержала бы единоборства с таким врагом, каким была фашистская Германия. Шестой год не можем осилить чеченских боевиков - шестой год(!), в полтора раза дольше, чем потребовалось Советскому Союзу для победы над лучшей в мире тогда гитлеровской военной машиной.

Возвращаюсь к объективным признакам 2-й революционной ситуации в России. “Экстраординарной активности” масс (по Ленину) на первый взгляд, в конце 1870– начале 1880-х гг. не было. По числу крестьянских волнений (1877 г. –21, 1878–34, 1879–43, 1880–17, 1881–58, 1882 г. –81) рубеж 70–80-х гг. резко уступает рубежу 50–60-х годов. Однако теперь активность крестьянства определялась не только числом волнений, но и повсеместным, опасным для “верхов” брожением, вследствие повальных слухов о переделе барских земель, а главное, беспрестанного воздействия на крестьян со стороны общероссийской революционной организации, каковой не было в России в 50-60-х годы. Поэтому для царизма крестьянское движение в 1878–1882 гг. представляло собой едва ли меньшую опасность, чем в 1857–1863 гг. Мало того, в массовом движении 1878–1882 гг. появилось, наряду с крестьянским, новое - пролетарское - слагаемое, которого фактически не было в 1857–1863 гг., правда, пока еще слабое, но в перспективе еще более опасное для царизма, чем волнения крестьян.

Итак, во 2-й революционной ситуации массовое движение было слабее, чем в 1-й, а кризис “верхов” - сильнее. Отсюда напрашивается вывод: кризис самодержавия 1878–1882 гг. был вызван не столько массовым движением, сколько борьбой революционной партии (“Народной воли”), которая выражала интересы масс. Такой вывод первыми делали еще великие современники “Народной воли” К. Маркс и Ф. Энгельс. Позднее к такому же выводу пришел В. И. Ленин. Советские историки оказались в затруднении: “Народную волю” они большей частью по инерции после сталинского запрета опасливо принижали из-за ее терроризма. Пришлось искусственно, не гнушаясь подлогами, завышать статистику крестьянских волнений и преувеличивать их размах, чтобы именно их признать решающим фактором 2-й революционной ситуации. Особенно грешил этим М. И. Хейфец, которого нещадно уличал П. А. Зайончковский.

Вообще, именно из-за того, что на авансцене 2-й революционной ситуации оказывалась “Народная воля”, советские историки предпочитали исследовать 1-ю революционную ситуацию. При этом подчеркивалось, что если 1-я революционная ситуация “завершилась крестьянской реформой”, то 2-я – “закончилась победой реакции”. Такой вывод не оправдан ни логически (следуя этой логике, нельзя понять смысла революции 1905–1907 гг., поскольку она “закончилась победой реакции”, еще более жестокой, чем в 1880-х гг.), ни конкретно-исторически. Во-первых, надо учитывать, что в 1878–1882 гг. революционная Россия шла ВПЕРЕД от рубежа, достигнутого в 1861 г. к новому рубежу, а именно к свержению самодержавия. Если в 1-й революционной ситуации царизм решал задачу “уступить и остаться”, то во 2-й революционной ситуации он оказался перед вопросом “быть или не быть?”. Во-вторых, нельзя закрывать глаза и на то, что революционная ситуация 1878–1882 гг. вырвала у царизма много конкретных уступок в различных областях экономики, политики, культуры. Перечислять их можно очень долго. Назову лишь самые существенные.

Наиболее крупными из них были уступки в крестьянском вопросе: упразднение временно-обязанного состояния крестьян, отмена подушной подати, снижение (почти на 30 %) выкупных платежей, учреждение Крестьянского банка. В рабочем вопросе царизм вынужден был положить начало фабричному законодательству (закон 1 июня 1882 г. об ограничении детского труда и о введении фабричной инспекции). Из политических уступок, вырванных революционным натиском, царизм одни взял обратно (например, конституцию М. Т. Лорис-Меликова), но другие оставил: было ликвидировано III отделение, освобожден из Сибири Н. Г. Чернышевский. В области культуры примечательны отставка весной 1880 г. министра просвещения Д. А. Толстого и начавшийся пересмотр реакционных толстовских школьных правил. Главное же не в этих конкретных уступках. Главное в том, что 2-я революционная ситуация, хотя и не переросла в революцию, непоправимо расшатала самодержавно-полукрепостническую систему. К началу ХХ в. (цитирую капитально фундированный вывод Ю. Б. Соловьева) “вся она, уцелев после напряжений конца 70-х - начала 80-х годов, охватывается всесторонним, всепроницающим и гибельным для нее кризисом, из которого уже не было исхода”.

С началом горбачевской “перестройки” некоторые наши историки попытались скорректировать ленинскую схему революционных ситуаций в России. И. К. Пантин, Е. Г. Плимак и В. Г. Хорос, признавая наличие и 1-й, и 2-й революционных ситуаций, сочли, однако, “третьим лишним”, такой их объективный признак, как “экстраординарную активность” масс. Эти историки “умозаключили”, что такой активности не было в России не только на рубеже 70 - 80-х гг., ввиду малого “КОЛИЧЕСТВА” крестьянских бунтов, но и на рубеже 50-60-х  гг., ибо даже тогда 400 тыс. бунтовщиков составляли лишь малый процент от 40 млн крестьянского населения. Полагаю, такие умозаключения не корректны. Элементарное требование историзма обязывает нас в данном случае (как и в любом другом) вести речь о величинах не абсолютных, а относительных, о динамике крестьянского движения 1857-1863 гг. в сравнении не со всей численностью крестьян, а с количеством бунтовавших до 1857 г.

В постсоветской России, как правило, ленинская схема и сам термин “революционная ситуация” изымаются из научного обихода. На “круглом столе” в журнале “Отечественная история” О. И. Киянская заявила, что 2-я революционная ситуация в России –это “не более, чем идеологический фантом, не подтвержденный фактами”, попросту отмахнувшись таким образом от фундаментальных монографий П. А. Зайончковского, М. И. Хейфеца и коллектива авторов (Б. С. Итенберга, В. А. Твардовская, А. М. Анфимов и др.), где представлены сотни фактов, ПОДТВЕРЖДАЮЩИХ наличие и конкретные проявления 2-й революционной ситуации. Обычно же постсоветские авторы (даже из числа бывших “верных ленинцев”, вдохновенно пропагандировавших ВСЕ сказанное Лениным, вроде нынешнего директора ИРИ РАН А. Н. Сахарова) либо голословно констатируют, что революционных ситуаций в России ХIХ в. “не было”, не утруждая себя полемикой с теми, кто считал и считает, что они были, либо просто бегут от самого понятия “революционная ситуация”.

При этом, кстати, разные издательства, даже печатая учебники с грифами министерств, ведут себя по-разному. Так, издательство “Высшая школа” сохранило в тиражах и 1997 и 1999 гг. моего курса вузовских лекций “Россия в ХIХ веке” (с грифом Минвуза) особые главы как о 1-й, так и о 2-й революционных ситуациях, а вот издательство “Центр гуманитарного образования” самочинно заменило в тексте моего школьного учебника по истории России ХIХ в. с грифом Минобразования пугающее словосочетание “революционная ситуация” благостным – “социально-политический кризис”.

Конкретных возражений против ленинских тезисов о революционной ситуации в России ЧИТАТЬ мне не доводилось. Довелось только СЛЫШАТЬ их в устных выступлениях. Одно из таких возражений озвучил, будучи в Саратове, известный московский историк, директор ГАРФ С. В. Мироненко: дескать, ленинская схема революционных ситуаций искусственна, поскольку, например, все те три признака были налицо в России “Смутного времени” (начало XVII в.), но мы же не говорим, что Россия тогда переживала революционную ситуацию! Здесь Сергей Владимирович не подумал о том, что явствует из ленинского контекста и что популярно разъяснила еще академик М. В. Нечкина: “Революционные ситуации и соответственно революции рождаются не в любое время, а на базисном переломе, при переходе от одной (устаревшей, исчерпавшей себя) социально-экономической формации к другой, более прогрессивной”, т. е. в случае с 1-й революционной ситуацией не на “восходящей”, а на “нисходящей” стадии развития феодализма, на стадии его КРИЗИСА, начало которого специалисты относят только к 30-м годам ХIХ в.

Другое возражение против ленинской концепции было высказано у нас на кафедре, когда мы обсуждали эту проблему: дескать, 2-я, а затем и 3-я (уже в начале ХХ в.) революционные ситуации возникали, когда капитализм в России был молод, т. е. вопреки Ленину на “восходящей” стадии его развития. Автор этого возражения тоже не подумал о том, что даже 3-я (перед 1905 г.), а тем более 2-я революционные ситуации складывались не против капитализма, а против того же социально-экономического строя, кризис которого вызвал и 1-ю революционную ситуацию, т.е. против феодализма, точнее, против его капитальных остатков, не устраненных 1-й революционной ситуацией – в первую очередь, против самодержавия в политической области и против помещичьего землевладения в области экономической.

Итак, конкретные, очень редкие возражения против ленинской концепции революционных ситуаций в России мне представляются неубедительными, а сама концепция (пока, во всяком случае) – непоколебимой. Было бы интересно познакомиться с какими-либо еще возражениями против этой концепции.

 

 

Н. А. Троицкий

ЗА ЧТО Я ЛЮБЛЮ НАРОДОВОЛЬЦЕВ

Полагаю, что в рамках нашего семинара уместным будет мое выступление в защиту моих любимых героев (не скажу террористов) народовольцев. Защищать их я буду не столько от участников семинара, сколько от модной сегодня тенденции к посрамлению “Народной воли”, причем популяризируют эту тенденцию как ученые-историки, так и юристы, беллетристы и даже театральные режиссеры.

Итак, за что я люблю народовольцев? За то, что они – не без исключений, конечно, но как правило – в высшей степени наделены качеством, редким вообще, во все времена, а в наше время особенно (не могу даже представить себе хоть одного из наших чиновников любого ранга хотя бы с малой долей такого качества). Это качество – бескорыстие, совершенное, в корне, отсутствие всякой корысти, “одной лишь думы власть, одна, но пламенная страсть” бороться за освобождение русского народа от самодержавного деспотизма, чиновничье-помещечьего гнета, бесправия и нищеты, бороться всеми средствами, вплоть до террора.

К террору как средству борьбы все народники и народовольцы, за единичными исключениями, относились резко отрицательно. “Террор – ужасная вещь, – говорил С. М. Кравчинский, – есть только одна вещь хуже террора: это безропотно сносить насилие”. Хулители “Народной воли” замалчивают тот факт, что она 10 сентября 1881 г. заявила протест против убийства президента США Дж. Гарфилда, подчеркнув: “в стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, <...> политическое убийство есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей”.

И в России народовольцы предпочитали мирный путь преобразования страны, когда царизм, “не дожидаясь восстания, решится пойти на самые широкие уступки народу”, восстание “окажется излишним” и “тем лучше: собранные силы пойдут тогда на мирную работу”. Лишь разгул “белого” террора со стороны царизма вынудил народников обратиться в качестве ответной меры к террору “красному”. Смерч правительственных репрессий против мирных пропагандистов 1874–1878 гг. (до 8 тыс. арестованных только в 1874 г.), десятки политических процессов тех лет с приговорами по 10–15 лет каторги за печатное и устное слово, наконец – 16 смертных казней только в 1879 г. за недоказанную “принадлежность к преступному сообществу”, “имение у себя” революционных прокламаций, передачу собственных денег в революционную казну и т. д. – все это заставляло прибегать к насилию (хотя бы в целях самозащиты) даже людей, казалось, органически не способных по своим душевным качествам на какое-либо насилие. Вот что сказал об этом со скамьи подсудимых перед оглашением ему смертного приговора народоволец А. А. Квятковский: “Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе. Бывают такие общественные состояния, когда агнцы становятся ими”.

Нынешние обличители “Народной воли”, перепевая хулу царских карателей, гротескно преувеличивают масштаб ее террора. Историки А. А. Левандовский, А. Н. Боханов, Ф. М. Лурье, беллетристы Елена и Михаил Холмогоровы изображают народовольцев исключительно “бомбистами”, производящими “жуткое впечатление”, “всякой нечистью” вроде Желябова и Перовской, бичуют “кровавую оргию” “Народной воли”, ее террористический “шабаш”. Беллетрист Юрий Гаврилов измыслил, что “в результате мощного взрыва 19 ноября 1879 г. были убитые, раненые, искалеченные”, а 1 марта 1881 г. “мальчику-разносчику осколком срезало голову”, и эти измышления дословно воспроизвел историк Г. Е. Миронов. Кстати, участники нашего семинара М. П. Одесский и Д.М. Фельдман, в представлении которых “Народная воля” – это всего-лишь “партия террора”, тоже уверяют нас, что при взрыве 19 ноября пострадали “рядом (с царем. – Н. Т.) стоявшие”.

В действительности мальчик Николай Максимов, хотя и был случайно ранен 1 марта и плакал от боли, но не с отрезанной же головой, а 19 ноября пострадал только багажный вагон свитского поезда с крымскими фруктами, но никто из людей не получил “никаких повреждений” (царь проехал благополучно вообще другим поездом).

Всего же за 6 лет своей “кровавой оргии” (1879–1884) народовольцы казнили 6 (шесть) человек: императора Александра II, шефа тайной полиции Г. П. Судейкина, военного прокурора В. С. Стрельникова, двух шпионов (С. И. Прейма и Ф. А. Шкрябу) и одного предателя (А. Я. Жаркова). Во всех этих террористических актах, вместе взятых (включая 8 покушений на царя), участвовали 20 рядовых народовольцев, известных нам поименно, плюс члены и агенты ИК (всего – 36), которые, однако, занимались не столько террористической, сколько пропагандистской, агитационной, организаторской, издательской и прочей деятельностью. Между тем, за участие в делах “Народной воли” только с 1880 по 1884 гг. были репрессированы, по официальным данным, не менее 10 тыс. человек.

Таковы масштабы и удельный вес террора по сравнению с другими сторонами деятельности “Народной воли”. Она была политической, революционной, но не террористической партией. С целью подготовки народного восстания партия создала, кроме 80–90 местных организаций, четыре специальные организации всероссийского значения: Рабочую, Студенческую, Военную и “Красного креста”, а также агентуру в Департаменте полиции и собственное заграничное представительство в Париже и Лондоне, издавала пять газет и журналов и множество прокламаций неслыханными для того времени тиражами по 3–5 тыс. экземпляров. Террор же, как это диктовала программа “Народной воли”, был всего лишь одним из многих средств, призванных готовить народное восстание.

Современные “разоблачители” “Народной воли” говорят (громче всех – бывший историк КПСС с характерной фамилией Л. Н. Краснопевцев), что народовольцы, якобы, “рвались к власти”. Как тут не вспомнить того из персонажей Н. С. Лескова, который норовил “такой клеветон написать, чтоб во все страны фимиазм пошел”! Рвался ли к власти Андрей Желябов, арестованный еще до цареубийства и потребовавший из тюрьмы приобщить его к делу о цареубийстве ради того, чтобы на суде перед неизбежно смертным приговором достойно представить свою партию? Только в “клеветоне” можно предположить, что рвалась к власти Софья Перовская, которая еще до ареста говорила: “Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придется лечь на нем, но сделать его надо”, а перед казнью написала из тюрьмы матери: “Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, так как давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет <...> Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии, поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне”.

Вера Фигнер свое последнее слово на процессе “14-ти” начала так: “Я часто думала, могла ли моя жизнь <...> кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз отвечала себе: нет!”. “Прекрасна смерть в сражении!” – восклицал в письме к родным Александр Михайлов после вынесения ему смертного приговора. Тем же духом самопожертвования проникнуты предсмертные письма Александра Баранникова (“Живите и торжествуйте! Мы торжествуем и умираем!”) и Льва Когана-Бернштейна (“Я умру с чистой совестью и сознанием, что до конца оставался верен своему долгу и своим убеждениям, а может ли быть лучшая, более счастливая смерть?”). Таким народовольческим документам, опубликованным и еще хранящимся в архивах, нет числа. Сколько же надо иметь в себе “фимиазма”, чтобы клеветать на этих людей, будто они “рвались к власти”! Каждый из них (кроме буквально единиц) “рвался” к борьбе, готовый душу положить за народ, о собственной же славе и власти думал “так же мало, как о том, чтобы сделаться китайским богдыханом”.

Ненавистники народничества переносят свою антипатию даже на российское общество 1870–1880-х годов за его сочувствие народникам. В этом сошлись юрист Анатолий Кучерена и театральный режиссер Марк Захаров, которые вслед за историком Ф. М. Лурье клеймят оправдание Веры Засулич судом присяжных как “вопиющий подрыв законности”, “индульгенцию террористам” и свидетельство недоразвитости российского общества в смысле цивилизации. Знали бы Лурье, Захаров и Кучерена, что оправдательному приговору по делу Засулич рукоплескали присутствовавшие в зале суда государственный канцлер Российской империи светлейший князь Александр Михайлович Горчаков и ... Федор Михайлович Достоевский!

Кстати, кандидат юридических наук Кучерена славит как “великого русского юриста” прокурора Н.В. Муравьева, речь которого по делу 1 марта 1881 г. он считает “блистательной”. Между тем, с юридической точки зрения речь Муравьева посредственна. Исследовать что-либо, выявлять и аргументировать прокурор не имел нужды: фактическая сторона обвинения была очевидна, каждый из подсудимых признал ее, в достатке имелись и вещественные доказательства. Поэтому Муравьев изложил не юридический разбор дела, а политические соображения о нем. В политическом же смысле речь его невежественна. Достаточно сказать, что движущим мотивом деятельности “Народной воли” он объявил “предвкушение кровожадного инстинкта, почуявшего запах крови”. Что касается личности самого Муравьева, то Анатолий Федорович Кони (вот действительно великий русский юрист!) собрал отзывы о нем в отдельную папку и на папке собственноручно начертал: “Мерзавец Муравьев”.

Свою статью о народовольцах адвокат Кучерена назвал “Когда люди плачут – желябовы смеются”. Это – цитата из обвинительной речи Муравьева по делу 1 марта. Самоотверженные борцы против тирании для Кучерены – нелюди, “преступная шайка маргинализированных элементов”, а “мерзавец Муравьев” – герой, “великий русский юрист”. Тем самым Кучерена не только противопоставил себя корифеям отечественной адвокатуры, таким, как В. Д. Спасович и Д. В. Стасов, Ф. Н. Плевако и Н. П. Карабчевский, А. И. Урусов и С. А. Андреевский, В. И. Танеев и П. А. Александров, которые защищали идеалы и самые личности народников. Он, как и его единомышленники – историки, беллетристы, режиссеры, – противопоставляет фактам и документам лишь дилетантский “клеветон” с конънюктурным “фимиазмом”. А я верую: тот, кто знает историю “Народной воли”, кто прочтет хотя бы судебные речи и предсмертные письма ее героев, не сможет бросить в них камнем – рука не поднимется. Да и совесть не позволит.

 


из юбилейной статьи о Н.А.Троицком

После окончания аспирантуры Н. А. Троицкий один год проработал в Шадринском пединституте Курганской области. В 1961 г. он был приглашен на кафедру истории СССР Саратовского истфака (с 1963 г. – кафедра истории СССР досоветского периода, с 1991 г. – кафедра истории России), где плодотворно трудится вот уже более 40 лет. Н. А. быстро прошел путь от ассистента до профессора. В 1971 г. Н. А. защитил докторскую диссертацию “Политические процессы в России (1871–1891)”, стал тогда самым молодым на историческом факультете доктором наук, а затем и профессором. С 1975 г. он заведует кафедрой, которая всегда выделялась сильным научно-преподавательским составом. С 1971 г. на кафедре издается межвузовский научный сборник “Освободительное движение в России”, уникальное в своем роде историко-революционное издание (последние 20 лет его ответственным редактором является Н. А. Троицкий). Все преподаватели, работающие сегодня на кафедре, – ученики Н. А.,

а сама кафедра известна как “кафедра Троицкого” (или, как шутят историки, “Троицкий монастырь”). Под его руководством кафедра истории России работает сегодня над реализацией проекта Института “Открытое Общество” “Власть, общество, народ в России XVIII–XX вв.: национальные традиции и европейское влияние” совместно с Санкт-Петербургским Институтом истории РАН.

Н. А. Троицкий принадлежит к тем продолжателям русской университетской традиции, которые не мыслят преподавательскую работу без постоянного научного поиска. Такой настрой создал он в руководимом им коллективе, для которого вот уже более четверти века является бесспорным научным лидером и примером. Диапазон научных интересов Н. А. Троицкого очень широк, но прежде всего он является историком России XIX века. Его любимый век подарил ему две главные проблемы научного творчества: народническое движение и Отечественная война 1812 года.

К народникам он “пришел” еще в 50-е гг. потому, что из трех поколений русских революционеров они были тогда наименее изученными. Долгое время из-за конъюнктурных соображений их деятельность замалчивалась либо рассматривалась только негативно. Природным чутьем историка Н. А. Троицкий почувствовал возможность новых открытий в этой области отечественной истории. Многолетний архивный поиск и упорный исследовательский труд вполне оправдали его ожидания. Начав с изучения одной, но самой крупной для своего времени народнической организации – “Большого общества пропаганды”, через которое прошли самые известные революционеры той эпохи, и которое подготовило массовое “хождение в народ”, Троицкий завершил разработку этой темы выпуском в 1991 г. капитальной монографии. Но главное внимание Н. А. уделил политическим процессам (всего их было 226) над русскими революционерами с 1866 по 1895 г. Он открыл десятки неизвестных ранее историкам процессов, показал их в совокупности не только как орудие карательной политики правительства, но и как факт революционной борьбы, который нашел в свое время самую широкую поддержку российской и международной общественности. Свое изучение революционного народничества Н. А. Троицкий подытожил написанием книги “Крестоносцы социализма” (30 а л.), которая только что увидела свет. Н. А. относится к тем исследователям, которые не торопятся под влиянием сегодняшней политической конъюнктуры пересматривать оценку народничества. Он считает, что террор народовольцев был вызван террором со стороны самодержавия и был одной из форм борьбы, к которой народовольцы были вынуждены обратиться в условиях, когда другие формы политической борьбы в России были невозможны. Вероятно, как каждый автор, влюбленный в свою тему, Н. А. облагораживает своих героев-народников, проявляя неизбежную субъективность. Но при этом в трудах Н. А. всегда подкупают взвешенность, обоснованность суждений, максимальная насыщенность документальным материалом.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (1)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница