Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 1\2 (25\26), январь-февраль 2005 г

Философия практики и культура

Рабочий протест и становление советской власти

Дмитрий Чураков

Проблематика рабочего протеста в период становления Советского государства имеет весомую научную значимость, поскольку без её изучения картина русской революции 1917 г. не может быть воссоздана в полном объёме. Вопрос о причинах, условиях, динамике возникновения, развития и спада рабочего протестного активизма, формах его проявления в этот период, так или иначе выводит на общую проблематику природы российской модернизации, становления новой российской государственности, социальной базы красного и Белого движений, причин победы той или иной стороны в событиях “второй русской смуты”. Наконец, изучение рабочего протеста позволяет выявить закономерности, определяющие устойчивость системы “гражданское общество — власть”. В периоды кризисов существующие каналы коммуникации в этой системе нарушаются, и вступают в силу новые.
Главы из монографии

ВВЕДЕНИЕ

 

Первые годы ушедшего XX в. были ознаменованы для России глубоким кризисом, который поразил не только экономику, но и духовную сферу [1]. И если из экономических затруднений правительству удавалось время от времени вырываться, то кризис духовный только обострялся. Упорное нежелание власти и так называемого образованного общества понять и принять интересы людей, составлявших большинство нации, в конечном итоге привело к трём революциям, каждая последующая из которых была глубже и разрушительнее, чем предыдущая. На арену истории в начале прошлого века вышло немало социальных сил, прежде скрытых от глаз наблюдателя. Каждая из них сыграла свою, неповторимую роль, являлась ли эта сила результатом пробуждения национальных окраин, экономической эмансипации среднего класса, роста сектантских и реформаторских устремлений в церкви или других процессов. Свою роль в тех грандиозных событиях сыграл и рабочий класс России. Его протестные выступления стали катализатором общего брожения в обществе, способствовали радикализации революционных процессов. Но и после прихода большевиков к власти рабочий протест не исчезает, продолжая по-прежнему влиять на развитие ситуации в стране. Изучение рабочего протеста именно в эти первые послеоктябрьские месяцы имеет сегодня наибольшую актуальность. Актуальность, прежде всего, общественную. Большевикам удалось сделать то, что не удалось ни царскому, ни Временному правительству, а именно погасить рабочий протест, перевести его из политической в сугубо экономическую сферу, а затем и направить его в созидательное русло. Учёт этого опыта сегодня, когда общество вновь расколото, представляется чрезвычайно важным.

Проблематика рабочего протеста в период становления Советского государства имеет и весомую научную значимость, поскольку без её изучения картина русской революции 1917 г. не может быть воссоздана в полном объёме. Вопрос о причинах, условиях, динамике возникновения, развития и спада рабочего протестного активизма, формах его проявления в этот период, так или иначе выводит на общую проблематику природы российской модернизации, становления новой российской государственности, социальной базы красного и Белого движений, причин победы той или иной стороны в событиях “второй русской смуты”. Наконец, изучение рабочего протеста позволяет выявить закономерности, определяющие устойчивость системы “гражданское общество — власть”. В периоды кризисов существующие каналы коммуникации в этой системе нарушаются, и вступают в силу новые. К ним могут быть отнесены и протестные выступления, своими средствами решающие проблему восстановления обратной связи мнимого государства, т.е. власти, с государством реальным, т.е. обществом.

Изучение различных сторон рабочего протеста в первые послеоктябрьские месяцы велось давно, начиная со времени Гражданской войны. Первыми высказали свою позицию непосредственные участники событий — деятели советского государства, большевистской партии, представители политической и военной оппозиции большевизму. Отдельные работы историко-публицистического плана по теме рабочего протеста появились ещё в период описываемых событий или вскоре после них — в 1920-е годы. В определённом смысле эти работы ещё являлись своеобразным продолжением бушевавшей тогда Гражданской войны, но иными средствами [2]. Для современного исследователя эта специфика первых работ по истории массовых выступлений в период становления Советского государства также представляет немалый научный интерес, но вместе с тем заставляет критически относиться к содержащимся в них оценкам и фактам.

В дальнейшем изучение рабочего протеста 1917—1918 гг. в СССР начинает постепенно сворачиваться, хотя ещё в 1930-е годы появляется несколько исследований на эту тему [3]. Молчание было прервано только во второй половине 1950-х годов, причём наиболее значимые работы выходят ещё позже — начиная с 1960—1970-х годов [4]. Говоря о степени изученности истории рабочего класса революционной поры в историографии этих лет следует признать, что именно на этом направлении успехи советской исторической науки были наименьшими. В отличие от 1920-х годов, историография 1950—1980-х годов не стремилась вводить новый фактический материал по истории рабочего протеста в Советской России периода революции и Гражданской войны, слабо использовала известные источники небольшевистского происхождения, оценки часто оставались на уровне прежних лет. Историки касались этой темы как правило вскользь, как бы нехотя, нередко просто обходили молчанием.

Несколько активнее освещение рабочего протеста периода становления советской государственности велось за границей. Соответствующие публикации деятелей социалистической и белой эмиграции выходили на протяжении нескольких десятилетий [5]. Созданный этими работами задел в дальнейшем использовался как историками, продолжающими традицию русской зарубежной историографической школы, так и западными исследователями [6]. К сожалению, и в плане основных оценок, и в плане выводов зарубежные публикации 1980-х годов не многим отличались от уже неоднократно озвученного эмигрантами первой волны. Свои сложности у историков, работающих вне СССР, были и с привлечением новых источников.

Если суммировать общие особенности изучения рабочего протеста конца 1917—1918 гг. во всей прежней историографии, то можно выделить три её важные черты. Во-первых, историки разных школ (будь то советские, эмигрантские или зарубежные авторы) рассматривали массовые выступления рабочих после Октября как нечто совершенно новое по сравнению с конфликтами, возникавшими в рабочей среде в предшествующие периоды. Приход большевиков к власти превращался в исторических трудах в некий водораздел, который принципиальным образом менял течение всех социальных процессов в стране. Получалось, словно бы безработица и голод до Октября чем-то принципиальным отличались от голода и безработицы после него. Но действительно ли вызванные революцией перемены являлись столь абсолютными, почти мистическими? Во-вторых, изучение рабочего протеста 1918 г. велось крайне неравномерно. Скажем, многие работы посвящены борьбе в профессиональных союзах или Ижевскому восстанию, а вот сюжеты, связанные с движением уполномоченных или Всероссийским рабочим съездом, освещены гораздо слабее и совсем уж плохо изучены стихийные выступления рабочих. Наконец, в-третьих, историография рабочего протеста в 1918 г. не свободна от политических предпочтений авторов. Все эти три особенности исторических работ прежних лет закономерны и прямо вытекают из характера самой Гражданской войны в России: войны без границ, без привязки к чётко очерченным фронтам, без правил и без возможности исторического компромисса между её непосредственными участниками.

Политика, врываясь в творческую лабораторию историков, безусловно, воздействовала на результаты их работы, мешала более внимательно относиться к позиции и аргументации оппонентов. Тем не менее, часто эмигрантские и советские авторы приходили к общим выводам не только по каким-то частностям, но и по наиболее важным вопросам. Особенно интересно, что и те, и другие отмечали особую роль, которую сыграли в возникновении рабочего протеста представители умеренных социалистических партий. Понятно, что советские историки говорили об этой роли со знаком “минус”, тогда как сами бывшие участники правосоциалистической оппозиции, наоборот, подчёркивали своё “положительное” воздействие на рост сознательности и организованности рабочего класса в его борьбе с “комиссародержавием”. При этом самостоятельная позиция рабочих и теми, и другими почти полностью упускалась из виду, игнорировалась [7].

Отмеченные выше пробелы и недочёты прежней историографии не должны заслонять вклад историков предшествующих поколений в изучение проблематики рабочего протеста в Советской России, и, тем не менее, современной историографии часто приходится находить свои, часто не проторенные пути, поднимать новые сюжеты, ранее упускавшиеся историками из поля зрения, применять прежде неизвестные методы работы с документами. Уже в начале 1990-х годов некоторые историки попытались подойти к освещению рабочего протеста в первые послеоктябрьские месяцы с новых позиций [8]. В центре их внимания чаще всего оказываются формы вооружённого сопротивления большевизму [9], борьба в традиционных организациях рабочего класса [10], а также альтернативные пролетарские организации, такие, как движение уполномоченных в Петрограде [11]. Среди новейших работ, в которых подробно освещена деятельность движения уполномоченных следует упомянуть солидную коллективную монографию по истории профсоюзов в России [12]. Отдельный раздел о движении уполномоченных включен также в коллективное исследование по истории инакомыслия в годы советской власти, которое увидело свет буквально накануне 85-летнего юбилея Октябрьской революции [13].

Среди новейших работ, специально освещающих вопросы протестного активизма рабочих на этапе становления советского режима, особо следует выделить монографию А.Ф. Киселёва, посвящённую курсу большевиков на огосударствление рабочих организаций, монографию П.Н. Дмитриева и К.И. Куликова, в которой даётся общая панорама Ижевске-Воткинского восстания, а также монографии Д.Б. Павлова, С.В. Ярова и др. [14] Массовые выступления рабочих, трудовые конфликты и другие проявления рабочего протеста сегодня в той или иной мере всё чаще поднимаются и в обобщающих исследованиях по наори” революции и Гражданской войны [15]. Наконец, следует отметить, что в последние годы увидели свет и первые историографические работы, посвящённые различным формам протестных выступлений рабочих в конце 1917 — начале 1918 года [16].

Кроме того, вопросы, связанные с развитием рабочего протеста в годы революции и Гражданской войны освещаются и на страницах целого ряда документальных публикаций последних лет [17]. Наиболее полную и развёрнутую картину массовых выступлений рабочего класса этого времени удалось воссоздать авторам двух сборников документов и материалов, вышедших в рамках международного проекта “Рабочий активизм в Советской России, 1918—1929 гг.”. Первый из них был подготовлен Институтом российской истории Российской академии наук. В работе над ним приняли участие крупнейшие представители отечественной исторической школы А.Н. Сахаров, Ю.И. Кирьянов, Л.И. Бородкин и др. В сборник вошли также материалы, принадлежащие перу таких зарубежных исследователей, как У. Розенберг и Д. Кёнкер. В книге на теоретическом уровне уже ставится задача выявить общую динамику протестного активизма рабочих до и после революции, но пока только применительно к трудовым конфликтам. Политическая сторона рабочего протеста более полно даётся в другом сборнике, подготовленным на этот раз Санкт-Петербургским филиалом ИРИ РАН. В работе над ним также принял участие У. Розенберг, а кроме топ” такие виднейшие отечественные специалисты по истории рабочего класса, как В.Ю. Черняев, С.И. Потолов и др. [18] В книге имеются документальные материалы и по экономическому, и по политическому протесту, но применительно к 1918 г. упор сделан именно на политические выступления рабочих в рамках движения уполномоченных. По сути, это первая в нашей стране развёрнутая архивная публикация документов, показывающих историю этих альтернативных Советам органов рабочего представительства. К сожалению, исследователи из северной столицы приоритет (как это вообще присуще авторам из Санкт-Петербурга) отдают истории своего города, тогда как рабочий протест в 1918 г. отнюдь не ограничивался его рамками[19].

Несмотря на заметный прогресс в изучении рабочего протеста в Советской России в 1918 г. до сих пор отсутствует комплексное монографическое исследование этого явления во всех его формах и многообразии. Восполнить существующий пробел, наметить пути дальнейшего системного изучения рабочего протеста в контексте общей проблематики революции и Гражданской войны и является целью настоящей монографии. В ходе её реализации решается несколько задач более локального характера. Прежде всего, в монографии большое внимание уделено общей канве рассматриваемых событий, поскольку даже в этом вопросе в имеющейся научной литературе можно встретить самые разные, в том числе ошибочные, трактовки. Кроме того, в монографии решается задача типологии рабочего протеста в первые месяцы советской власти, выявляются характер и специфика различных форм рабочего протеста. Существенное внимание уделяется вопросу о причинах возникновения рабочего протеста в конце 1917 — первой половине 1918 г., а также о причинах его трансформации и затухания в последующие месяцы. В монографии начата работа по выявлению персонального состава оппозиционного большевикам рабочего движения, многие участники которого оказались фактически вычеркнуты из отечественной истории. Среди важнейших вопросов, которые затрагиваются в исследовании, исключительный интерес имеет вопрос о политике молодого большевистского государства по отношению к рабочему протесту: была ли она неизменной на всём протяжении рассматриваемого периода или всё же с течением времени претерпевала некоторые изменения в зависимости от конкретных форм оппозиционности рабочих? Имела ли политика большевиков какую-либо региональную специфику? С другой стороны, не осталась без внимания проблема воздействия рабочего протеста на политику властей и природу новой революционной государственности. Перечень решаемых в настоящем исследовании вопросов, конечно, значительнее шире, вместе с тем, автор не претендует на то, что монография поставит точку в исследовании рабочего протеста в большевистской России. Наоборот, хочется верить, что выход книги разбудит исследовательский интерес к поднятым в ней сюжетам, вызовет заинтересованное обсуждение основных её положений коллегами по историческому цеху, будет поддержан публикацией других работ и документальных изданий по рабочему протесту в постреволюционной России.

Новизна поднимаемых в настоящем исследовании проблем и многогранность проявлений рабочего активизма в первый год строительства Советского государства диктует необходимость использовать в нём новейшие методы исторической науки. В работе, несмотря на понятный интерес к политическим событиям того переломного времени, широко используются методы социальной истории. Кроме того, затронутая в монографии тема позволяет активно применять отдельные достижения современной историографии в области истории повседневности и локальной истории, а также опыт современной рабочей истории. Сам выбор массовых выступлений в качестве темы исследования предопределил обращение к методам смежных с историей дисциплин: конфликтологии, социальной психологии и социологии девиантного поведения. Некоторые затронутые в работе сюжеты заставляют использовать методы социологии молодости, поскольку в протестное движение, как правило, прежде всего втягивалась молодёжь — наиболее мобильная и неустойчивая социальная группа. Базовые положения теории малых войн в монографии были применены при рассмотрении проблематики антибольшевистского рабочего повстанчества. Если же говорить в целом, то в основе исследования лежит, безусловно, монотеистический подход к практике рабочего движения после революции, фундаментальный метод исторической науки — метод историзма, а также системный подход, когда все явления рассматриваются как диалектически взаимосвязанные.

Нынешнее состояние историографии поднятого в монографии вопроса создаёт благоприятную возможность при её написании опираться прежде всего на неизвестные ранее архивные источники. При подготовке рукописи использованы материалы из самых разнообразных архивов:

РГАСПИ, ГА РФ, РГАЭ, РГВА, ЦИАМ, ЦАОДМ, ОДНИ УР. ЦГА УР, ГАИО, ГАТО и др. Основную часть архивных материалов, вводимых в научный оборот впервые, составляют документы ЦА ФСБ РФ. Кроме архивов, при работе над монографией были использованы фактически все имеющиеся опубликованные источники по рабочему актин 1917—1918 гг. как выходившие в нашей стране, так и за рубежом.

Важным подспорьем при изучении особенностей рабочего протестного движения той поры, всей революционной эпохи явилась периодика того времени. В исследовании задействованы как центральнык, так и региональные и даже местные издания (вплоть до заводских и армейских многотиражек включительно).

Архивные материалы, газетные публикации, не говоря уже о мемуарах, дневниках и письмах, часто несут на себе отпечаток той противоречивой эпохи, которая нашла в них отражение. Многие документы требуют скрупулёзной источниковедческой работы, серьёзной критики [20]. Однако, в целом, вводимые в научный оборот материмы представляют немалый интерес, иногда просто уникальны. Они позволяют осветить многие вопросы, которые были или мало изучены, или совершенно неизвестны исследователям.

Подготовка рукописи — дело непростое. Во время работы над ней мне оказали помощь многие люди. Прежде всего, с удовольствием произношу самые тёплые слова благодарности Ю.И. Кирьянову, величайшему энтузиасту и признанному знатоку истории отечественного рабочего класса, а также Л.И. Бородкину, авторитет которого как первооткрывателя во многих областях современного исторического знания признан и у нас в стране, и за рубежом. Общение с ними позволило мне серьёзно скорректировать своё общее понимание проблем, рассматриваемых в монографии. Искренне благодарю также О.И. Горелова, П.Н. Дмитриева и С.М. Исхакова за помощь в отборе материалов для книги и ценные советы. Кроме того, за многогранную помощь, чрезвычайно содержательные консультации и благожелательность сердечно благодарю японского коллегу Е. Цудзи, крупнейшего зарубежного знатока истории петроградских рабочих периода революции. Выражаю глубокую признательность Э.М. Щагину, А.Ф. Киселёву и Г.А. Бордюгову за организационную помощь и моральную поддержку, оказанную в разное время моей работы по теме, раскрываемой в монографии. И, конечно, мне приятно поблагодарить сотрудников Центрального архива ФСБ РФ С.Ю. Крючкову, В.Г. Макарова, О.К. Матвеева, Н.А. Сазонову, а также сотрудников всех ижевских, ивановских, тульских и московских архивов и библиотек, в которых мне приходилось заниматься сбором материалов для этой книги.

 

Примечания

1. Впрочем, так же как и начало нынешнего XXI века.

2 См., например: Лебедев В.И. Борьба русской демократии против большевиков. Нью-Йорк, 1919; Гутман (Ган) А. Два восстания // Белое дело. Летопись Белой борьбы. Берлин, 1927. Т. 3; Крутов Г. Памяти погибших борцов в дни Ижевского восстания // К пятой годовщине пролетарской революции в Прикамье. Ижевск. 1922; Сергеев В. Ижевск в огне гражданской войны, 1917—1918 гг.: Из истории революционного движения ижевских рабочих. Ижевск, 1927; Владимирова В. Год службы социалистов капиталистам. Очерки по истории контрреволюции в 1918 г. М.; Л., 1927; Панкратова А.М. Политическая борьба в российском профдвижении. Л., 1927.

3. См., например: Макаров Ф.П. Октябрь и гражданская война в Удмуртии. Ижевск, 1932; Максимов В.А. Кулацкая контрреволюция и Ижевское восстание. Ижевск, 1933.

4 См., например: Спиридонов М.В. Политический крах меньшевиков и эсеров в профессиональном движении. 1917—1920 гг. Петрозаводск, 1965; Боевский Д.А. Рабочий класс в первые годы советской власти (1917—1921 гг.). М., 1974; Питерские рабочие в борьбе с контрреволюцией в 1917—1918 гг. Сб. статей / Под ред. Г.Л. Соболева. М., 1986; Голиков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1975; Подболотов П.А., Спирин Л.М. Крах меньшевизма в Советской России. Л., 1988 и др.

5 Абрамович Р. Большевистская власть и рабочие весной 1918-го года // Социалистический вестник. 1960. № 8—9; Аронсон Г. Россия в эпоху революции. Исторические этюды и мемуары. Нью-Йорк, 1966; Ефимов А.Г. Ижевцы и воткинцы. Сан-Франциско, 1974; Гарей П. Профсоюзы и кооперация после революции (1917—1921). Chalidze Publications, 1989 и др.

6 См., например: Независимое рабочее движение в 1918 году. Документы и материалы / Редактор-составитель и автор комментариев М.С. Бернштам. Париж, 1981; Урал и Прикамье (Ноябрь 1917 — январь 1919). Документы и материалы / Редактор-составитель и автор комментариев М.С. Бернштам. Париж, 1982; Партия социалистов-революционеров после Октября 1917 года. Документы из архива П.С. —Р. / Собрал и снабдил примечаниями и очерком истории партии в пореволюционный период М. Янсен. Амстердам, 1989 и др.

7 Впрочем, следует указать, что в прежней историографии имелась и другая крайность. Писатели, принадлежавшие к правым кругам антибольшевистской эмиграции, не склонны были признавать за социалистами, пусть даже правыми, какую-либо способность повлиять на позицию рабочих. Поэтому уже в период колчаковского правления начинают появляться утверждения, что рабочие, выступавшие против большевистского режима, действовали якобы совершенно самостоятельно, без оглядки на межфракционные столкновения между социалистами разных мастей. Вместе с тем, эта точка зрения только на первый взгляд может показаться альтернативной. Исследователи консервативного направления просто заменяли в мировоззрении рабочих “социалистическую” идеологию “патриотической”. В их понимании “беспартийность” рабочих приравнивалась к “беспартийности” лидеров и участников Белого движения, выступавших с лозунгом “единой и неделимой”.

Тем самым рабочим вместо социалистической, вменялась национал-либеральная партийность. Отличие одной партийности от другой заключалось только в том, что социалистическая партийность успела сформироваться, а либерализм и национализм переживали период своего кризиса и не имели четко выраженных центров, способных заявить о себе легально.

8 См., например: Кишилов В.Е. О роли различных факторов в формировании политической позиции российских рабочих в 1917—1921 гг. // Власть и общество в России в первой трети XX века. М., 1994.

9 Дмитриев П.Н. Коммунистическая революция и гражданская война в Удмуртии (1917—1920) // Государство и общество. История. Экономика. Политика. Право. № 1. СПб.; Ижевск, 2001; Шумилов Е.Ф. Августовское антибольшевистское восстание в 1918 г. в городе Ижевске и его последствия // Антибольшевистское повстанческое движение. Белая гвардия. Альманах. № 6. М., 2002; Гаевский Э.И. Воткинский завод в годы гражданской войны (1917—1922) // Там же и др.

10 См., например: Клоков В.А. Меньшевики на выборах в городские Советы центральной России весной 1918 г. // Меньшевики и меньшевизм. Сборник статей. М., 1998.

11 Ходяков М.В. Социалистическая оппозиция Советам: чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда (март—июль 1918 г.) // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. Вып. 2. СПб., 1995.

12 История профсоюзов России. Этапы, события, люди. М., 1999. С. 86—91. Нельзя не отметить, что включение сюжета, посвящённого движению уполномоченных, в исследование по истории профсоюзов выглядит несколько искусственно, чтобы избежать этой искусственности, авторы коллективной монографии связывают появление движения уполномоченных с борьбой меньшевиков за независимость профсоюзов, но эта трактовка выглядит чересчур односторонней. Скорее можно говорить, что движение уполномоченных рассматривалось правыми социалистами как инструмент воссоздания независимого рабочего движения в целом, а не одних только профсоюзов. Движение уполномоченных и профессиональные союзы представляли собой совершенно разные формы рабочей самоорганизации, о чём ещё будет сказано ниже.

13. Книга для учителя. История политических репрессий и сопротивления несвободе в СССР. М., 2002. С. 85—89. Раздел этот, написанный Д.Б Павловым, так и называется — “Диктатура над пролетариатом”. В целом, точка зрения Павлова на историю становления движения уполномоченных представляет немалый интерес, но всё же некоторые её положения выглядят не вполне корректными. Так, из его очерка вполне можно сделать вывод, будто бы всё оппозиционное рабочее движение первых месяцев советской власти так или иначе было связано с движением уполномоченных. Но это, конечно же, преувеличение: движение уполномоченных являлось лишь одним из возможных направлений рабочего протеста, о чём в дальнейшем будет вестись речь подробней.

14 Киселёв А.Ф. Профсоюзы и Советское государство (Дискуссии 1917—1920 гг.) М., 1991; Дмитриев П.Н., Куликов К.И. Мятеж в Ижевске-Воткинском районе. Ижевск, 1992; Павлов Д.Б. Большевистская диктатура против социалистов и анархистов. 1917 — середина 1950-х годов. М., 1999; Яров С.В. Пролетарий как политик. Политическая психология рабочих Петрограда в 1917—1923 гг. СПб., 1999 и др.

15 См., например: Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Павлюченков С.А. Военный коммунизм в России. Власть и массы. М., 1997; Драма российской истории: большевики и революция. М., 2002; Тютюкин С.В. Меньшевизм: Страницы истории. М., 2002 и др.

16 См.: Верещагин А.С. Парадоксы историографии Ижевско-Воткинского восстания // Академик П.В. Волобуев. Неопубликованные работы. Воспоминания. Статьи. М., 2000; Ненароков А.П., Павлов Д.Б. Движение рабочих уполномоченных 1918—1921 гг.: проблемы изучения // Политические партии России. Страницы истории. М., 2000. С. 290—291; Чураков Д.О. Изучение рабочей истории начала XX века: современная историография // Рабочий класс в процессах модернизации России: исторический опыт. М., 2001 и др. Наконец, когда книга уже готовилась к печати, вышла новая, крайне интересная историографическая работа Д.Б. Павлова в центральном специализированном журнале по истории России: См.: Павлов Д.Б. Собрания уполномоченных фабрик и заводов России. Проблемы изучения рабочего движения после Октября 1917 года // Отечественная история. 2002. № 2. Всем интересующимся зарубежной историографией вопроса статья Павлова окажется чрезвычайно полезной. В ней он разбирает некоторые выходившие за рубежом работы о рабочем протестном активизме, прежде всего движении уполномоченных, У. Розенберга, А. Рабиновича, В. Бровкина, В. Бройдо, М. Леви и других авторов, анализирует их взгляды.

17 См., например: Неизвестная антибольшевистская забастовка // Вестник “Мемориала”. СПб., 1995. № 4—5; “По ордеру ВЧК был произведён арест”. Заключение Следственной комиссии Ревтрибунала при ВЦИК и другие документы о Рабочем съезде. 1918 г. // Исторический архив. 2001. № 6; Кронштадт 1921. Документы о событиях в Кронштадте весной 1921 г. М., 1997; Кронштадтская трагедия 1921 г. Документы. В 2-х кн. М., 1999; Анархисты. Документы и материалы. 1883— 1935 гг. В 2-х т. Т. 2. М., 1999. 1917—1935 гг.; Меньшевики в большевистской России. 1918—1924 // Меньшевики в 1918 году. М., 1999; Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. Октябрь 1917 г. — 1925 г. М., 2000; Ижевско-Воткинское восстание / Сост. А.А. Каревский, К.А. Кулагин, Д.О. Чураков / Под ред. В.Ж. Цветкова. М., 2000.

18 Трудовые конфликты в Советской России 1918—1929 гг. М., 1998; Питерские рабочие и “диктатура пролетариата”. Экономические конфликты и политический протест. Сб. док. СПб., 2000. Подробное, заинтересованное обсуждение двух этих изданий состоялось на заседании “круглого стола” в журнале “Отечественная история”, в нем приняли участие историки из Ижевска, Казани, Петербурга, нескольких московских научных центров (см.: Рабочий активизм в послереволюционной России // Отечественная история. 2002. № 2).

19 Петроградскому движению уполномоченных посвящено еще одно чрезвычайно интересное документальное издание, которое в скором времени увидит свет. Над ним работает японский историк Е. Цудзи. В книге найдут отражение практически все стороны деятельности ЧСУ ФЗП, что вне всяких сомнений сыграет важную роль в активизации усилий историков по изучению рабочего движения революционной эпохи.

20 О трудностях, ждущих историка, изучающего массовые выступления и психологию рабочих в годы революции и Гражданской войны подробнее см.: Яров С.В. Источники по истории политического протеста в Советской России в 1918—1923 гг. СПб., 2001.

 


ГЛАВА 1

Время компромиссов прошло?

“Время компромиссов прошло”, — заявил 31 октября 1917 г.1 начальник политического отдела штаба 5-й армии Красовский в переговорах по прямому проводу с начальником штаба 17-го армейского корпуса В.М. Вронским. От Вронского он требовал “принять решительные меры до применения силы и ареста включительно” по отношению к большевистским агитаторам, срывавшим своей пропагандой отправку артиллерии и карательных батальонов по железной дороге -- кратчайшему пути в мятежный Петроград2. А в это время в самом Петрограде находились политические деятели, которые пытались организовать переговоры и добиться от втянутых в конфликт сторон того самого компромисса, о невозможности которого говорил Красовский. Первостепенную роль среди них играли железнодорожники. От их позиции в те дни зависела судьба всей страны. Ключом, которым, по мнению железнодорожников, можно было открыть дорогу к миру, было требование однородного советского правительства.

Но прежде, чем перейти к самим событиям, связанным с попыткой добиться компромисса по вопросу об организации революционной власти, коротко остановимся на том историческом фоне, на котором они разворачивались. Осенью 1917 г. в России происходит наивысший за всю историю страны накат протестной активности рабочих. В этот период его направленность в целом соответствовала целям и практике большевиков. Более этого, в эти и последующие месяцы, рабочие часто упреждали шаги Советской власти в области экономики и рабочего самоуправления. Примером широкой волны протестных выступлений, шедших в русле политических и экономических мероприятий Советской власти могут считаться события октября 1917 г. на Урале, в Ива-ново-Вознесенске, не говоря уже о Петрограде и Москве. Именно эти и другие коллективные действия рабочего класса подготавливали почву для второго, более радикального и глубокого этапа революции, заставляя большевиков поддерживать лозунги, выраставшие в пролетарской среде3.

Опираясь на идущую снизу созидательную энергию рабочих, большевики и сумели превратиться в ведущую политическую силу в стране. “Мы были вынесены этой громадной волной”, — говорил впоследствии Бухарин, обобщая опыт взаимоотношений между рабочим классом и большевистской партией в октябрьские дни4. Но не редкостью уже в первые дни большевистского режима становятся и такие выступления рабочих, которые подчас ставили под вопрос не только прочность революционного режима, но и само его существование. Особую тревогу большевиков на этом этапе становления их режима вызывал поддержанный многими рабочими лозунг “однородного социалистического правительства”. Что же вызвало его появление и что стояло за симпатией к этому лозунгу рабочих?

* * *

Лозунг “однородного социалистического правительства”, традиционно отождествлялся с позицией Всероссийского исполнительного комитета профсоюза железнодорожных рабочих и служащих -- Викжеля. И действительно, Викжель наиболее решительно и последовательно выступал за его реализацию, выдвинув этот лозунг одним из первых5. Впоследствии по Викжелю станут равняться и другие рабочие объединения6. Именно на примере союза железнодорожников легче всего попытаться разобраться и в природе лозунга об “однородном социалистическом правительстве”, и в том, что вкладывали в него сами рабочие, и, наконец, в том, что этот лозунг мог означать для строительства Советского государства?

Трения между большевиками и Викжелем обнаружились уже в ходе вооружённого восстания в Петрограде — непосредственно на II съезде Советов. Заключительное заседание съезда, на котором всё и произошло, началось в час ночи, а завершилось в 5 часов утра 27 октября 1917 г., и были приняты резолюция с осуждением погромов и два важных декрета: о земле и о создании Совета народных комиссаров, состоящего из представителей победившей большевистской партии. Казалось бы, повестка исчерпана. Но тут, буквально на последних минутах съезда, когда ничего примечательного уже не ожидалось, случается инцидент, серьёзно омрачивший радость победителей. Неожиданно для президиума, делегат от Викжеля (его имя источники не сообщают) в категорической форме потребовал, что бы ему предоставили слово “для внеочередного заявления”. “То был коренастый человек с жёстким лицом, не скрывавший своей непримиримой враждебности”, — так описывал его в своей знаменитой книге о русской революции прогрессивный журналист из Америки Джон Рид7.

Председательствовавший на заседании Л.Б. Каменев поначалу попытался викжелевцу в выступлении отказать. В зале поднялся страшный шум. Одни требовали, чтобы слово было предоставлено, другие протестовали против этого. Последовали “продолжительные переговоры”, и в результате компромисс был найден. Представитель железнодорожников всё же получил возможность довести свою позицию до делегатов съезда. Слово ему было предоставлено как бы “по мотивам голосования”, т.е., по определению “Рабочей газеты”, “контрабандным путём”8.

Речь делегата от Викжеля запомнилась присутствующим как эмоциональная и напряжённая. По определению газеты М. Горького “Новая жизнь”, она “была произнесена в чрезвычайно повышенном, угрожающем тоне”. По словам же меньшевистской “Рабочей газеты”, выступавший обращался к залу “сильно волнуясь”. “Я прошу слова от имени сильнейшей организации в России и заявляю вам: Викжель поручил мне довести до вашего сведения решение нашего союза по вопросу об организации власти”, — начал он свою речь9. И слова оратора о “сильнейшей” рабочей организации в революционной России не были пустым бахвальством.

Профессиональный союз работников железнодорожного транспорта по праву может считаться детищем русской революции. Прежняя милитаризация железных дорог не благоприятствовала деятельности на железнодорожном транспорте каких-либо пролетарских организаций. Положение изменило только падение царизма. Среди железнодорожников обозначились объединительные тенденции, которые оказались столь сильны, что, по свидетельству современников, уже к марту не осталось ни одной ветки, узла или службы, не имеющих своих комитетов10. На волне этих настроений с 6 по 22 апреля 1917 г. в Петрограде состоялась объединительная конференция железнодорожников, а с 15 по 25 июля в Москве прошёл Всероссийский учредительный съезд11. Московский съезд железнодорожников избрал Всероссийский исполнительный комитет союза. Он состоял из 14 эсеров, 6 меньшевиков, 3 большевиков, 6 представителей прочих партий и 11 беспартийных.

С момента возникновения профсоюз железнодорожников становится одним из самых массовых и рационально организованных. Его природа была во многом уникальна, поскольку союз объединял как рабочих, так и служащих. Это позволяло Викжелю реально претендовать на управление железными дорогами, выступать в качестве самостоятельного органа власти. Викжель не признавал в этом вопросе никаких других интересов, кроме интересов железнодорожников. В этом смысле он, как писал Э. Карр, представлял собой как бы гигантский фабзавком, осуществляющий рабочий контроль на своём участке.

Продолжая своё “контрабандное” выступление на II съезде Советов, делегат от железнодорожного союза напомнил о той роли, которую играли железнодорожники в период революции 1905 г. и в корниловские дни. “Союз был самым лучшим защитником революции”, — подчеркнул он. Весомый вклад, который внесли железнодорожники в развитие революции, по убеждению оратора, не мог игнорироваться и давал железнодорожникам право влиять на формирование революционной власти. Поэтому Викжель воспринял как оскорбление тот факт, что его даже не пригласили на съезд. Раздражённый представитель железнодорожников не преминул особо выделить это обстоятельство в своём обращении к съезду. На выкрики, раздавшие из зала, что железнодорожников не пригласил прежний ЦИК, он не стал даже реагировать. (А ведь это обстоятельство очень важное, и может многое объяснить в последующем развитии событий. Русская революция просто изобиловала целым набором политических провокаций на любой вкус, и никто не может поручиться, что “забывчивость” ВЦИК первого созыва не стоит в их ряду, хотя, скорее, перед нами все же типичный пример нераспорядительности технического аппарата старого ВЦИК

и неразберихи революционного времени.)

Историки практически не обращали внимания на “обиду”, выказанную Викжелем, обделённого официальным приглашением на Всероссийский съезд Советов. Вероятно, этот эпизод может показаться несущественным, чисто формальным. Но справедливо ли это? Очевидно, всё же следует помнить о том всплеске корпоративизма и местничества, который стал важной приметой всей революционной эпохи. Эксцессы изоляционизма были сильны и в рабочей среде. Учитывая это, а также накалённую атмосферу тех дней вполне допустимо предположить, что проявленное ВЦИК прежнего созыва невнимание к руководству Викжеля стало не только поводом, но и реальной первопричиной, подтолкнувшей железнодорожников к активным протестам.

Не обращают историки должного внимания и на ещё один момент в речи делегата от Викжеля. По сообщению некоторых газет, он, как бы мимоходом, высказал не идеологические, а вполне конкретные хозяйственные претензии к большевистским вождям. Делегат-викжелевец, в частности, заявил, что хотя он и считает необходимым сорвать передвижение к городу контрреволюционных войск, но никоей образом не может согласиться “с той элементарной стратегической глупостью, которая была допущена большевиками”. Под “глупостью” он имел в виду приказ ВРК, по которому для срыва переброски верных Керенскому частей в 23 верстах от столицы был разобран путь Царскосельской железной дороги. Эти слова были встречены аплодисментами правой части делегатов съезда. (Политические интересы заслонили в их сознании тот элементарный факт, что Викжель посягнул на святая святых программ соглашателей — государственный контроль, и выступил с позиций контроля рабочего.)

 

Действительно ли действия Троцкого были “стратегической глупостью” — вопрос отдельный. Но они, совершенно очевидно, глубоко уязвили руководителей Викжеля, воспринявших приказ ВРК как вторжение в сферу своей компетенции. В результате Исполком союза решил, что отныне игнорировать себя он больше не позволит. Представитель Викжеля на II съезде Советов высказался категорически против захвата власти большевиками. Им так же было заявлено, что железнодорожники не признают легитимность ни самого съезда, ни его органов. Мотивируя свою позицию, викжелевец сослался на уход со съезда целой группы правых делегатов. (Обратим внимание, что делегация самого Викжеля съезд не покинула. Трудно ответить почему, но этот факт также не учитывался в историографии.)

По его мнению, это делало съезд неполномочным формировать новый революционный парламент. Затем делегат от Викжеля огласил телеграмму с текстом резолюции союза по текущему моменту13. В ней говорилось:

“Викжель на заседании в Петрограде 26 октября, ввиду отсутствия в настоящий момент уверенности в правомочности заседающего сейчас съезда Советов, отсутствия власти, авторитетной для всей страны, и руководствуясь необходимостью сохранения единства демократического фронта и самого существования Российской республики, а также для сохранения транспорта от полной разрухи, постановил:

1. Викжель относится отрицательно к захвату власти одною какою-либо политической партией.

2. Власть должна быть революционно-социалистической и ответственной перед полномочным органом всей революционной демократии.

3. Впредь до организации такой власти все распоряжения по всему ведомству путей сообщения, в том числе и по всей сети железных дорог, подлежат исполнению лишь в том случае, если они исходят от Викжеля.

4. Органы местных дорожных союзов обязаны усилить свою деятельность по контролю над действиями администрации.

5. Викжель принимает на себя общее руководство всем ведомством путей сообщения для фактического управления текущими делами ведомства.

6. Главным дорожным комитетам предоставляется [право] в случае надобности назначать особых комиссаров на железных дорогах с доведением до сведения Викжеля.

7. Охрана железных дорог и ведение железнодорожного хозяйства в целях сохранения транспорта, который может быть нарушен посторонними для железнодорожников организациями, незнакомыми с техническими условиями железнодорожного дела, принимаются железнодорожным союзом всецело на себя, а потому предлагается всем общественным и революционным организациям признавать все выборные должности железнодорожного союза, в том числе и комиссаров милиции, коим предоставляется право требовать охраны станций и путей воинскими отрядами, кои должны действовать не иначе, как с согласия с комиссарами милиции”14.

Стоит присмотреться к этому примечательному документу повнимательнее. Если его оценивать без идеологической предвзятости, становится очевидным, что главным в нём являлся вовсе не отказ Викжеля признать права II съезда Советов и созданного им однопартийного большевистского правительства. Не является таковым даже само требование коалиционной революционной власти — это для железнодорожников скорее средство, а не цель. Целью же для них служил, и это совершенно очевидно, захват власти над железными дорогами в свои руки. При этом Викжель как бы объявлял себя такой же составной частью государственной власти, как и сам съезд и вступал с ним в равноправный диалог.

По сути, как и в случае с передачей политической власти Советам, происходила легализация существовавшего положения, когда профсоюз железнодорожников уже при Временном правительстве осуществлял некоторые функции, присущие государству15. Тем самым Викжель не только шёл в русле Октябрьской революции и решений II съезда Советов, но и существенно расширял границы их применения.

* * *

Заключая своё выступление, представитель Викжеля к прочитанной им резолюции добавил, что союз будет пропускать войска только по распоряжению ЦИК прежнего созыва или того полномочного органа, который будет создан городской думой и другими революционными органами, а в том случае если “по отношению к железнодорожникам будут приняты репрессивные меры, то союз лишит Петроград продовольствия”. Как сообщает Дж. Рид, “конец этой речи почти потонул в яростной буре общего негодования”. Заявление руководства союза железнодорожников означало тяжёлый удар для большевиков. “Чтобы убедиться в этом, — делится своими впечатлениями американский журналист, — достаточно было поглядеть на озабоченные лица членов президиума”16.

Отчёт о выступлении представителя Викжеля был опубликован большинством социалистических газет самой разной направленности, что свидетельствует о его важности и произведённом им эффекте. Большевики также сразу поняли, какими неприятностями для них может обернуться позиция, занятая верхушкой союза железнодорожников. Викжель сразу же стал восприниматься как серьёзный противник. Против него началась пропагандистская компания. Викжелю припомнили всё: и его осторожную тактику в предоктябрьские дни, и соглашательскую позицию руководства, и даже угрозу, прозвучавшую в выступлении делегата железнодорожников на II съезде Советов “лишить Петроград продовольствия”. Ленин на заседании Петросовета 4 ноября 1917 г. так и заявлял: “Викжель нам угрожает забастовкой, но мы обратимся к массам и спросим у них, хотите ли вы забастовкой обречь на голод” рабочих и солдат17. Это был точно рассчитанный ход, вбивающий клин между руководством и рядовыми членами союза18.

Дезавуировать заявление Викжеля лидеры большевиков поспешили сразу же, непосредственно на самом II съезде Советов. Вначале в ход была пущена “тяжёлая кавалерия” в лице Каменева, который отверг любые сомнения в правомочности съезда. Официальная критика позиций Викжеля со стороны председательствовавшего была подкреплена и “голосом из народа”, — после Каменева слово взял делегат от Ташкентского Совета левый социалист-революционер Л.И. Гриневич. Он являлся председателем районного железнодорожного союза и в глазах большевиков своими связями с путейцами на местах выгодно отличался от профсоюзной бюрократии, засевшей в центральных органах Викжеля.

Гриневич вполне справился с той миссией, которая на него возлагалась. Критическая направленность его речи против руководства Викжеля была очевидна. “Все служащие и рабочие, вся железнодорожная масса нашего района высказывается за передачу власти Совету, — начал он своё выступление, — она не разделяет точки зрения ЦК железнодорожного союза”. Далее делегат из Ташкента усомнился в праве какой-либо рабочей организации диктовать свою волю в вопросах политического устройства съезду Советов:

“Здесь представитель ЦК железнодорожного союза говорил о том, что железнодорожные служащие имеют большое значение для государства, но почтово-телеграфные служащие имеют не меньшее значение, однако они не стараются произвести на нас давление”, — подчеркнул Гриневич. Причину же занятой Викжелем позиции он видел в том, что “все центральные комитеты поют за последнее время одну и ту же песню”, а именно “стоят на пути соглашательства”. Гриневича поддержал ещё один железнодорожник, имя которого в отчётах не названо. Он заявил съезду, что “ЦК железнодорожного союза является политическим трупом”, поскольку “массы железнодорожных рабочих давно отвернулись от ЦК”19.

Представители местных организаций профсоюза железнодорожников, критикуя позицию своего центрального руководства, затронули действительно важную для периода революции проблему. Успешно развиваясь на протяжении всего 1917 г. система органов рабочего самоуправления так и не стала чем-то вполне сложившимся и монолитным. Внутри неё существовало немало трещин. Важнейшей из них была напряжённость в отношениях между рабочими и теми, кто пытался выступать от их имени, и при этом диктовать свою волю трудовым коллективам. В данном случае речь идёт о трениях между рабочими и профсоюзной верхушкой в среде железнодорожников. Общая болезнь их не миновала20. Не случайно представитель левого крыла Викжеля П. Вомпе склонен был видеть причину недостаточной, по его меркам, революционности союза в том, что “Викжель лишён был здоровой пролетарской политической физиономии”21. В его критике явственно слышен отголосок распространенного в те годы противопоставления “хороших рабочих” и “плохих начальников”22. Склонность Викжеля к соглашательству не единожды вызывала протесты на местах. Железнодорожники некоторых городов, таких как Екатеринослав, Самара и др., выразили ему своё недоверие из-за нежелания руководства союза поддержать проходившие в августе—сентябре забастовки на железных дорогах. Эти настроения и попытались использовать лидеры большевиков, демонстрируя Викжелю свою готовность перейти в наступление на руководство строптивого профсоюза.

Впрочем, Ленин и его сторонники не ограничивались таким эфемерным способом политической борьбы, как словесная критика. С самого начала их тактика по отношению к Викжелю строилась по классическому принципу “кнута и пряника”. В качестве “пряника” союзу железнодорожников были предложены вполне реальные политические уступки: известно, что на II Всероссийском съезде Советов пост наркома путей сообщения остался вакантным — его зарезервировали за Викжелем. По этому поводу съездом было принято специальное обращение “К железнодорожникам”. В нём прямо говорилось, что в Наркомат путей сообщения “будут привлечены представители железнодорожников”23. А 26 октября 1917 г. от имени Совнаркома А.С. Бубнов официально предложил Викжелю сформировать коллегию Наркомата. Помимо этого, большевики готовы были умерить и свою критику действий Викжеля. Казалось, путь к компромиссу был вполне вероятен.

Однако события пошли по другому, конфликтному сценарию. На призывы войти в Совнарком Викжель ответил отказом. Через пару дней, 28 октября 1918 г. Викжель принимает постановление о своём нейтралитете. Союзом жёстко формулируется требование “однородного социалистического правительства, представляющего все социалистические партии, от большевиков до народных социалистов включительно”24. На следующий день, 29 октября эта позиция была обнародована на заседании ВЦИК. Руководство профсоюза железнодорожников бралось стать посредником “в переговорах о реконструкции власти и подведении под неё более широкого базиса”25.

В случае если политические партии не прислушаются к его позиции, Викжель грозил в ночь с 29 на 30 октября 1917 г. начать всеобщую политическую забастовку26. В своей телеграмме за № 1163 он ультимативно потребовал прекращения Гражданской войны и согласия на все предъявленные ранее требования железнодорожников27. Несколько позже, на проходившем в Москве 13—15 ноября совещании руководства Викжеля с представителями ведущих железнодорожных комитетов, первоначальные условия также были подтверждены: коалиция и передача управления железными дорогами в руки союза28. Выступление Викжеля совпало с боевыми действиями в Москве, мятежом юнкеров, консолидацией центристов и правых, карательной экспедицией против восставшего Петрограда, возглавляемой бывшим премьером А.Ф. Керенским и командиром 3-го конного корпуса генералом П.В. Красновым29. Фактически оно знаменовало начало первого, самого опасного для большевиков кризиса Советского правительства.

Разъясняя позже на Всероссийском железнодорожном съезде позицию руководства Викжеля, председатель союза А. Малицкий признавался: “Мы не могли встать на сторону Совета Народных Комиссаров, ибо, как я уже имел честь вам доложить, этот СНК не являлся органом правомочным. Но мы не стали и на сторону Комитета Спасения Родины и Революции, ибо этот комитет ставил своей задачей поддержку павшего правительства [Керенского]”30.

Железнодорожники были уверены в своей силе. На стенах домов в Петрограде запестрели объявления Викжеля, которые Дж. Рид не совсем справедливо называет “самонадеянными”. В них Викжель в самых критических тонах высказывался о потерпевшем крах Временном правительстве, показавшем себя “совершенно неспособным удержать власть”. Но и красногвардейцы, ставшие в те дни своеобразным символом большевистской власти, по мнению союза, были неспособны “управиться с таким сложным делом, как железные дороги”. Перспективу дальнейшего развития революции в распространяемых по городу листовках руководство Викжеля рисовало однозначно: “Из всех этих мятежей и смут, терзающих родину, — значилось в них, -- победителями выйдут не большевики, не Комитет спасения [Родины и революции] и не войска Керенского, — победителями выйдем мы, союз железнодорожников”31.

* * *

Как известно, выдвинутый в этот момент Викжелем лозунг “однородного социалистического правительства”, сразу же попал в разряд антисоветских. Но на практике ситуация была не столь однозначной. Викжель, как ранее говорилось, первоначально поддержал большевиков, хотя позже его позиция стала более жёсткой32. Но и тогда руководство союза не стало отрицать необходимость перехода власти в руки Советов. Оппозиция со стороны Викжеля большевистскому Совнаркому, говоря современным языком, вполне может быть названа “конструктивной”. Во-первых, он вовсе не настаивал на выходе большевиков из правительства. Коалиция его руководству мыслилась в составе представителей всех левых партий: “от большевиков до народных социалистов включительно”33. Во-вторых, именно позиция Викжеля в тот момент была среди важнейших факторов, предопределивших провал вооружённой контрреволюции в октябре — ноябре 1917, планировавшей подавить мятежную столицу огнём мортирных батарей, которые оставалось лишь перекинуть к Петрограду по железной дороге34.

Железнодорожники не единожды категорически заявляли, что не пропустят в Петроград войска Керенского и Краснова. В случае же, если бы верные несостоявшемуся “русскому Бонапарту” преторианцы всё-таки прорвались в столицу, Викжель грозил блокировать город. Вскоре слухи о движении войск на Петроград с целью подавления большевиков пришли с Юго-Западного фронта. Викжель вновь пригрозил всеобщей путейской забастовкой. В дополнение к этому, Викжель не препятствовал передвижению по железным дорогам большевистских частей. На призывы же Временного правительства пускать эшелоны с большевиками под откос, ответил категорическим отказом, так как считал, что с разгромом большевиков будет подавлена вся революция35. Правда, как свидетельствует Л.Д. Троцкий, викжелевцы “вставляли палки в колёса” и большевикам. Так произошло, например, когда он намеревался сообщить в Москву о победе революции в Петрограде, Викжель запретил ему говорить по прямому проводу, сославшись на то, что подобное сообщение “могло поднять” московских большевиков, где уличные бои ещё продолжались36. Но вполне возможно, что Троцкий получил отказ из-за плохого отношения железнодорожников лично к нему — вряд ли совсем недавние попытки Троцкого вмешаться в прерогативы союза могли быть прощены ему так скоро (Вспомним заявление представителя Викжеля на II Всероссийском съезде Советов, назвавшего действия Троцкого глупостью.)

К слову сказать, позиция Викжеля не претерпела радикальных изменений и потом, когда большевики окрепнут и попытаются сознательно расколоть профессиональную организацию железнодорожников, создать свою, сепаратную. Его конформистская позиция по отношению к большевикам проявится даже в период борьбы за Учредительное собрание. Некоторые радикалы из эсеровской партии попытаются использовать создавшееся в столице напряжённое положение для вооружённого переворота. В этом начинании они найдут горячий отклик среди солдат Лужского гарнизона. Но, как вспоминает Б. Соколов, председатель Военной комиссии эсеров, переброска верных Учредительному собранию солдат и офицеров в столицу столкнулась с неожиданным препятствием. Им стала позиция, занятая Викжелем. Выражения, в каких Соколов пишет о Викжеле, столь выразительны, что имеет смысл привести их полностью:

“Мы никак не могли сговориться с Викжелем, иначе — Центральным Органом Железнодорожников. Это учреждение было хуже, чем большевистское. Ибо, будь оно большевистское, было бы оно для нас определённым врагом, с которым можно и должно бороться. Викжелисты же на словах выражали симпатии демократии и интеллигенции, а на деле оказывали всякое противодействие малейшим попыткам использовать железнодорожный аппарат для борьбы с советской властью. При этом их лояльность ограничивалась лишь одной стороной. Большевики превосходно и беспрепятственно имели возможность использовать для своих нужд тот же железнодорожный аппарат”37.

Тем самым позиция Викжеля не может быть безапелляционно названа антибольшевистской. Наоборот, по свидетельству одного из участников переговоров, организованных Викжелем, в антибольшевистском лагере позиция железнодорожников была воспринята как потворство большевикам. И действительно, очень многие в те дни были уверены, что союз железнодорожников встал на сторону Совдепов и под маской нейтральности намеревается нанести удар по лагерю Керенского. Викжель вполне серьёзно обвиняли в том, что он намерен использовать свою силу “в интересах захватчиков власти”38.

Аргументы в пользу этой точки зрения не лишены изящества. В самом деле, главной угрозой, которую обещал привести в исполнение профсоюз железнодорожников, был отказ перевозить войска двух враждующих сторон. Но, как справедливо указывали приверженцы Временного правительства, большевики в перевозке своих войск, собственно говоря, не нуждались, — революционные полки и так концентрировались в Петрограде. А вот Керенский без переброски с фронта верных ему частей в восставшую столицу был фактически обречён на поражение39. Впрочем, отдельные части ударников Викжель всё же пропустил, но оказать реальное влияние на события они так и не смогли40. Кроме того, Викжель и связанные с ним союзы всячески удерживали свои низовые подразделения от необдуманных действий, способных дезорганизовать деятельность центральной, теперь уже большевистской, власти41.

Стоит добавить, что в ходе самих переговоров, когда выявилось резкое неприятие со стороны некоторых правых социалистов планов вхождения в новое правительство большевиков, никто иной, как председатель Викжеля Малицкий, высказал буквально следующее: “Организуя однородное социалистическое правительство, мы отвергали представителей цензовых элементов. Большевики являются представителями большей части рабочего класса. Раз дают представительство в правительстве крестьянам, то необходимо допустить представительство и рабочих, большое количество которых находится в рядах большевиков”. Кроме этого Малицкий, как бы мимоходом, отметил, что “с юридической стороны не является необходимым обязательность преемственности власти из рук Керенского”, что фактически узаконивало произошедшее в столице 25—26 октября42. Слова лидера железнодорожников были услышаны и стали для правых очередным предлогом для обвинений в адрес Викжеля43.

Ещё в меньшей мере, чем антибольшевистской, можно назвать позицию железнодорожников антисоветской. Уже на своей учредительной конференции 6—22 апреля железнодорожники высказались, что решения Советов — это “изъявление воли всего пролетариата и трудящихся”44. Несколько позже, в июле 1917 г. лозунг “Вся власть Советам” был “выброшен на Николаевской дороге и прокатился по целому ряду дорог”45. Как показали исследования Д. Рейли, такая позиция местных отделений профсоюза, бесспорно, сыграла крайне важную роль в подъёме революционных настроений на местах46.

Конечно, политические настроения железнодорожников были далеко не однородными. Особенно сильно антибольшевизм проявился в верхних слоях союза. Так, руководители московского отделения Викжеля в своих депешах прямо указывали, что “работа с большевиками” для них “не представляется возможной”47. Но именно этот радикализм верхушки московского отделения союза и привёл к расколам среди профактива железнодорожников в Центральном районе. В частности, против контрреволюционных действий своего профсоюзного начальства высказались мастеровые и ремонтники станции Москва Курской железной дороги48. Позднее та же история повторится и на чрезвычайном съезде железнодорожных рабочих и мастеровых, когда рядовые железнодорожники назовут позицию руководства Викжеля контрреволюционной и фактически откажут ему в доверии49.

Ситуация в Москве как бы рисовала модель возможного развития событий: размежевание по партийному признаку грозило Викжелю развалом. Дж. Рид рассказывает о своём знакомстве в “главном штабе профессиональных союзов” с делегатом рабочих Николаевской железной дороги. (Речь, без сомнений, идет о ВЦСПС, куда Дж. Рид был приглашен видным профсоюзным функционером А. Лозовским.) От своего нового знакомого Рид услышал о состоявшемся массовом митинге железнодорожников этой важнейшей магистрали, связывающей две русские столицы. Общее настроение на митинге складывалось никак не в пользу лидеров Викжеля. В их адрес звучали самые резкие порицания. “Оборонцы в Центральном Комитете [Викжеле] играют на руку Корнилову, — передаёт журналист слова своего собеседника. — Они пробовали послать делегацию в ставку, но мы арестовали её в Минске Наше отделение потребовало Всероссийского съезда, а они отказываются созвать его”. По словам Рида, свою речь рабочий произносил, “стуча кулаком по столу” — показательная деталь обстановки тех дней. “Одна за другой различные демократические организации по всей России переживали глубокую ломку”, — обобщает Дж. Рид свои наблюдения50. Призрак расколов действительно витал над самыми разными демократическими организациями: думами, кооперацией, профсоюзами51.

Не хуже американского журналиста, в общем-то, стороннего наблюдателя, понимали общую тенденцию тех дней и в самом Викжеле. Самые мрачные прогнозы начали постепенно реализовываться. Семена раскола проросли и в самом руководстве союза железнодорожников. В нём начала формироваться так называемая “рабочая группа”, в которую войдут Бальбаров, Кравиц, Хрулёв, П. Вомпе. В то же время другая часть членов союза, состоявшая в своей основе из высших и средних чиновников прежнего Министерства путей сообщения, выдвигала категорическое требование присоединиться к деятельности Комитета спасения родины и революции52. В этих условиях поддержать однопартийное правительство, значило для Викжеля спровоцировать раскол в собственных союзах53. Поэтому в постановлении от 28 октября и документах, появившихся потом, тактика железнодорожников так и разъясняется: “железнодорожный союз включает в себя представителей всевозможных политических партий и течений и не может принимать активного участия в борьбе между социалистическими партиями”54. Позицию Викжеля, тем самым, правильнее объяснять без ссылок на его весьма относительную контрреволюционность. На протяжении 1917 г. рабочие психологически привыкали к расколу общества на враждующие классы, но терпеть разлад в собственном доме они не желали и по мере сил стремились предотвратить его.

* * *

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница