Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 12(24), декабрь 2004г

Философия практики, революция и история

“Люксембургианство” и опыт большевизма. Лукач и Корш в 1923-24гг

А. Н. Дмитриев

Предлагаемая Бурдьё схема радикальной самообъективации идеолога и теоретика представляется для лукачевского типа интеллектуальной работы и слишком генерализованной, и академически нейтральной (отчасти это касается и спора неомарксизма с социологией знания)... Лукач считал совершенно искажающими приводимые Максом Вебером типологические параллели из истории для описания эволюции социализма. Между тем в марксистской теории 1920—1930-х гг. вариант такого социологического самоотстранения, возможный и без потери политической остроты и специфики, были реализован в трудах Антонио Грамши (заметки о партии в связи с Макиавелли и об органической интеллигенции в “Тюремных тетрадях”). Далеко не случайно, что сам Бурдьё, анализируя социологию политической жизни, особенно охотно и одобрительно цитирирует из марксистской литературы именно сочинения Грамши
Главы из монографии “Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа(1920-30е гг)”

Коммунистическая партия: классовое сознание, “люксембургианство” и опыт большевизма

Представленная выше весьма утонченная и сложная социально-философская система Лукача была тесно связана с его статьями предыдущего периода (1919—1921 гг.) как их методологическое и мировоззренческое завершение и обоснование. Однако можно не только рассматривать философское содержание книги как обобщение радикально-этических и левокоммунистических взглядов Лукача, но и осуществить обратную операцию: выяснить, как “работает” эта, казалось бы, сугубо умозрительная концепция классового сознания на конкретном историческом материале. Ответить на вопрос, какую тактику подразумевает и предлагает эта теория, можно при анализе трех взаимосвязанных проблем: 1) истинного классового сознания; 2) отношения к деятельности Розы Люксембург и опыту большевизма и, наконец, 3) единства теории и практики и его организационного воплощения — коммунистической партии. Рассмотрим эти вопросы, выходящие за пределы обстоятельств персональной теоретической эволюции Лукача и касающиеся всего комплекса леворадикальной идеологии начала 1920-х гг., поочередно.

Поражение мартовской акции, изоляция Коммунистической партии Германии и резкое сокращение ее численности в 1921—1922 гг. определили представления Лукача об “идеологическом кризисе” пролетариата (статьи “Спонтанность масс — активность партии” и “Организационные вопросы революционной инициативы”). Несовпадение поведения реальных пролетариев с тем, что предписывалось им “классовым сознанием” в историософской схеме Лукача, было уже отчасти теоретически осмыслено в его статье 1920 г. “Классовое сознание” (“Kommunismus”, № 14, 15), которая вошла и в книгу 1923 г. Эпиграфом к ней Лукач избрал слова Маркса из “Святого семейства”: “Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать” [55].

Марксова дилемма (экономически понимаемого) класса в себе и (политического) класса для себя из “Нищеты философии” переосмысляется Лукачем как противоположность рабочего класса как он есть, в его наличном бытии, и — пролетариата, каким он должен стать согласно своему теоретическому понятию. Точно так же пролетарское движение должно исходить не из тактики и требований реальной политики, а руководствоваться только конечной целью, “ибо... отдельный фактор, конкретная ситуация с ее конкретными требованиями есть по самой своей природе интегральная часть существующего капиталистического общества, подчиненная его экономической структуре и управляемая его законами. Только когда непосредственные интересы включены в тотальное мировоззрение и соотнесены с конечной целью процесса, они становятся революционными, сознательно и конкретно указывая за пределы капиталистического общества” [56]. Здесь вообще не заходит речь о реализации каких-либо интересов пролетариата, поскольку его интерес “бескорыстен” и заключается, по Лукачу, в уничтожении капитализма как причины собственного положения: “Пролетариат осуществляет себя самого, только уничтожая и преобразуя самого себя, созидая бесклассовое общество победоносным завершением своей классовой борьбы” [57]. Именно оппортунизм “смешивает налично-психологическое сознание рабочих с классовым сознанием пролетариата”: он представляет “подлинное классовое сознание вместе с его организованной формой, коммунистической партией, как нечто недействительное, враждебное "подлинным" интересам рабочих (т. е. их непосредственным, национальным или профессиональным интересам) и совершенно чуждое "истинному" классовому сознанию (т. е. тому, которое дано психологически)” [58].

Экономически неизбежный (согласно теории накопления Р. Люксембург) кризис капитализма ясно указывает границы способности буржуазии управлять обществом и возлагает на пролетариат дело спасения человечества: “Только сознание пролетариата может указать путь, ведущий из тупика капитализма. Пока это сознание отсутствует, кризис остается постоянным, воспроизводится в своем кругу и возвращается к исходной точке, пока после бесконечных страданий и мучительных зигзагов школа истории не завершит обучение пролетариата и не вручит ему руководство человечеством” [59]. В чем же заключается превосходство классовой точки зрения пролетариата, каков критерий ее истинности? Лукач видит его в категории тотальности: “Превосходящая сила истины, практическое классовое сознание заключается в способности увидеть за отдельными симптомами экономического процесса единство целостной общественной системы, лежащей в его основе” [60].

Для объяснения этого пункта Лукач прибегает к веберовской методологической категории “объективной возможности” (сама объективная теория классового сознания есть теория его объективной возможности) [61]. Истинное классовое сознание представляется теперь не как нормативная доктрина, но как часть объективной классовой ситуации. Именно здесь мы выходим на ту привилегированную позицию, с которой может рассматриваться как “ложное” сознание любой социальной группы, даже и самого пролетариата (например, оппортунистическое или утопическое): “Соотнося сознание с целостностью общества, мы получаем возможность делать выводы о мыслях и чувствах людей, которые они могли бы иметь в отдельной ситуации, если бы были способны оценивать как ее саму, так и вырастающие из нее интересы в их воздействии на непосредственный поступок и целостную структуру общества” [62]. Эрнст Блох, напротив, указывал, что ряд страниц у Лукача, содержащих понятия “темноты переживаемого момента”, “неосознанного знания” и, наконец, “объективной возможности”, отсылают к тому утопическому пласту “Истории и классового сознания”, который роднил ее с “Духом утопии” самого Блоха и был в известном смысле результатом их философского “симбиоза” в Гейдельберге накануне и в начале Первой мировой войны: “Только для того, кто способен понять настоящее как становление, открыв в нем те тенденции, из диалектического антагонизма которых он способен творить будущее, — только для того настоящее становится его настоящим. Только тот, кто призван и хочет творить будущее, может видеть конкретную истину настоящего” [63]. Вместе с тем попытка Лукача придать вышеупомянутым категориям марксистский, социологический и даже политический характер, поместить их в сфере конкретного становления была своего рода третьим путем между умеренно-“академическим” истолкованием этих категорий как исключительно исследовательского инструментария (Вебер) или их утопической актуализацией в сфере только воображаемого бытия (Блох).

Поясняя принцип “объективной возможности”, Лукач отсылает читателя к идее “экономической персоны” у Маркса и веберовскому понятию “идеального типа” (болгарский исследователь К. Коев считает лукачевское “классовое сознание” разновидностью веберовского идеального типа) [64]. Однако здесь, как и в случае с категорией рациональности при анализе реификации, мы сталкиваемся с лукачевским историцистским “овеществлением” веберовских методологических категорий. Пролетариат, обладающий этим искомым “отнесенным” (zugerechnet) сознанием, становится похожим на Мюнхгаузена, который вытаскивает себя из болота за волосы, — как будто между описываемым классом и его теоретиком не существует никаких политических или, наконец, психологических средостений, препятствий, — но только лишь посредствующие звенья. Вот почему далее Лукач будет говорить преимущественно о соединительном звене теории и практики — коммунистической партии как организационном воплощении такого сознания.

Последняя незаконченная и самая обширная работа Вебера “Хозяйство и общество” (1920) содержит в разделе, посвященном социальной стратификации, отсылку к проблеме социального единства класса [65], которая, по мнению Вебера, не должна приводить к выводу “талантливого теоретика, что классы в отличие от индивидов никогда не могут ошибаться” [66]. Исследователи творчества Вебера и Лукача Дж. Сири и А. Ка-даркай справедливо полагают, что речь здесь идет именно о теории “классового сознания” Лукача [67]. Само обращение Лукача к марксизму было воспринято Вебером как серьезное и глубокое — в отличие от “чисто эмоционального” поворота к социализму Эрнста Толлера, одного из лидеров Баварской Советской республики [68]. Вебер в Мюнхене выступил с речью в защиту Толлера на судебном процессе в июле 1919 г. [69] Он считал, что тому присуща “абсолютная чистота намерений вместе с необычайной чуждостью миру и непониманием политических и экономических реалий” [70]. Вебер с 1918 г. полагал, что недостижимый социалистический идеал может быть только скомпрометирован “полной неспособностью социалистических литераторов к управлению экономикой” [71].

Именно невозможность рациональной организации хозяйства на внеэкономических основах (идеология плюс принуждение) делала для Вебера социализм бесперспективным. При обсуждении конечных оснований политического поведения Вебер противопоставлял собственную “этику ответственности” в рамках реальной политики революционной “этике конечных целей” (доклад “Политика как призвание и профессия”). При этом он исходил из иной ценности, нежели тотальность революции у Лукача, — из реальной перспективы послевоенного развития Германии. Весной 1920 г. Вебер писал Лукачу: “Глубокоуважаемый друг, конечно, наши политические взгляды нас разделяют (я убежден, что эти эксперименты могут и будут иметь следствием только дискредитацию социализма на ближайшую сотню лет)... Разумеется, лишь Вы имеете окончательное право решения. Но все же — когда бы я ни думал о том, во что обходятся нам (с 1918 г.) политические события в отношении безусловно ценных людей, безотносительно к "направлению" их выбора... не видя возможности окончания всего этого и — по-моему — достижения чего-либо (не находимся ли мы, в конце концов, под властью чуждых сил?), — я не могу не испытывать чувства горечи по поводу такой бессмысленной судьбы” [72]. Сходные настроения Вебер выразил в завершении доклада “Политика как призвание и профессия” (1918), предостерегая: “Не цветение лета предстоит нам, но сначала полярная ночь ледяной мглы и суровости, какая бы по внешней видимости группа ни победила... Когда понемногу начнет отступать эта ночь, кто еще будет жив тогда из тех, чья весна, по видимости, расцвела сейчас так пышно?” [73]

Другое обращение к веберовской проблематике содержит статья Лукача “Легальность и нелегальность”, опубликованная ранее в “Kommunismus”. Комплекс легальность/нелегальность здесь осознавался не просто как проблема условий партийной деятельности, но намного шире — в рамках веберовской теории легитимности. Любой институт власти не может апеллировать к силе всякий раз, когда ему может быть брошен вызов, и потому он вырабатывает представление о своей естественности и неизменности; лишь в период революций “люди перестают расценивать существующий строй как данный природой и противопоставляют силе силу”[74]. Помимо того что революция имеет экономическую основу, “следует еще добавить, что изменение в организации, основанной на силе, может происходить, только если нарушены вера и правящих и управляемых в то, что существующий порядок является единственно возможным” [75]. Прежнее противопоставление парламентаризма Советам в духе “наступательной тактики” (“К вопросу о парламентаризме”) оценивается теперь как “романтика нелегальности”, а рассмотрение проблем “реформы сознания” (по молодому Марксу) приближается у Лукача скорее к понятию гегемонии у Антонио Грамши. Речь идет о более глубоком процессе отторжения буржуазного порядка, чем — как угодно воинственная и радикальная — оппозиция к нему. Оппортунисты-оппозиционеры уже самой своей ролью противовеса власти принимают игру на поле противника, не выходят за пределы буржуазной законности; в глазах же коммуниста — по Лукачу — революция сама по себе обладает “высшей легитимностью” [76].

Эта неизменная вера в то, что революция дает ответ на все вопросы, была не просто личным убеждением Лукача (с конца 1918 г.), но бессознательной предпосылкой или “объективной мыслительной формой” (Ф. Энгельс) всего коммунистического движения того времени. Это убеждение (примат конечной цели) вело к вполне определенным выводам и в области тактики: в первую очередь в период “мартовской акции” 1921 г. (статья “Легальность и нелегальность” появилась еще в июле 1920 г.). На упреки в “путчизме” и незрелости пролетариата для захвата власти наготове был теоретический аргумент: “Естественная зрелость (для революции. — А. Д.) капиталистического окружения не может ставиться среди коммунистов под вопрос, но еще более — зрелость пролетариата. Для такой субъективной зрелости столь же мало даны объективные критерии, как и для объективной зрелости упадка капитализма. Ведь коммунистическая тактика не является каким-то научным познанием и также вовсе не требует объективных, непогрешимых, естественно-научно выраженных критериев” (Йожеф Реваи о “мартовском выступлении”) [77].

Так и у Лукача пролетариат определяется не объективно-экономически (совокупность промышленных рабочих), но субъективно-политически (как субъект социалистической революции). В очерке “Смена функций исторического материализма”, в ответ на отсылки социал-демократов к тезису Маркса о наличии необходимых предпосылок (степени развития производительных сил) для крушения старого общества, он указывает на слова Маркса из “Нищеты философии”: “Из всех орудий производства самой могучей производительной силой является сам рабочий класс. Организация революционных элементов как класса предполагает существование всех производительных сил, которые могли зародиться в недрах старого общества” [78]. Но главным образцом такого — отнюдь не просто абстрактно-схоластического! — переворачивания объективного и субъективного (факторов революции) для коммунистических теоретиков 1920-х гг. была полемика Розы Люксембург с Бернштейном рубежа XIX— XX вв., ее тезис о необходимо “преждевременном” характере социалистической революции [79] (“Социальная реформа и революция”, 1899).

Само теоретическое наследие Розы Люксембург было для европейских компартий, и в особенности для коммунистической партии Германии, в 1920-1930-е гг. источником множества споров (в том числе и межфракционных), средством укрепления авторитета или же предметом политических обвинений. В период 1922—1924 гг. эта полемика была особенно острой: во-первых, внутри немецкого рабочего движения в связи с общим размежеванием левых социал-демократов и коммунистов (казусы “ренегатства” лидеров КПГ Леви и Фрисланда), во-вторых, — на интернациональной арене — вокруг вопроса о применимости ленинской стратегии в европейских условиях в ходе развертывающейся кампании по “большевизации” коммунистических партий.

Даже поверхностное сравнение двух статей Лукача о Р. Люксембург, помещенных в “Истории и классовом сознании”, демонстрируют значительное смещение оценок (и акцентов) от i почти безоговорочного признания до весьма определенного дистанцирования. Такое изменение авторской позиции, однако, отвечает и обстоятельствам появления этих статей: “Роза Люксембург как марксист” была опубликована;_в выпуске журнала “Kommunismus”, приуроченном к двухлетней годовщине гибели Люксембург и Либкнехта, а “Критические замечания о "Критике русской революции"” Р. Люксембург — в главном теоретическом органе КПГ, “Die Internationale”, год спустя — в начале 1922 г. Эта работа была связана с выходом”м в свет указанной брошюры Люксембург под редакцией Пауля Леви — уже после мартовской акции, III Конгресса и очередной перегруппировки сил в руководстве КПГ (лидерами партии до начала 1924 г. стали Генрих Брандлер и Август Тальгеймер) [80]. Статья оставалась единственной крупной публикацией Лукача в 1922 г., когда он был уже занят подготовкой к изданию “Истории и классового сознания”.

Представления А. Груненберг о преимущественном влиянии теории стихийности Люксембург на взгляды Лукача этого периода [81], по-видимому, нуждаются в значительной корректировке. Дело в том, что принцип “пролетарского действия” как модели коммунистического движения означал в 1921 г. для Лукача вовсе не спонтанность массового движения [82], которым Коммунистической партии следует еще овладеть. Речь у него шла именно о теоретическом образце, с которым должна, по Лукачу, сообразовываться (“дорастать”) действительность — в том числе и в организационной форме партии. Пролетарское сознание здесь — не уже дано как стихийное сознание класса в синдикалистском духе, но “становится” в рамках “объективной возможности” через соотнесение с социальной тотальностью позднекапиталистической эпохи. Каждый раз искать за лукачевскими построениями прямой и непосредственный политический подтекст — значит видеть в них исключительно теоретическое облачение определенной политической тенденции (“левого коммунизма”). Скорее всего, в данном случае речь идет не о переводе теории стихийности на язык гегельянской философии, но, говоря веберовским языком, о “констелляции” — значимом совпадении политической “ангажированности” и теоретической “абстрактности”. Эту констелляцию следует рассматривать как историческую, не сводя “философию” к “политике”, а исследуя связь этих аспектов в целостном измерении интеллектуальной истории.

Статья 1921 г. о Люксембург была посвящена в первую очередь ее главной теоретической работе — “Накопление капитала” (1913). Лукач здесь не обсуждает ее теорию закономерности краха капитализма, вытекающую из тенденций накопления. Его статья целиком построена на методологическом анализе этой работы. Основной заслугой Розы Люксембург Лукач признает обнаружение и выделение категории тотальности в противовес рассмотрению частичных явлений капиталистического хозяйства — как у австрийской школы политэкономии или у Отто Бауэра. Тотальность провозглашается у Лукача “носителем революционного принципа в науке” — вместо “примата экономических мотивов в объяснении истории” [83]. Главным исходным пунктом политэкономической системы Люксембург Лукач считает тезис о неизбежной гибели капитализма: “Эта убежденность не может иметь никаких материальных гарантий. Она может быть гарантирована методологически — диалектическим методом. Но даже его нужно проверять и доказывать действием, самой революцией и отданной за нее жизнью” [84]. Здесь же Лукач делает важное замечание о том, что марксова исходная позиция в “Капитале” вовсе не означает трактовки любого вопроса с пролетарской стороны (ибо это дало бы в результате “новую вульгарную политэкономию, меняющую прежние плюсы на минусы”); подход Маркса предполагает “рассмотрение общества с точки зрения составляющих его классов, которые рассматривало бы их как целостности” [85]. Такой подход означает у Лукача отнюдь не занятие гипотетической трансцендентно-рефлексивной метапозиции (как в социологии знания Манхейма), но скорее обоснование ленинского тезиса о “внесении социалистического сознания” в рабочее движение из “Что делать?”.

Критическая статья об изданной Леви в самом начале 1922 г. рукописи Люксембург о русской революции [86] заметно отличается от тех работ, которые были выпущены в связи с этим близкими соратниками известной революционерки — Адольфом Барским и Кларой Цеткин. Они пытались объяснить критику Люксембург в адрес большевиков ее недостаточной информированностью и указывали на изменение ее позиции (в том числе по отношению к “народному представительству”) на практике уже после ноября 1918 г. при создании и первых шагах зародившейся компартии. Подход Лукача был гораздо более последовательным. Он обращал внимание не только на критику Лениным “брошюры Юниуса” (“Кризис социал-демократии”), но и на расхождения большевиков и Люксембург по организационному вопросу еще в период начала раскола в РСДРП — в 1904 г.

Главный недостаток, который находит Лукач у Люксембург, — недооценка новизны пролетарской революции по сравнению с буржуазными, непонимание того, что “функция пролетарского государства — закладывать основания социалистической, т. е. сознательной, организации экономики” [87]. Ибо в ходе социалистической революции ведущий класс выполняет свою роль гегемона не стихийно, самим ходом событий, но сознательно. Лукач небезосновательно утверждает, что большевики были правы именно в тех вопросах, которые были объектом критики у Люксембург.

Дело здесь вовсе не в тех похвалах, которыми Лукач награждал тактическую прозорливость Ленина и большевиков (принятие крестьянского требования передела земли в 1917г., заключение Брестского мира или переход к нэпу). Спор об универсальности “русского опыта” и о соотношении демократии и революции на рубеже 1921 — 1922 гг. имел вполне насущный характер. Лукач в своих критических заметках указывает этот текст как источник “центристских софизмов” — также в этом памфлете Люксембург “мы находим основу для противопоставления диктатуры партии и диктатуры класса, которое поддерживается Голландской Коммунистической рабочей партией и КРПГ” [88]. Еще накануне III Конгресса недавняя соратница Лукача по журналу “Kommunismus” Генриетта Роланд-Хольст писала на его страницах в программной статье “Задача Коммунистической партии в пролетарской революции”: “Условия, при которых возникала и протекала русская революция, в других странах, в совершенно нерусском мире никогда не будут развиваться тем же образом. И потому столь же мало повторяемы вне России как отношения между вождями и рядовыми товарищами, так и отношения партии и масс, которые в России были следствием ее условий. Революция находит здесь совершенно другие отношения, другие обстоятельства, другой человеческий материал, который она должна своей силой лепить и формировать” [89]. Хотя Роланд-Хольст признавала важность опыта русских коммунистов и требований дисциплины, организационного подчинения московским решениям, она все же указывала на качественное отличие европейской ситуации от российской: “Но если это верно, то столь же верно, что и большая сила индивидуальности западного пролетария, его большая потребность в коллективном и личном определении своей судьбы должны внести коррективу в слишком большую склонность русских товарищей делать свой опыт и действия, свою страну, народ и прошлое главной линией интернационального движения” [90].

Реально-политическую альтернативу собственному революционному мессианизму 1919—1921 гг. Лукач видел в абстрагированном и идеализированном им опыте Ленина и российского большевизма. Именно в этом, на мой взгляд, и заключены наиболее глубокие предпосылки его обращения — в ходе изживания “утопического сектантства” — к принятию советской модели перехода к социализму, к признанию сталинизма.

Ибо критика “левыми коммунистами” большевиков касалась именно тех вопросов, которые обеспечили устойчивость и эффективность советского режима. Роза Люксембург наряду с упреком в антидемократичности ставила в вину большевикам уступку крестьянству по земельному вопросу и предоставление самоопределения народам национальных окраин (точнее, непризнание ими вынужденности подобных шагов, стремление обратить необходимость в добродетель) [91]. В самом начале 1922 г., когда появился очерк Лукача о работе Люксембург, ситуация 1918г. была как бы заново воспроизведена в условиях новой экономической политики и поисков форм советского федерализма. Эти меры европейские “левые коммунисты” (во многом вслед за Люксембург) воспринимали как отступление от принципов коммунизма; равно как и подавление Кронштадтского мятежа, который они оценивали как пролетарское восстание против партийной диктатуры. В глазах Лукача, напротив, мероприятия начала нэпа были примером верных тактических шагов, необходимых в рамках перегруппировки борющихся классов, при сохранении ориентира на революционную марксистскую теорию.

Биограф Люксембург Дж. Неттль имел достаточные основания утверждать, что в “Истории и классовом сознании” “люксембургианство впервые появляется как система”, но едва ли можно целиком согласиться с ним в том, что Лукач проложил здесь “мост к будущему, когда люксембургианство будет признано как сознательная, но ошибочная система идей, сперва "спаренная" с другими уклонами, вроде троцкизма, и затем почти целиком с ними смешанная” [92]. Ведь, с одной стороны, “гегельянский уклон” Лукача и сам был одним из объектов этой кампании по большевизации коммунистических партий, а с другой — Лукач в действительности не выводил ее теорию стихийного развития революционного движения масс впрямую из “Накопления капитала”. Обычно эту последовательность описывают в литературе следующим образом. Капитализм неминуемо должен погибнуть в силу внутренней тенденции процесса накопления. Его крах — революция не может быть “организован” действиями какой-либо партии и представляет собой мощный стихийный подъем пролетарских масс. Но такая точка зрения, как отмечает И.М. Клямкин, была свойственна преимущественно советской историографии 1930-1950-х гг. и совершено не учитывала того, что идея достижения -капитализмом своего предела была для Люксембург чисто теоретической конструкцией; в реальности же его крушение должно было произойти, по Люксембург, намного раньше этой абстрактной “конечной точки” [93].

Критика Люксембург была защитой коммунистической Realpolitik [94] — в которой Лукач еще два года назад видел главную угрозу “конечной цели” — от сектантских упований на “чисто пролетарское движение” в форме стихийно-органического массового подъема (позиция КРПГ, голландских левых из “Kommunismus”[95]). Замечания по поводу работы Люксембург о русской революции выполняли для Лукача роль самокритики собственных прежних “левокоммунистических” воззрений. Неверно приписывать Лукачу — даже в 1920 г. — жесткое увязывание проблемы накопления с теорией стихийности, которое, по мнению А. Груненберг, было почерпнуто им у Люксембург [96]. Сомнительно, что теория краха империализма в силу ограниченности некапиталистической периферии (и неразрешимости проблемы накопления) вообще могла понадобиться Люксембург в 1913 г. в качестве “экономического обоснования” для решения организационных проблем партийного строительства десятилетней давности. Они, в свою очередь, относились к реальной социально-политической ситуации рабочего движения 1904-1906 гг. [97]

Лукач вслед за Люксембург подчеркивал, что кризис капитализма создает лишь главное условие революции, но его прекращение и осуществление “царства свободы” может быть только свободным и сознательным делом самого пролетариата. Здесь появляется теоретическая проблема сознательного авангарда — партии, историческо-теоретическое измерение организационного вопроса.

Последний очерк книги Лукача был посвящен “методологическим проблемам организационных вопросов”. Он был написан в сентябре 1922 г. и представлял собой радикально пе-реработанный вариант статьи “Организационные вопросы революционной инициативы” из журнала “Die Internationale”, где Лукач давал теоретическое обобщение уроков мартовского выступления [98]. Помимо увеличения объема (более чем вдвое) в статье радикально изменился характер постановки основной проблемы — от “теории наступления” к вопросу овладения адекватным сознанием ситуации и превращения этого сознания в элемент верной тактики. В качестве примера Лукач приводит политику “единого фронта”, закрепленную решением Исполкома Коминтерна от 18 декабря 1921 г. [99] — о потенциальной оппортунистичности которой он сам писал еще полтора года назад!

Определенный поворот к более умеренной тактике движения должен был сопровождаться, по Лукачу, усилением внимания к теории как гаранту сохранения стратегической “конечной цели”: “Боязнь того, что партия может пожертвовать своим коммунистическим характером, слишком приближаясь к якобы "реформистским" лозунгам дня и вступая время от времени в тактическое сотрудничество с оппортунистами, даже теперь показывает, что большое число коммунистов не придает достаточного значения правильной теории и... конечной цели, диалектически присутствующей в каждом лозунге дня, рассмотренном с истинно революционной позиции” [100].

Владеющий подлинным сознанием социальной тотальности класс уже в силу этого является ведущим классом в развитии общества и потому открытым для любых тактических и долговременных союзов с борющимися союзниками — крестьянством (в России) или антиимпериалистической буржуазией (режимом Кемаля Ататюрка в Турции). Правильная теория оказывается для коммунистов — именно в силу их ориентации на “конечную цель” — намного более важной, чем для реформистов, связанных частичными требованиями “движения” в рамках капитализма [101]. Теория является при этом истоком и завершением тактики. Вот как описывал это соотношение в “Kommunismus” Йожеф Реваи: “Факт расхождения сознания с бытием находит воплощение в марксизме. Внеисторическое бытие теории [теперь] становится, наконец, историей. С этой позиции диалектика должна сделать следующий шаг и из метода познания стать историей. Борьба коммунистической партии против социал-демократии есть первое воплощение диалектики” [102].

Организация при этом выступает не просто как “технико”-политический вопрос, но как важнейший вопрос связи бытия и сознания: “Организация есть форма опосредования теории и практики” [103]. Одной из величайших заслуг Люксембург Лукач считал именно утверждение связи организации и революционного движения в целом, ибо она “на очень раннем этапе почувствовала, что организация — скорее результат, чем причина революционного процесса, точно так же как пролетариат становится революционным классом только через революцию и в ее ходе. В этом процессе... партии предназначена возвышенная роль носителя классового сознания и совести его исторического призвания” [104].

Самостоятельность позиции коммунистической партии гарантирована тем, что ее роль определяется совершенно независимо от объективного экономического расслоения пролетариата, существования в нем различных групп со своими интересами: “Расхождения внутри пролетариата, ведущие к образованию различных рабочих партий и Коммунистической партии, не следуют из объективно-экономической стратификации пролетариата, но являются просто стадиями в развитии классового сознания” [105]. Дело тут даже не только в сугубо теоретическом понимании Лукачем пролетариата — как субъект революции он находится за пределами воздействий экономического фактора, но и в том, что такой приоритет сознания и правильной теории открывает возможность для сколь угодно гибкой тактики, — для любых классовых союзов в ходе революции (эти идеи годом позже будут развиты Лукачем в очерке о Ленине).

Стратификация (напомним — признак буржуазной рационализации и овеществления) признается источником наибольшей опасности внутри коммунистической партии, ибо “требования желательного действия также вынуждают партию в известной степени вводить разделение труда, что неизбежно приводит к опасности окостенения, бюрократизации и коррупции” [106]. Если в деятельности буржуазных и оппортунистических партий подобные факты неизбежны (Лукач ссылается здесь на описание “штаба”, манипулирующего “пассивными объектами” у Вебера [107]) и вытекают из заведомо “частичного” участия членов в их жизни, то единственным средством против этого в коммунистической партии будет максимальное укрепление партийной дисциплины и сознательности. Таким образом, “реально-политическая” гибкость тактики и классовых союзов основывается на полном поглощении партией всей личности ее приверженца. В этом “экзистенциальном” самоотречении ради партии состоит, по Лукачу, отличие партийной работы коммунистов от сугубо профессионального “занятия политикой” в буржуазной или тред-юнионистской среде. В связи с концепцией политики у Вебера очень интересна подчеркнутая Морисом Мерло-Понти еще в 1950-е гг. параллель между кальвинистской идеей избранности и призвания (по Веберу) и лукачевским пониманием марксизма в смысле диалектики радикального сомнения, готовности к самокоррекции, с одной стороны, и незыблемости исходных экзистенциальных постулатов своего выбора (вера в Бога или революцию) — с другой [108]. Партия как воплощение актуального единства теории и практики выступает в книге Лукача в качестве конкретного эквивалента абстрактно-тотального классового сознания: “В аллегорическом мире пролетариат, еще с трудом осознающий свою историческую роль и придерживающийся буржуазных ценностей, стилизуется под субъект-объект Истории. В реальном мире партия берет на себя исполнение функций классового сознания, которое исторически еще не существует” [109]. Многие критики концепции партии у Лукача, начиная с Франца Боркенау в 1930-е гг. до Лешека Колаковского в 1970-е гг. (“Главные течения в марксизме”), упрекали его в философско-исторической легитимации — пускай и бессознательной — складывавшегося сталинизма: от признания ключевой роли партии через принцип централизма к примату центрального комитета и, наконец, к обоснованию верховной правоты вождя. Но пожалуй, именно абстрактно-теоретический подход к тактике у Лукача свидетельствует в пользу того, что ему была важна не столько генерализация актуальной политики — именно в этом он сам упрекал “ортодоксов” вроде Каутского, — сколько, напротив, “пронизывание” борьбы коммунистов за власть марксистской теорией, позволявшей не упускать из виду “конечную цель”, этический и культурный идеал коммунизма в хитросплетениях реально-политических комбинаций и необходимых компромиссов. Возвеличивание и идеализация партии в начале 1920-х гг. являлись для Лукача, как уже было показано в гл. 1, отчасти реалистической корректировкой его собственной, периода Советской Венгрии, “синдикалистской” точки зрения на пролетариат. В условиях спада общей революционной волны 1917—1919 гг., вызванной Первой мировой войной, именно коммунистическая партия оставалась главным гарантом и “оселком” сохранения силы и актуальности всего антикапиталистического движения. Даже Генриетта Роланд-Хольст, отрицавшая в начале 1920-х гг. безусловный организационный приоритет русских большевиков в мировом коммунистическом движении, не без симпатии писала об устройстве партии по модели церковного ордена: “Как члены монашеских орденов, основанных в средние века, чтобы защитить святую землю от неверных, наполовину воины, наполовину люди духа, как последователи Лойолы, которые ставили перед собой задачу возродить католицизм в его былом блеске и величии, так и русские коммунисты полны такого же духа самоотречения, свободны от жажды мирского блага, счастья и вознаграждения и довольствуются тем, чтобы быть солдатами на службе коммунистического духа” [110]. Более секулярное, но отнюдь не лишенное схожих коннотаций морального самопожертвования настроение “мессианского сектантства”, безусловно, было свойственно Лукачу в первой половине 1920-х гг. при истолковании роли партии (и ее связи с пролетариатом). Для всей последующей социологической традиции, так или иначе соотнесенной с марксизмом, это гегельянское различение (экономического) класса-в-себе и (политического, т. е. революционного) класса-для-себя, проведенное Лукачем, стало парадигматическим; притом предложенная в “Истории и классовом сознании” роль партии как ключевого агента этого процесса нередко подвергалась переосмыслению и жесткой критике [111]. Так, Пьер Бурдьё, рассматривая соотношение действующих социальных агентов и групп, с одной стороны, и теоретических “классов на бумаге” — с другой, относительно разных версий марксизма замечал, что переход от класса-в-себе в класс-для-себя мыслится в их рамках либо в качестве логической, механической или органической необходимости (по мере “созревания объективных условий”), либо волюнтаристски: “как эффект "осознания", полученный в результате познания теории, осуществляемого под просвещенным руководством партии” [112]. Указывая на этот второй вариант (собственно, в нем и представлена логика Лукача), Бурдьё обозначает и пределы этой марксистской рефлексии: “Во всяком случае, здесь ничего не говорится о таинственной алхимии, согласно которой "борющаяся группа", коллектив личностей, исторических деятелей, имеющих собственные цели, внезапно появляется в определенных экономических условиях” [113]. Предлагаемая Бурдьё схема радикальной самообъективации идеолога и теоретика представляется для лукачевского типа интеллектуальной работы и слишком генерализованной, и академически нейтральной (отчасти это касается и спора неомарксизма с социологией знания, о чем речь будет идти в следующих главах). Так, Лукач в конце 1920-х гг. находил исключительно однобокой теорию “железного закона” олигархии в социалистических партиях, сформулированную Михельсом; точно так же в начале 1950-х гг. (в “Разрушении разума”) он считал совершенно искажающими приводимые Максом Вебером типологические параллели из истории для описания эволюции социализма. Между тем в марксистской теории 1920—1930-х гг. вариант такого социологического самоотстранения, возможный и без потери политической остроты и специфики, были реализован в трудах Антонио Грамши (заметки о партии в связи с Макиавелли и об органической интеллигенции в “Тюремных тетрадях”). Далеко не случайно, что сам Бурдьё, анализируя социологию политической жизни, особенно охотно и одобрительно цитирирует из марксистской литературы именно сочинения Грамши [114]. В частности, его концепция специфического интеллектуала (помимо непосредственных отсылок к Сартру) содержит также и неявные переклички с грамшианской проблематикой “интеллектуальной гегемонии”, “позиционной войны” и т.д.[115] Между тем и Грамши в его концепции гегемонии в духе Лукача подчеркивал политическую способность пролетариата вести за собой остальные классы, принципиального выходя за пределы профессиональных ориентиров, и указывал, что пролетариат может пожертвовать ближайшими корпоративными интересами материального характера ради общих и постоянных интересов класса [116]. Разумеется, для постструктуралистской социальной теории актуально-политическая проблематика работ Лукача середины 1920-х гг. представляет, скорее, исторический интерес [117]. В то же время для исследования современных массовых движений остается значимым осмысление проблемы “класс—партия” у Лукача, продолжающее идею Каутского и Ленина о “внесении сознания” социалистическими интеллектуалами в рабочее движение [118]. Не менее существенна для современной политической философии и концептуализации агентов политического действия идея пролетариата как субъекта истории у Лукача (Этьен Балибар даже предполагает, что в политической мысли нового времени именно Лукач первым обозначил проблему социального класса как субъекта истории) [119]. Еще раз лукачевская концепция тотальности обрела историческую актуальность в 1960-е гг. — правда, уже почти безотносительно к авангардной роли партии (см. совершенно лукачевские по духу рассуждения Сартра в первой части “Критики диалектического разума” (1960) — “Проблемы метода”)[120].

Философской концепции овеществления у Лукача соответствует теория классового сознания, которое раскрывает, “опосредует” и преодолевает овеществление. Это сознание воплощается в партии, но не совпадает с ней. Отличить психологическое классовое сознание от “истинного” и соответственно оппортунистическую партию от революционной может только правильная теория — марксизм (как его понимает Лукач). Примером такого конкретно-исторического развития “истинного” сознания пролетариата является для Лукача — в полемике с работой Розы Люксембург — опыт русского большевизма.

“История и классовое сознание” — эта лукачевская “Критика практического разума” для марксизма, о которой писал еще в 1918 г. Эрнст Блох, — стремилась к тому, чтобы стать теоретическим обоснованием политической практики большевизма. В этом заключалась особенность “рефлексирующей” позиции Лукача и близких ему мыслителей в западноевропейском коммунистическом движении начала 1920-х гг.: “Для левых (философов круга Лукача. — А. Д.) большевизм виделся во многом тождественным марксизму, его переводом в практи-ческую плоскость. Себе же они отводили задачу теоретического осмысления этого опыта, последующего использования в своей деятельности результатов теоретического опыта пионеров социалистического преобразования” [121]. О том, почему это обоснование было отвергнуто самим коммунистическим движением, речь пойдет в следующей главе.

 

Литература и примечания.

1. Исключая вошедшую в книгу рецензию на работу Люксембург о русской революции и статью “Легальность и нелегальность”, перепечатанную в газете “Die Rote Fahne” от 12.08.1923.

2 При публикации этого очерка в “Вестнике Социалистической Акаде-мии” (1923, № 4—6) ключевой для Лукача термин “Verdinglichung” передан как “материализация”.

3. Ernst Bloch, Geist der Utopie. Erste Fassung. Faksimile der Ausgabe von1918. Frankfurt am Main, 1985, S. 407-408

4 См. рец. Г. Маркузе на публикацию “Экономическо-философских рукописей” в “Die Gesellschaft” в 1932 г. (подробнее речь об этом пойдет в гл. 4).

5 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 4, с. 190.

6 Там же, № 6, с. 140.

7 Проблематика “амбивалентного” отношения самого Маркса к философии достаточно полно представлена в статье: Андрей Баллаев, Мария Козлова, “Предназначение философии. Мысли К. Маркса”, в кн.: Историко-философский ежегодник. 1989. Москва: Наука, 1989, с. 5—25.

8 D.W. Morgan, “The "Orthodox" Marxists: First Generation of Tradition”, in RJ. Bullen et al. (eds.), Ideas into Politics: Aspects of Europian History, 1880-1950. London; Sidney: Groom Helm etc., 1984, p. 7.

9 Цит. по: Мария Хевеши, Из истории критики философских догм II Интернационала. Москва: Наука, 1977, с. 40.

10 Важную роль Вико и его понимания истории для марксизма Лукач подчеркивал еще в статье о Фейербахе, опубликованной в “Die Rote Fahne” 20 сентября 1922 г. (Georg Lukacs, “Zum 50. Todestag Ludwig Feuerbachs”, in Georg Lukacs, Organisation and Illusion. Politische Aufsatze. III. Neuwied: Luchterhand, 1975, S. 158-159). Подробнее о связи взглядов Вико и Маркса см. сборник: Vico and Marx: Affinities and Contrasts. New Jersey: Humanities, 1983 (о Лукаче упоминает в своей статье Т. Рокмор, р. 179—180). О Вико и его значении для социального самопознания и философии нового времени подробно писал в пре-дисловии к русскому изданию “Новой науки” 1940 г. также и ближай-ший соратник Лукача — М.А. Лифшиц.

11 Andrew Feenberg, “Culture and Praxis in Early Marxist Works of G. Lukacs”, Berkley Journal of Sociology, 1981, vol. 26, p. 29.

12 Thomas Rockmore, “Lukacs, Fichte and German Idealism”, Journal of the History of Philosophy, 1992, vol. 30, N 4, p. 564. Рокмор также обращает внимание на то, что уже в статье Лукача “К социологии современной драмы” (1914) Фихте назван источником всей философии Маркса и Макса Штирнера.

13 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 5, с. 108.

14 Anthony Phelan, “Some Weimar Theories of Intellectuals”, in Anthony Phelan (ed.), The Weimar Dilemma: Intellectuals in the Weimar Republic. Manchester Manchester University Press, 1985, p. 15.

15 Georg Lukacs, “Vorwort [1967]”, in Georg Lukacs, Werke. Bd 2. Fruhschriften.

Geschichte und KlassenbewuBtsein. Neuwied; Berlin: Luchterhand, 1968, S. 25.

16 Jurgen Habermas, Theorie und Praxis. Soualphilosophische Studien. 3. Aufl. Newied; Berlin: Luchterhand, 1969, S. 320.

17 Именно через категорию труда происходит у Гегеля в “Феноменологии духа” “оборачивание” диалектики раба и господина; раб оказывается в конечном счете хозяином положения за счет того, что в труде имеет дело с “реальными содержаниями”. Наиболее известное толкование этой проблемы, выполненное в 1930-е гг. не без влияния “Экономически-философских рукописей” Маркса, принадлежит французскому философу русского происхождения Александру Кожеву. В конце 1930-х гг. Лукач также закончит обширный труд “Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества”, который станет важным итогом предпринятой им разработки проблем “отчуждения”, “овеществления” в духе Гегеля и молодого Маркса.

18 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 5, с. 101.

19 Georg Lukacs, Revolution and Counterrevolution (1918-1921): Transl. from Hungarian and German original publications by Victor Zitta. Queretaro, 1991, p. 78—79. Подробнее о культурном измерении становления про-летарского сознания у Лукача (по работам 1919—1920-х гг.) см.: J. Schmidt, “Lukacs' Concept of Proletarian Bildung”, Telos, 1975, N 24, p. 2-40.

20 Весьма характерна в этом смысле речь Фогараши, посвященная будущему “наук о духе”, произнесенная I мая 1919 г. при открытии рабочего университета Маркса и Энгельса в Будапеште (Bela Fogarasi, “Uber die Zukunft der geistigen Wissenschaften”, in Joszef Farkas (Hg.), Raterrepublik und Kultur Ungarn 1919. Budapest: Corvina, 1979, S. 212-213).

21 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 6, с. 153.

22 Этот тезис был детально развит также в начинающемся неогегельянстве; подробнее об этом разделении см. в монографии ИЛ. Ильина, написанной в 1917-1918 гг.: Иван Ильин, Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. Санкт-Петербург. Наука, 1994, с. 23—36 и 217-234 (особенно с. 224—226 о “разумной действительности”).

23 Юрий Давыдов (ред.), Критика немарксистских концепций диалектики XX века. Москва: Изд-во МГУ, 1988, с. 311.

24 Ханна Арендт, Vita Activa, или О деятельной жизни: Пер с нем. СПб.: Алетейя, 2000, с. 289-290.

25 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 6, с, 137—138.

26 Georg Lukacs, Taktik und Ethik. Politische Aufsatze . I. 1919-1920. Neuwied: Lucherhand, 1973, S. 58 (Anm.).

27 Georg Lukacs, “Opportunismus und Putschismus”, Kommunismus, 1920, H.32, S. 1115.

28 Richard Kilminster, Praxis and Method. A Sociological Dialogue with Lukacs, Gramsci and the Early Frankfurt School. London: Routlege and Kegan Paul, 1979, p. 17.

29 Карл Маркс, Фридрих Энгельс. Сочинения. 2-е изд., т. 4, с. 183.

30 Елена Самарская, Социалдемократия в начале века. Москва: ИФ РАН, 1994, с. 194-202.

31 Georg Lukacs, “Mein Weg zu Marx (1933)”, in Georg Lukacs: zum 70. Geburtstag. Berlin: Aufbau Verlag, 1955, S. 227.

32 Georg Simmel, The Philosophy of Money. Transl. by T. Bottomore and D. Frisby. London; New York: Routlege, 1990, p. 431.

33 Георг Зиммель, Избранное. Москва: Юристь, 1996, т. I, с. 469.

34 Зиммелевский контекст лукачевской теории овеществления в “Истории и классовом сознании” подробно раскрыт у Рюдигера Даннемана (Rudiger Danneman, Das Prinzip Verdinglichung. Studie zur Philosophic Georg Lukacs'. Frankfurt am Main: Sendler, 1987, S. 65-73).

35 Вестник Социалистической Академии, 1923, Ms 4, с. 207.

36 О книге Д. Вакка “Лукач и Корш”. Реферат книги и критических выступлений. Москва: ИФ АН СССР, I980, с. 39.

37 Frederic Jameson, The Political Unconsciousness. Narrrative as a Socially Symbolic Act. London: Methuen, 1981, p. 62—63.

38 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 4, с. 195-196.

39 Там же, с. 211.

40 Там же, с. 216.

41 На это обращал внимание в середине 1920-х гг. и Фогараши, хотя уже и на весьма идеологизированном жаргоне (в частности, сравнивая гибель Ласка на фронте с самоубийством неокантианского идеализма) (Адальберт Фогараши, “Эмиль Ласк и разложение неокантианского идеализма”, Вестник Социалистической Академии, 1924, № 8, С. 305-331).

42 См.: Игорь Михайлов, Ранний Хайдеггер: между феноменологией и философией жизни. Москва: Прогресс-Традиция, 1999, с. 112-115. Наиболее детально концептуальные заимствования и пересечения идей Ласка у Лукача и Хайдеггера описывал Иштван Фехер (Istvan M. Feher, “Lask, Lukacs, Heidegger The Problem of Irrationality and the Theory of Categories”, in Ch. Macann (ed.), Martin Heidegger: Critical Assessments. London; New York: Routledge, 1992, vol. 2, p. 373-405). Он же отмечал, что, несмотря на попытку Лукача вывести антиномии философской мысли из социологического феномена овеществления, в “Истории и классовом сознании” само овеществление тем не менее диагностируется именно через неокантианские концептуальные схемы (Ibid., p.381).

43 Подробнее об этом аспекте творчества Хайдеггера см.: Эрих Соловьёв, “Судьбическая историософия М. Хайдеггера”, в кн.: Эрих Соловьёв, Прошлое толкует нас. Москва: Политиздат, 1991, с. 346-388.

44 Наиболее известная версия их сопоставления — посмертно опубликованный труд Люсьена Гольдмана (Lucien Goldman, Lukacs and Heidegger. London, 1977).

45 Ср., например, с вульгарным пониманием буржуазного мировоззрения через характер и роль участия буржуазии в организации производства у В.М. Шулятикова в книге “Оправдание капитализма в западноевропейской философии. От Декарта до Э. Маха” (Москва, 1908).

46 На несводимость концепции классового сознания к онтологизации категории идеального типа и сложность соотношения идей “Истории и классового сознания” с веберовской методологией обратил внимание и К. Байерсдёрфер (Kurt Beiersdorfer, Max Weber und Georg Lukacs. Uber die Beziehung von verstehender Soziologie und westlichem Marxismus. Frankfurt am Main; New York: Campus, 1985, S. 146-155). Следует учесть также замечание Мерло-Понти о том, что Лукач в начале 1920-х гг. в своей идее истории как тотальности подверг релятвизации сам релятивизм своего философского наставника — Вебера (Maurice Merleau-Ponty, Adventures of Dialectic: Transl. by J. Bien. Evanston: Northwestern University Press, 1973, p. 31).

47 Csaba Varga, The Place of Law in Lukacs's World Concept, Budapest: Akademiai Kiado, 1985, p. 47.

48 Donald N. Levine, “Ambivalente Begegnungen: Negationen Simmel durch Durkheim, Weber, Lukacs, Park und Parsons”, in Georg Simmel und die Modeme. Neue Interpretationen und Materialen. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1984, S. 345 (беседа 1967 г.).

49 Ср.: George Lichtgeim, Georg Lukacs. London: The Viking Press, 1970, p. 19.

50 Lucio Coletti, “From Bergson to Lukacs”, in Lucio Coletti, Marxism and Hegel. London: New Left Book, 1974; Gareth Stedman Jones, “Marxism of Early Lukacs”, New Left Review, 1971, N 70, p. 27-64 (особенно р. 55-63). Впрочем, как отмечал еще Э. Финберг, при желании подобный “бергсонизм” можно легко отыскать у Маркса или Гегеля (Andrew Feenberg, Lukacs, Marx and Sources of Critical Theory. Oxford: Martin Robertson, 1981, p. 77-78, 208-210).

51 Эта критика в адрес Лукача перекликается со “строго научным” структуралистским марксизмом Альтюссера и его отрицанием важности Гегеля для генезиса марксизма. Это тем любопытнее в случае Альтюссера (подчеркивавшего значимость Спинозы), что в конце 1940-х гг. при обращении в марксизм он сам много занимался Гегелем и выступал против его интерпретации, предложенной Ж. Ипполитом, отчасти опираясь на выступления и работы Лукача 1930—1940-х гг. (см.: Yann Moulier Boutang, Louis Althusser. Une Biographic. T. 1. La Formation du Mythe (1918-1956). Paris: Bernard Grasset, 1992, p. 407-414).

52 Georg Lukacs, “Was ist orthodoxer Marxismus?”, in Georg Lukacs, Taktik und Ethik, S. 69. Это положение отсутствует в варианте статьи, опубликованном в “Истории и классовом сознании”.

53 Юрий Давыдов, “"Неомарксизм": возникновение и основные этапы его эволюции”, в кн.: Юрий Давыдов (ред.), Неомарксизм и проблемы социологии культуры. Москва: Наука, 1980, с. 63.

54 Перри Андерсон указывает на растущее отделение марксистской тео-рии, развивающейся в “эзотерических” областях методологии и эсте-тики, от рабочего движения начиная с 1930-х гг. — как раз имея в виду в первую очередь Франкфуртскую школу (Перри Андерсон, Размышления о западном марксизме; На путях исторического материализма. Москва: Интер-Версо, 1991, с. 42).

55 Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Сочинения. 2-е изд., т. 2, с. 40 (“Святое семейство”).

56 Georg Lukacs, Geschichte und KlassenbewuBtsein. Studien uber marxistische Dialektik. Berlin, 1923, S. 84.

57 Ibid., S. 93. Ср. у Маркса: “Одержав победу, пролетариат никоим образом не становится абсолютной стороной общества, ибо он одерживает победу, только упраздняя самого себя и свою противоположность. С победой пролетариата исчезает как сам пролетариат, так и обуславливающая его противоположность — частная собственность” (Карл Маркс, Фридрих Энгельс. Сочинения. 2-е изд., т. 2, с. 39).

58 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 88. 170

59 Ibid., S. 88-89.

60 Ibid., S. 75.

61 Концепцию “объективной возможности” у Вебера и Лукача специально исследовал И. Фетчер (fring Fetscher, “Zum Begriff der "objektiven Moglichkeit" bei Max Weber und Georg Lukacs”, Revue Internationale de Philosophic, 1973, N 106, Fasc. 4, p. 501-526).

62 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 62.

63 Вестник Социалистической Академии, 1923, № 6, с. 180; здесь же имеются соответствующие ссылки на Блоха. См. также: Arno Munster (Hg.), Tagtraume vom aufrechten Gang. Sechs Interviews mil Ernst Bloch. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1978, S. 108.

64 См. его монографию: Кольо Коев, Метаморфозите на чужденеца. София, 1992, с. 60 и след.

65 Здесь Вебер несколько отходит от своего обычного постулата об индивидуальном характере социального действия. Эту трансформацию веберовских представлений о социологии под усиливающимся воздействием марксизма отметил его биограф В. Моммзен: “Параллели с марксистской методологией относительно принципиального подтверждения реконструкции прошлого по системным теоретическим моделям исторического процесса более заметны в поздних сочинениях Макса Вебера. В его методологических статьях субъективистский подход к социальной действительности на базе определенных ценностных точек зрения явно уступает место стремлению выработать понятийный инструментарий, который способен охватить социальную реальность, при этом не выступая заранее с определенной мировоззренческой позиции” (Вольфганг Моммзен, “Макс Вебер и историческая наука”, Новая и новейшая история, 1990, № 4, с. 61).

66 Max Weber, Economy and Society. Berkley: University of California Press, 1978, vol. 2, p. 930. Ср.: Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S.75.

67 Arpad Kadarkay, “The Demonic Self: Max Weber and Georg Lukacs”, Hungarian Studies, 1994, vol. 9, N 1/2, p. 95; John Seery, “Marxism as Artwork: Weber and Lukacs in Heidelberg, 1912-1914”, Berkley Journal of Sociology, 1982, vol. 27, p. 151. Предположения А. Кадаркая о знакомстве Вебера с двумя марксистскими эссе Лукача — “Что такое ортодоксальный марксизм?” и “Смена функций исторического материализма” — нуждаются в дополнительных доказательствах: до появления в “Истории и классовом сознании” в 1923 г. (Вебер умер 14 июня 1920 г.) они не переводились с венгерского, тогда как “Классовое сознание” было опубликовано в “Kommunismus” в апреле 1920 г.

68 Georg Lukacs, Record of a Life. An Autobiographical Sketch: Ed. by Istvan Eorsi. London: Verso, 1983, p. 176.

69 Александр Патрушев, Расколдованный мир Макса Вебера. Москва: Изд-во МГУ, 1992, с. 205.

70 Max Weber, Gesamtausgabe. Bd 16. Zur Neuordnung Deutschlands. Schriften und Reden 1918-1920. Tubingen: J.C.B. Mohr (Paul Siebeck), 1988, S. 489.

71 Ibid., S. 145 (из работы “Будущая форма государства в Германии”).

72 Ceorg Lukacs, Selected Correspondence. 1902-192O. Ed. by j. Markus, Z. Tar. Budapest: Corvina, 1986, p. 281-282.

73 Макс Вебер, Избранные произведения, Москва: Прогресс, 1990, с. 705.

74 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 262. Ср. у Вебера определение государства как сообщества, обладающего монополией на легитимное физическое насилие (Макс Вебер, Избранные произведения, с. 645).

75 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 262.

76 “Там, где наличествует тотальная, коммунистическая безбоязненность в отношении государства и права, право и его измеримые последствия обладают не большей (если не меньшей) значимостью, чем любой другой внешний факт жизни, который необходимо учитывать, принимая решение об определенном порядке действия. Опасность нарушения закона не следует оценивать иначе, чем риск потерять расписание поездов во время важной поездки” (Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein , S. 268).

77 Jozsef Revai, “Die Ereignisse in Deutschland”, Kommunismus, 1921, H. 13/14, S. 404.

78 Georg Lukacs, Geschichte and KlassenbewuBtsein, S. 246. Ср.: Карл Маркс, Фридрих Энгельс. Сочинения. 2-е изд., т. 4, с. 184 (курсив Лукача).

79 “Если, таким образом, захват политической власти рабочим классом с точки зрения общественных предпосылок ни в коем случае не может произойти "слишком рано", то, с другой стороны, с точки зрения политического эффекта — удержания власти, он необходимо должен совершиться "слишком рано". Преждевременная революция, не дающая спать Бернштейну, висит над нами, как дамоклов меч, и помешать ей не могут ни просьбы, ни мольбы, ни страх, ни предостережения” (Роза Люксембург, О марксизме и русской революции. Москва: Политиздат, 1991, с. 67-68). См. также соответствующую ссылку у Лукача: Georg Lukacs, Geschichte and Klassenbewußtsein, S. 271.

80 См. обширное введение к этой работе Люксембург, написанное Леви в ноябре 1921 г. (Paul Levi, Zwischen Spartacus und Sozialdemokratie. Schriften, Reden und Briefe. Wien: Europaische Verlagsanstalt, 1969, S. 96—135). Леви организовал к тому времени “Коммунистическое рабочее сообщество” (KAG), которое войдет затем в СДПГ.

81 Antonia Grunenberg, Burger und Revolutionar. Georg Lukacs. 1918-1928, Koln, 1976, S. 171, Anm. 295.

82 Ibid., S. 143-144.

83 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 39.

84 Ibid., S. 55. Ср. с утверждением Реваи об отсутствии критериев зрелости субъективного фактора и этической ролью самопожертвования у Лукача в обосновании коммунизма в 1919 г.

85 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 39. Такое понимание непрямой связи марксизма с классовыми интересами пролетариата отвечает как прежним скептическим взглядам самого Лукача на способность пролетариата представлять альтернативу буржуазной цивилизации, так и истории самого марксизма: например, теоретического разрыва между теорией эксплуатации и стоимости в “Капитале” и концепциями левых рикардианцев, т. н. пролетарских политэкономов (см.: Серафима Лощакова, “К предыстории формирования марксизма”, Вопросы философии, 1987, № 3, с. 75-76). Этот эпистемологический разрыв проанализирован также в работах Л. Альтюссера (и его последователей) по методологии “Капитала” середины 1960-х гг.

86 Рукопись была написана Р. Люксембург осенью 1918 г. в тюрьме Бреслау по просьбе самого Пауля Леви.

87 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 286.

88 Ibid., S. 290.

89 Henrietta Roland-Hoist, “Die Aufgabe der Kommunistischen Partei in der proletarischen Revolution”, Kommunismus, 1921, Jg. 2, H. 15, S. 208-209. Замечательным поводом для нападок из ортодоксального лагеря было далеко не случайное сходство подобных положений с критикой Каут-ским “азиатского” большевизма и свойственной большинству западноевропейских социал-демократов тенденцией ограничивать ленинскую стратегию исключительно пределами и условиями России. О реакции социал-демократии на публикации очерка Люксембург о русской революции см.: Bruno Naarden, Socialist Europe and Revolutionary Russia: Perception and Prejudice. 1848-1923. Cambridge: Cambridge University Press, 1992, p. 316; Jurgen Zarusky, Die Deutschen Sozialdemokraten und sowjetische Model. Ideologische Auseinandersetzung und aussenpolitische Konzeptionen 1917-1933. Munchen: R. Oldenbourg, 1992, S. 146

90 Henriette Roland-Hoist, “Die Aufgabe der Kommunistischen Partei in der proletarischen Revolution”, S. 208.

91 Роза Люксембург, О марксизме и русской революции, с. 332.

92 John P. Nettl, Rosa Luxemburg. London: Oxford University Press, 1966, vol. 2, p. 795.

93 Игорь Клямкин, Революционный марксизм против методологии ревизионизма и центризма. Проблема творческого марксизма в конце XIX—нач. XX вв. Воронеж Из-во Воронежского ун-т 1988, с. 123.

94 Для Клары Цеткин публикация брошюры “Роза Люксембург и русская революция” (1922) также была знаком окончательного расхождения с Паулем Леви и присоединения к позиции руководства КПГ , хотя и на “правом” фланге.

95 На III Конгрессе Коминтерна Роланд- Хольст выступил от меньшинства голландской делегации в защиту представителей КРПГ (Третий Всемирный Конгресс Коммунистического Интернационала Стеногр. отчет. Петроград, 1922, с. 163-164). После двухмесячного испытательного срока, поставленного III Конгрессом для присоединения КРПГ к ОКПГ под угрозой исключения из числа сочувствующих партий, на съезде в сентябре 1921 г. Коммунистическая рабочая партия Германии вышла из Коминтерна, “Борьба Коминтерна против "левого" радикализма. К истории отношений между Коминтерном и КРПГ”, в кн.: Третий Конгресс Коминтерна. Развитие Конгрессом политической линии рабочего движения. Коммунисты и массы. Москва: Политиздат, 1972, с. 341; В. Reichenbach, “Die Geschichte der Kommunistischen Arbeiterpartei Deutschlands”, Archiv fur die Geschichle des Soyalismus und der Arbeiterbewegung, 1928, Jg. 13, S. 139).

96 Antonia Grunenberg, Burger und Revolutionar. Georg Lukacs. 1918—1928, S. 144, 182. Теория кризисов Люксембург разделялась далеко не всеми ее соратниками по левому крылу СДПГ начала 1910-х гг. и открыто оспаривалась Паннекуком (см.: Dieter Groh, Negative Integration und revolutionary Attentismus. Die deutsche Sozialdemokratie am Vorabend des ersten Weltkrieges. Frankfurt am Main: Propylaen, 1973, S. 296-302).

97 На историческую обусловленность концепции стихийности у Люксембург (реформистские установки руководства СДПГ и профсоюзов, мощный “протестный потенциал” именно неорганизованных слоев рабочего класса) указывает Г.А. Алексеев (ГА. Алексеев, “Русский 1905 год и революционная концепция Р. Люксембург”, в кн.: Михаил Гефтер (ред.), Историческая наука и некоторые проблемы современности. Статьи и обсуждения. Москва: Наука, 1969, с. 116—117).

98 Georg Lukacs, “Vorwort [1967]”, in Georg Lukacs, Werke. Bd 2. Fruhschriften. Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 18.

99 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 331; Игорь Ундасынов (ред.), Коммунисты Западной Европы в борьбе за единый фронт пролетариата. 1920-1923. Москва, 1977, с. 76-79.

100 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 331.

101 Для Лукача важны правильная теория и “адекватное сознание”, а не соотношение зрелости российского и европейского пролетариата, как у Люксембург и ее последователей. Ср.: “Большевистский террор -выражение слабости европейского пролетариата. Естественно, аграрные обстоятельства создали самые болезненные, опаснейшие проблемы русской революции. Но столь же верно было бы сказать — даже самая великая революция может достичь только того, что созрело [в развитии] социальных обстоятельств. Эта рана может быть исцелена только европейской революцией. И в этом — выход!” (письмо Р. Люксембург А. Барскому; конец ноября 1918 г., — см.: John P. Nettl, Rosa Luxemburg, p. 716-717).

102 Jozsef Revai, “Das Problem der Taktik”, Kommunismus, 1920, H. 47, S. 1731. На эту статью Реваи ссылался (правда, с оговорками) в “Истории и классовом сознании” сам Лукач в вопросе о соотношении теории практики и практической теории (Вестник Социалистической Академии, 1923, № 6, с. 182, примеч. I).

103 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 302.

104 Ibid., S. 53.

105 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 328. На этот аспект обращает внимание М. Вайда: “Лукач отрицал анализ конкретного социального положения пролетариата не потому, что это исследование не смогло бы удостоверить практики избранного им движения, но из-за того, что вытекающие из такого анализа задачи не давали бы простора для реализации тех моментов, которые для Лукача были неотделимы от сущности социализма” (Mihaly Vajda, The Slate and Socialism. London: Allison and Busby, 1980, p. 26).

106 Georg Lukacs, Geschichte und Klassenbewußtsein, S. 338.

107 Ibid., S. 321. Ср. позицию Вебера в работе “Политика как призвание и профессия”: “Традиционалистская повседневность наступает после эмоциональной революции, герой веры и прежде всего сама вера исчезают или становятся — что еще эффективнее — составной частью конвенциальной фазы политических обывателей и технических исполнителей... Потому что и здесь, как и во всяком аппарате вождя, одним из условий успеха является опустошение и опредмечивание, духовная пролетаризация в интересах "дисциплины"” (Макс Вебер, Избранные произведения, с. 702).

108 Maurice Merleau-Ponty, Adventures of Dialectic, p. 32.

109 Paul Connerton, “The Collective Historical Subject”, British Journal of Sociology, 1976, vol. 25, N 2, p. 175.

110 Henriette Roland-Hoist, “Die Aufgabe der Kommunistischen Partei in der proletarischen Revolution”, Kommunismus, 1921, H. 3—4, S. 82. Здесь, однако, стоит указать не столько на сходство этой картины с платоновским “Чевенгуром”, сколько на биографические обстоятельства: после ухода из Компартии Голландии Роланд-Хольст стала сторонни-цей религиозного социализма.

111 Дебаты вокруг шансов реализации “истинного классового сознания” были особенно активными в немецкой радикальной социально-научной среде 1970-х гг., тесно связанной с осмыслениями событий 1968г. (Р. Дучке, “третье поколение” Франкфуртской школы — О. Негг, Х.-Ю. Краль и т. д.) (см.: Furio Cerutti et al. (Hg.), Geschichte und Klassenbewußtsein heute. Diskussion und Dokumentation. Amsterdam, 1971; Hans-Jurgen Krahl, Konstitution und Klassenkampf. Zur historischen Dialektik von burgerlichen Emanzipation und proletarischer Revolution. Frankfurt am Main, 1971; и др.).

112 Пьер Бурдье, “Социальное пространство и генезис "классов"”, в кн.: Пьер Бурдье, Социология политики: Пер. с фр. Москва: Socio-Logos, 1993, с. 62. На эти два пути становления пролетариата как “класса для себя” в марксизме (“объективистский” и “волюнтаристский”) обратил внимание также А. Пржеворский (Adam Przeworski, “Proletariat into a Class: The Process of Class Formation from Karl Kautsky's "The Class Struggle" to Recent Controversies”, Politics and Society, 1977, N 4, p. 348-349).

113 Там же. См. также развиваемый в духе Бурдьё анализ марксистской социальной теории: Юрий Качанов, “Резервы и тупики марксистской социологии: целостность и тоталицизм”, в кн.: Социо-Логос. Москва: Прогресс, 1991, вып. I (о Лукаче — с. 136 и след.).

114Пьер Бурдье, “Политическое представление: элементы теории политического поля”, в кн.: Пьер Бурдье, Социология политики, с. 198—201: ср. использование в этой же статье построений Вебера и отчасти Михельса (с. 211-223).

115 О политическом самоопределении Бурдьё подробнее см.: Ниило Кауппи, “Социолог как моралист: "практика теории" Пьера Бурдье и французская интеллектуальная традиция”, Новое литературное обозрение, 2000, № 45 (№ 5), с. 88-103.

116 См. его часто цитируемые письма руководству ВКП(б), отправленные в октябре 1926 г., накануне ареста, и ставшие своего рода политическим завещанием: Владимир Мушинский, Антонио Грамши: учение о гегемонии. Москва: Международные отношения, 1990, с. 126—135 (особенно на с. 131). См. также: Ирина Григорьева, “Октябрь и ленинизм в идейном наследии А. Грамши”, Вестник МГУ. Сер. 8: История, 1987. 7, № I, с. 47.

117 См., однако, тексты Славоя Жижека последних лет, в которых он пытается истолковать именно этот большевистский, или ленинский, политический контекст философии Лукача как актуальный и насущ-ный для современной (пост?)постмодернистской теоретической ситуации, например: Славой Жижек, “"Что делать?" — 100 лет спустя”, Художественный журнал, 2001, № 37/38, с. 7-8.

118 См. обший обзор: Adam Przeworski, “Proletariat into a Class: The Process of Class Formation from Karl Kautsky's "The Class Struggle" to Recent Controversies”, p. 343—401; см. также: Игорь Клямкин, “Предоктябрьские уроки Ильича”, Молодой коммунист, 1987, № 5, с. 23—32.

119 “Interview with Etienne Balibar”, in Eva L. Corrector (ed.), Lukacs after Communism. Interviews with Contemporary Intellectuals. Durham; London: Duke University Press, 1997, p. 115. Здесь Балибар указывает также на удивительную стилистическую близость “Истории и классового сознания” Лукача и “За Маркса” Альтюссера — этих двух сборников статей, знаменующих противоположные полюса коммунистического марксизма, с глубоким философским анализом и характерным сочетанием эстетических интересов и конкретной связи с текущими политическими событиями (р. 116).

120 “Наша теоретическая и практическая обязанность — с каждым днем приближать эту тотализацию. Все пока еще окутано тьмой, и вместе с тем все достаточно ясно... наша историческая задача в этом многознач-ном мире — приблизить момент, когда история обретет один-единственный смысл и будет стремиться к тому, чтобы раствориться в конкретных людях, которые сообща созидают ее” (Жан-Поль Сартр, Проблемы метода. Москва: Прогресс, 1994, с. 111—112).

121 Анатолий Гайда, Владимир Китаев, “Большевизм и "левый марксизм": конфронтация или диалог?”, в кн.: Вячеслав Скоробогацкий, Анатолий Гайда (ред.). Марксизм и Россия. Москва, 1990, с. 266—267.

 

Главы из монографии “Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа(1920-30е гг)”.

Спб, Изд-во Европ.ун-та в Спб; М.Летний сад , 2004, 528с.

Стр 136-193

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница