Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 12(24), декабрь 2004г

Философия практики, революция и история

Экономика и право

В.П. Шкредов

Логическим завершением трактовки полной планомерности как всеобщей формы социалистической экономики явилось выдвижение хозяйствования в масштабе общества на первое место по сравнению с хозяйствованием на уровне предприятий. "Хозяйствование в масштабе общества - особенность социализма. Если нет хозяйствования в масштабе общества, то способ производства не может быть назван социалистическим.
Глава монографии "Экономика и право"

"Тот человек, который не имеет в своем распоряжении хороших оснований для самых дурных дел, должно быть недалеко ушел в своем образовании; все злые дела, совершенные на свете со времен Адама, оправдывались хорошими основаниями"

Гегель

Глава 6.

НЕОБХОДИМОСТЬ ПРЕОДОЛЕНИЯ СТАЛИНИСТСКОЙ ВУЛЬГАРИЗАЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

Острые практические проблемы обновления социалистической экономики, противоречия и трудности, связанные с осуществлением радикальных экономических реформ, вновь повысили интерес политико-экономов, юристов, представителей других социальных наук, да и самых широких кругов общественности к вопросам собственности. В той мере, в какой экономисты входят в рассмотрение непосредственно практических проблем развития различных форм собственности, обосновывают те или иные предложения, которые могут содействовать решению насущных и перспективных задач развития экономики, такие суждения имеют плодотворный характер. Что же касается теоретической стороны обсуждаемых вопросов, то здесь преобладают попытки вновь и вновь, в самых различных словесных оболочках, искусственно усложненных формах упорно отстаивать взгляды, согласно которым собственность является основополагающей экономической категорией, занимает центральное место в системе политической экономии социализма.

Юристы со своей стороны, если судить по взглядам их подавляющего большинства, не намерены оспаривать приоритет политической экономии в исследовании собственности, предпочитая ограничивать себя сферой правового регулирования имущественных отношений. В этой зависимости юриспруденции от "экономического" понятия собственности, видимо, пробивается разумный принцип определяющей роли экономики по отношению к праву.

Объективная почва, на которой развились и пустили глубокие корни представления о собственности как основной экономической категории, сформировалась в специфически исторических условиях строительства социализма в стране с невысоким уровнем развития производительных сил и форм капиталистического производства. Вместе с тем в своем исторически исходном пункте господствующие представления о собственности являются результатом той вульгаризации политической экономии социализма, которая связана с именем Сталина. Позднее примитивная теория собственности, основанная на внешне видимых связях и исторически преходящих явлениях общества, находящегося в состоянии становления, дополнилась основным экономическим законом социализма и законом планомерного развития народного хозяйства. Эти три кита и составили фундамент, на котором долгие и мучительные годы возвышалось сталинистское в своей основе теоретическое здание политической экономии социализма. Настало время перестроить это здание, начиная с его фундамента.

1. Доказательство вместо веры

Влияние Сталина на политическую экономию определялось чуждыми науке интересами и органически было связано с применением софистически-схоластического метода. Этому методу соответствовала риторическая и авторитарная форма выражения тех или иных теоретических положений. Сталинские высказывания воспринимались как изречения оракула и в такой бездоказательной форме сохранялись в несколько измененном виде долгие годы и после смерти Сталина. В политической экономии социализма не только трактовка вопроса о собственности, но и многие другие теоретические положения в течение длительного времени продолжали основываться на авторитетах, индивидуальных суждениях, мнении большинства, ссылках на официальные документы и т.д. Отрицательные последствия вмешательства Сталина в политическую экономию в самой общей форме заключаются в том, что на место научного доказательства ставится вера, несвобода мышления вообще.

Теперь, когда подрываются многие догмы, особенно те, которые являются прямым результатом сталинского произвола, нередко высказывается беспокойство, связанное с потерей веры в незыблемость укоренившихся представлений [1]. Между тем, как известно, наука и вера несовместимы. Подрыв веры, сомнения в укоренившихся представлениях - необходимая предпосылка развития науки. В политической экономии социализма накопилось немало теоретических положений, которые никогда не доказывались, были в сущности приняты на веру. Для того чтобы превратить ее в действительную науку, необходимо придать экономической теории доказательный характер, преодолеть отрыв от живой действительности. Решая эту задачу, политическая экономия, как и другие общественные науки, имеет в своем распоряжении и такое могучее средство, как метод исследования и доказательства, примененный в "Капитале" Маркса. Содержащиеся в нем способы доказательства можно подразделить на теоретические, эмпирические и исторические.

Метод материалистической диалектики придал теоретическому доказательству в политической экономии принципиально новую форму. До Маркса первую попытку использования диалектики в этой области сделал Прудон, но по существу он свел ее к схематическому приложению к действительности теоретических догм экономистов и логических категорий Гегеля. Для Маркса гегелевская диалектика отнюдь не была готовой схемой, которую нужно было просто наложить на изучаемый предмет. Он шел по пути доведения политической экономии до уровня диалектической науки. Диалектика была применена в экономических исследованиях в результате критического переосмысления гегелевской философии и классической политической экономии на основе анализа реальных отношений и явлений буржуазного общества. Материалом для диалектического рассмотрения предмета служила не "Логика" Гегеля, а объективная внутренняя диалектика капиталистического способа производства.

Поскольку реальный предмет исследования - буржуазное общество, по выражению Маркса, не твердый кристалл, а организм, постоянно находящийся в процессе превращения, то и его истинное теоретическое отражение может быть только диалектическим, что предполагает рассмотрение предмета (объекта) в качестве активно действующего, реального субъекта (в отличие от исследователя как мыслящего субъекта). Употребляемый Марксом термин "субъект" применительно к реальному предмету, существующему независимо от сознания людей, представляется парадоксальным. Но он точно передает то, что объективно существующий предмет по своей природе диалектичен, внутри самого себя заключает противоречия, движущую силу собственного воспроизведения и развития.

Для того чтобы в теории получила отражение внутренняя диалектика предмета, необходимо его изобразить в такой идеальной (мысленной, логической) форме, которая не лишала бы его качества самовоспроизводящегося субъекта. Это требование невозможно выполнить, если исследователь мысленно разорвет предмет на части, изолирует их друг от друга и от внутренних связей предмета как единого целого. Необходима теоретическая форма, позволяющая сохранить предмет и в его целостности, и в движении, в процессе превращений. Это достигается благодаря форме диалектической системы, которая не только охватывает предмет и характеризующие его категории как внутренне единое целое, но и отражает его как находящийся в движении, в живом функционировании, в объективном процессе становления и превращения. Поэтому все внутренне присущие изучаемому предмету экономические формы (товар, деньги, капитал и т.д.) исследуются не как готовые, заранее эмпирически данные, а как становящиеся, как результат определенных объективных постоянно воспроизводимых отношений и процессов капиталистического производства и обращения. В I томе "Капитала" в качестве диалектического процесса рассматривается производство капитала, во II - его обращение, в III - капиталистическое производство, взятое в целом. Вследствие этого и отражающие экономические процессы категории не остаются твердо фиксированными, неподвижными. Соответственно внутренней диалектике исследуемого предмета они последовательно развиваются, переходят в более конкретные, более богатые по своему содержанию научные определения понятий.

Сообразно указанным особенностям метода диалектики развертываются перед нами и теоретические доказательства. Не отдельные аргументы, определения, суждения, умозаключения, но именно форма диалектической системы доказательств - вот что характерно в целом для "Капитала" Маркса. Поскольку сразу и непосредственно невозможно научно отразить предмет в качестве конкретного целого (системы), единства многообразного, доказательство осуществляется путем последовательного прохождения через внутренне необходимые ступени, соответствующие объективным связям между экономическими отношениями и процессами в пределах единого и исторически уже созревшего капиталистического способа производства.

Внутренне необходимый характер перехода от одной ступени изложения к другой составляет непременный принцип доказательства в форме диалектической системы. Из этого принципа вытекает неправомерность обращения для обоснования последовательности рассмотрения экономических категорий и связей между ними к анализу фактов и отношений, которые находятся за строгими пределами исторически определенного предмета. Столь же несовместимо с диалектической формой доказательства субъективное упорядочение относящегося только к данному предмету теоретического материала путем его распределения на части, разделы, отделы, главы и т.д., если переход от предшествующего к последующему изложению не соответствует внутренне необходимым, присущим природе этого предмета объективным связям.

Соответственно внутренне необходимому характеру перехода от одной ступени доказательства к другой последующее генетически выводится, дедуцируется из предыдущего, исходя из противоречий, имманентных исследуемым экономическим процессам. При таком методе доказательства последующее выступает в качестве формы разрешения и развития внутренних противоречий предмета. В системе "Капитала" предыдущее составляет поэтому необходимое основание последующего, которое со своей стороны объясняет, доказывает истинность предшествующего. То, что было вначале предпосылкой, затем становится результатом, и наоборот. Благодаря такому методу развертывания диалектической системы соответствие между исходными теоретическими положениями и конкретной действительностью (между теорией и фактами) доказывается опосредованно, т.е. путем прохождения через последовательный ряд внутренне связанных промежуточных звеньев.

В процессе этого доказательства происходит возвращение к ранее найденным категориям, которые благодаря этому развиваются, приобретают новые определения, конкретизируются, одновременно получая новые подтверждения своей истинности. Система доказательства развертывается тем самым в спираль, на каждом новом витке которой приводятся более конкретные основания, Систематическое доказательство, таким образом, совершается как поступательный процесс, приобретая по мере развития все более конкретный, завершенный характер. В конечном итоге истинность положения I тома "Капитала", включая его первый отдел, доказывается тем, что изложено в III томе.

Теоретическое доказательство развертывается в "Капитале" в форме диалектической системы путем генетического выведения (дедукции) из товара как элементарной формы через последовательный ряд необходимо связанных и отражающих внутреннюю диалектику предмета звеньев конкретного многообразия экономических форм. Поскольку в результате такого способа изложения объективный предмет исследования получает свое идеальное отражение, то может показаться, что это есть априорная, чисто мысленная, логическая конструкция. В "Капитале" нет точки зрения повседневного опыта, вообще эмпирического способа доказательств, признающего в качестве оснований только непосредственные факты, внешне наблюдаемые связи и взаимозависимости. В то же время изложенные в нем результаты исследования базируются на широком и многообразном фактическом основании, характеризующем предмет научного познания. Но первоначально это основание образует лишь общую, эмпирически данную предпосылку всего исследования.

Реальный предмет непосредственно предстает перед исследователем в виде хаотического многообразия явлений как эмпирически конкретное целое. Фактически в мире явлений существует капитализм, находящийся на различных ступенях исторического развития и в особенных национальных формах. Но в качестве мысленной конкретности он утрачивает все это многообразие и приобретает всеобщую форму, выражающую внутреннюю природу капиталистического способа производства в его "идеально среднем типе" (Маркс). В конкретной действительности к такому идеальному типу ближе всего может находиться зрелый капитализм, достигший уже полного своего развития. Поскольку в современную Марксу эпоху капиталистический способ производства достиг наивысшего развития в Англии, английский капитализм составляет реальную, эмпирически данную основу того предмета, который получил отражение в "Капитале" в форме идеально среднего, мысленно конкретного.

Теоретическая система политической экономии не должна быть простым обобщением и упорядочением экономических и исторических фактов. Она, как это осуществлено в "Капитале", основывается на предпосылке, что реальные отношения изображаются лишь постольку, поскольку они, по словам Маркса, выражают собой собственный общий идеально средний тип. Но в реальном многообразии явлений отнюдь не все соответствует этому идеалу. Лишь скрытые за поверхностью повседневных явлений, соответствующие своему понятию действительные отношения могут быть фактическим подтверждением и эмпирическим критерием истинности теоретической системы в целом. Но и каждая ступень развертывания этой системы покоится на определенной эмпирической предпосылке, которая также соответствует идеально среднему типу исследуемого предмета.

Сперва указанные предпосылки принимаются как известные из опыта, но на последующих ступенях должно быть раскрыто, что принятые ранее предпосылки (собственно, без доказательства, просто как факт) являются необходимым, закономерным результатом определенных экономических процессов. Теоретическое исследование товара и денег, процесса превращения денег в капитал, производства прибавочной стоимости покоится в "Капитале" на эмпирической предпосылке существования людей, которые являются собственниками товаров и денег, включая тех, кто владеет денежными суммами, достаточными для превращения в средства производства и наемную рабочую силу. И лишь в последующем изложении выясняется, что капиталисты как собственники денег и средств производства, точнее постоянного капитала, являются результатом процессов воспроизводства и накопления капитала. Аналогично этому вначале существование рынка труда предполагается известным эмпирически как непреложный факт.

В последующем, на уровне отображения процесса накопления капитала, делается вывод, что рабочая сила как товар есть не только предпосылка, но и необходимый внутренний результат капиталистического процесса производства. В конечном итоге в качестве становящегося результата многообразных экономических процессов выступает капиталистический способ производства в целом, из предпосылки всего исследования он превращается в его результат. Тем самым доказывается, что капитал в целом воспроизводит себя сам, а принятые ранее просто в качестве известных фактов эмпирические предпосылки превращаются в действительно познанные факты, которые не просто существуют (существование может быть и случайным, и временным), а являются как порожденные постоянно возобновляемыми процессами производства и обращения капитала закономерно необходимыми.

Сами по себе собственно эмпирические данные (в форме описания и анализа определенных фактов) не составляют в "Капитале" непосредственного основания для определения экономических законов и категорий. Так, обширный фактический материал, относящийся к продолжительности рабочего дня, следует после того, как теоретически были установлены законы прибавочной стоимости и раскрыта природа рабочего дня. Аналогично этому фактические иллюстрации всеобщего закона капиталистического накопления базируются на теоретически выведенном в предшествующем изложении законе относительного перенаселения и связанном с ним ухудшении положения рабочего класса.

Подлинно научное абстрагирование, следовательно, не только не уводит от живой действительности, а, наоборот, позволяет подойти к эмпирическому материалу с точки зрения объективных закономерностей данного способа производства и рассмотреть его не как беспорядочное скопление многообразных фактов и поверхностных связей, а как проявление внутренних процессов, необходимо свойственных исследуемому

предмету.

Благодаря Марксу политическая экономия впервые нашла метод объяснения эмпирической действительности исходя из глубокой и выраженной в систематической форме теории. Тем самым были поставлены пределы как произвольным, не считающимся с фактами и их изменениями абстрагированию и формализму, так и поверхностному эмпиризму, ограничивающемуся внешней видимостью явлений и требующему подтверждения всех общих теоретических положений только непосредственно фактами.

Эмпирическую проверку теории и фактические иллюстрации теоретических положений и выводов не следует смешивать, как это нередко бывает, с так называемым историческим, с фактическими социально-экономическими процессами, происходившими в прошлом, до утверждения зрелого капиталистического способа производства. Все фактические иллюстрации, приводимые К. Марксом в ходе изложения теоретической системы в ее строгих пределах, тоже являются историческими фактами, но в том лишь смысле, что все они подтверждают специфически исторический характер экономических категорий, свойственных зрелому капиталистическому способу производства. Но в этом случае историческое оказывается тождественным эмпирическому. Историческое приобретает самостоятельное, отличное от эмпирического определение, если отнести его к прошлому, в данном случае к добуржуазной экономической истории, к историческому генезису капитала.

Применение исторических доказательств в политической экономии предполагает не только исследование автором различных этапов реальной истории, но и отражение его результатов на соответствующих ступенях изложения, как это имеет место, например, в 24-й главе I тома "Капитала" Маркса. Посредством исторических фактов в "Капитале" обосновывается лишь то, что характеризует саму историю возникновения и развития капитала и присущих ему экономических форм. При этом Маркс следует ретроспективному методу исторического исследования, руководствуясь принципом: анатомия человека - ключ к анатомии обезьяны. Этот принцип реализуется всюду, где речь идет об истории предмета, хотя и в различных формах. Например, первоначальное накопление капитала, которое следует после выяснения сущности и собственно капиталистического накопления, рассматривается в особой главе. То же относится к истории купеческого капитала, а также капитала, приносящего процент, и земельной ренты.

Исторические аналоги облегчают читателю уяснение излагаемого вопроса, но факты прошлого являются внешними по отношению к капиталистической системе и не воспроизводятся ею. Поэтому такие аналогии сами по себе не служат доказательством той последовательности изложения, которая отражает внутреннюю диалектику предмета. Для доказательства в теоретической системе не требуется и обращения к историческим предпосылкам возникновения данного способа производства, поскольку они есть продукты разложения предшествующей исторической формации и как таковые не воспроизводятся в условиях нового способа производства.

Если собственно исторические исследования находятся за строгими пределами теоретического доказательства, то им принадлежит самостоятельная и принципиальная роль в обосновании открытых К. Марксом экономических законов естественно-исторического процесса, в доказательстве диалектико-материалистической концепции исторического развития общественных формаций. Эта концепция была, как известно, выдвинута уже в ранних работах Маркса и Энгельса. Но она получила конкретное экономическое обоснование лишь в "Капитале". Соответствующие собственно исторические доказательства осуществляются, с одной стороны, путем обращения к изучению добуржуазных экономических формаций, к истории возникновения капитала и его многообразных форм, с другой стороны, путем углубленного исследования объективных исторических тенденций развития зрелого капиталистического способа производства, создающих предпосылки и переходные формы для социализма.

Именно раскрытием внутренней диалектики зрелого предмета, постоянно происходящих в нем процессов превращения экономических форм, присущих им объективных законов был обоснован революционный практический вывод об исторически преходящем характере капиталистического способа производства. В открытии этого экономического закона движения буржуазного общества, определяющего указанную историческую тенденцию, Маркс видел конечную цель своего сочинения в целом. Эта цель, являясь итогом всего исследования, вытекала из объективной диалектической природы самого предмета анализа. Было бы неверно представлять суть дела так, будто К. Маркс все свое экономическое исследование ограничил одним "аспектом", доказательством исторической неизбежности замены капитализма социализмом. Тем более ошибочны суждения тех критиков "Капитала", которые утверждали, будто Маркс, заранее поставив в качестве своей субъективной цели осуждение капитализма как эксплуататорской системы, в учении о стоимости, прибавочной стоимости, прибыли подыскивал аргументы в пользу доказательства своей теории социальной революции.

Доказать самоотрицание капитала было невозможно без рассмотрения капиталистического способа производства как живой целостной системы. На каждой ступени теоретической системы "Капитала" отражаются все те отношения, противоречия и законы, которые необходимо присущи данной стороне (сфере, ее отдельным формам, элементам и т.д.) исследуемого предмета. И субъективные мотивы автора не оказывают на это влияния. В этой независимости теоретического отражения предмета от аспекта, точки зрения автора заключается один из фундаментальных принципов доказательства в "Капитале".

Сообразно этому развертывается и доказательство исторически преходящей природы капитализма, начиная с анализа товара и кончая последним отделом III тома "Капитала". Конечная цель исследования реализуется в своей наиболее конкретной форме как общий итог, как необходимый вывод из всего предшествующего изложения. Было бы поэтому некорректно, как это нередко допускается, сводить конечную цель сочинения Маркса к открытию закона прибавочной стоимости и приравнивать его к экономическому закону движения буржуазного общества.

Примечательно и то, что в свое время выход в свет работы "К критике политической экономии", заключавшей анализ товара и денег, вызвал полное непонимание и недоумение даже у многих близких друзей Маркса. Преисполненные стремления к практическим действиям, они не могли понять, зачем она нужна. Истинное значение теории товара и денег можно было оценить лишь с точки зрения всего "Капитала" и при условии уяснения особенностей примененного в нем научного метода. В политической экономии, как отмечал Маркс, практически интересное и теоретически необходимое далеко расходятся друг с другом.

Диалектическое доказательство в виде системы не может, конечно, обходиться без законов (правил) формальной логики и таких ее элементов, как понятия, суждения, умозаключения. Не менее необходимы четко сформулированные по ее правилам определения, указывающие на специфический признак каждой категории и выражение ее строгим термином. Без такого формализма невозможно провести различие и установить связь между всеми, сведенными в единую систему экономическими категориями, немыслимо никакое вообще подлинное доказательство. Но даже при самом строгом соблюдении формальной логики с использованием оснований (аргументов), найденных путем анализа реального объекта, вытекающие из ее применения умозаключения объективно не являются мыслительной формой, посредством которой возможно такое же конкретное, истинное отражение предмета, как в рамках диалектической системы. Формальная логика всегда оставляет большие или меньшие возможности для софистики. Последнюю не следует рассматривать как нечто только предосудительное, как вполне осознанную попытку путем изощренных рассуждений выдать ложное за истинное. Иное дело, что софистическая форма привлекательна и широко доступна благодаря тому, что для ее применения достаточно проанализировать или даже просто знать по опыту (в том числе из книг, высказываний других лиц и т.д.) какое-либо явление, не охватывая предмет в целом и в его живом процессе.

Поскольку каждая конкретная вещь или процесс есть единство многообразного, то всегда можно найти (особенно это касается таких сложных и изменчивых явлений, как общественные отношения) ту или иную реальную сторону, какой-то элемент и т.п. как основание для отрицания или утверждения определенного положения. Но в связи с тем, что сам выбор такого основания (аргумента) находится в зависимости от субъективных целей ученого или его усмотрения, софистика заключает в себе возможность доказательства (утверждения) и опровержения (отрицания) любого положения.

В теоретических конструкциях собственности, так же как при рассмотрении многих других категорий политической экономии социализма, постоянно нарушаются элементарные правила формальной логики, нередко под прикрытием фраз об ее ограниченности и невозможности отразить конкретную природу предмета в форме дефиниций. Особенно распространена ошибка подмены понятий, нарушающая закон тождества. Зачастую в один и тот же термин вкладывается неодинаковое содержание или, напротив, одно и то же содержание обозначается разными терминами. Подмена одного вопроса, например о практической значимости преобразований собственности для экономического развития, другим, например - об отношении категории "собственность" к теоретической системе политической экономии, неминуемо запутывает суть дела. К отрицательным последствиям ведет пренебрежение дефинициями и точностью терминов. Что касается опровержения критикуемых взглядов, то оно в большинстве случаев направляется против выводов оппонентов, которым противопоставляются собственные утверждения. Между тем для действительного опровержения каких-либо теоретических положений требуется доказать ложность или недостаточность тех оснований (аргументов, умозаключений, фактов и т.д.), на которых они покоятся. Поэтому различные взгляды важно оценивать с точки зрения их обоснованности, доказательности, но отнюдь не с точки зрения их близости к мнению тех или иных лиц.

Всякое доказательство в формальной логике предполагает выведение заключения из одних суждений (посылок) через другие, т.е. доказательство в форме силлогизма, умозаключения. Но эта логическая форма содержит безграничные возможности для субъективизма, связанные с тем, что как большая, так и малая посылки умозаключения предоставлены выбору ученого, который стремится обосновать тот или иной вывод.

Применительно к политической экономии наиболее характерна в этом отношении ошибка, которая заключается в том, что рассуждения строятся на исходных положениях, принимаемых в сущности на веру, без доказательства, как аксиомы. Основанием теоретических суждений и выводов в этом случае служит убежденность автора, его непоколебимая уверенность в истинности собственных представлений или позаимствованных у каких-либо авторитетов в качестве не подвергаемых сомнению предпосылок. Такого рода форма доказательства, которая к тому же нередко связана с нарушением правил элементарной логики, прокладывает в политической экономии путь к схоластике, софистике и риторике.

Большие или меньшие элементы схоластики всегда свойственны теории, если она не является результатом свободного мышления, а покоится на заранее принятых за истинные предпосылках (заимствованных у авторитетов или самостоятельно созданных), исходя из которых строятся все дальнейшие рассуждения без учета реальной экономической действительности. При такого рода методе в сущности абстрагируются от объективного предмета. Теория тогда превращается в самоцель, в сферу индивидуальных мнений, бесконечных и безрезультатных споров. Но в чистом виде схоластическое теоретизирование встречается в последние годы не так уж часто, хотя в прошлом, при господстве сталинизма в политической экономии, оно было именно таковым. Схоластика, как правило, соединяется с софистическим подходом к анализу действительности, при котором те или иные односторонние, абстрактные определения используются в процессе рассуждений в качестве доводов за или против каких-либо положений и выводов исходя из субъективных целей соответствующих лиц.

По самому своему характеру софистика сочетается с риторикой, она направлена не столько на доказательство истины, соответствия теории предмету, сколько на убеждение других. Основателем риторической, схоластически-софистической политической экономии социализма с полным правом следует признать Сталина. Сила его воздействия была связана и-с тем, что он предпочитал теоретизирование, которое служило как обоснованию и оправданию совершаемых им произвольных действий, так и, напротив, провозглашению "истин", прямо противоположных реальной действительности. Такую роль могла выполнять теория, построенная прежде всего на доводах, обращенных к чувствам людей, к толпе (для Сталина это были в первую очередь чувства малограмотных и неискушенных в политике миллионов людей, жаждавших новой, лучшей жизни без богачей), а также доказываемая ссылками на авторитет В.И. Ленина или на отдельные факты и односторонние, изолированно взятые явления реальной жизни. Левизне и произволу на практике соответствовал примитивизм в теории, так подкупавший многих своей "понятностью". Сталинская методология, получившая общее выражение в его лекциях "О диалектическом и историческом материализме", превратила диалектику в убогую схему, пригодную для объяснения любых явлений общественной жизни с точки зрения субъективных целей и интересов того или иного индивидуума.

В предвоенные годы Сталин часто прибегал к ссылкам на высказывания В.И. Ленина. Позднее он уже не нуждался в этом, полагаясь исключительно на собственный авторитет и свои софистические рассуждения и изречения. Превратившись в оракула, он мог уже просто изрекать абсолютные истины, не утруждая себя доказательствами. Вершиной софистически-схоластической политической экономии можно считать сталинские "Экономические проблемы социализма в СССР". Высказанные Сталиным замечания по материалам экономической дискуссии, связанной с оценкой макета учебника политической экономии, до последнего времени в существенной своей части составляли фундаментальные положения теории социалистической экономики. Этому во многом благоприятствовали годы застойных явлений в экономике и политике нашего общества. В настоящее время создаются условия для преодоления сталинистской вульгаризации политической экономии вместе с характерным для нее софистически-схоластическим методом.

Форма диалектической системы доказательств, непревзойденный образец которой имеется в "Капитале", ставит надежный заслон любой софистике, поскольку в ней, как в диалектически расчлененном целом, все сведено в конкретное единство, а каждое отдельное определение категорий четко отличается от других и вместе с тем прямо или опосредованно связано со всеми остальными. Поэтому только в рамках единой теоретической системы каждая категория и обозначающий ее термин имеют точно сформулированный истинный смысл и лишены условного, субъективного характера. Следовательно, используемые в "Капитале" термины также необходимо рассматривать как единую терминологическую систему. Поэтому при интерпретации содержания экономической теории Маркса не должна допускаться, как это нередко свойственно многим современным политико-экономам, замена одного термина, например "капитал", другим, например "частная собственность".

В дополнение к сделанным в предшествующем изложении теоретическим, эмпирическим и историческим доказательствам ложности теории собственности как фундаментальной категории политической экономии следует особо обратить внимание еще на один существенный момент.

Построение теоретической системы исходя из собственности исключает рассмотрение производства и воспроизводства в качестве диалектических процессов, в результате которых происходят превращение и развитие всех действительно экономических форм. Вследствие этого оказываются невозможными отражение в теоретической системе внутренней объективной диалектики социалистической экономики и выяснение тенденций ее исторического развития. Подмена процесса производства собственностью на средства производства не может не вести к дальнейшим недоразумениям принципиального характера. Распространены, например, исследования, в которых самостоятельно или на разных уровнях анализа "система экономических законов" рассматривается отдельно не только от реальных экономических процессов, но и от системы производственных отношений социализма, и наоборот. При таком методе физиология ("механизм") отрывается от анатомии ("структуры") производственного организма. На каждой ступени теоретической системы сообразно внутренней объективной диалектике предмета должны одновременно отражаться и структура, и ее механизм, с тем чтобы движение мысли от предыдущего к последующему отражало действительные внутренние связи между соответствующими отношениями и процессами.

Политическая экономия социализма не привыкла вести речь об экономических процессах, различая их условия (например, три простых момента труда), содержание (создание потребительной стоимости и стоимости) и результат (товар). В этих процессах, но не вне их, складываются реальные экономические отношения между людьми, например продажа рабочей силы капиталисту, подчинение труда капиталу в процессе производства, взаимосвязи продавцов и покупателей на сырьевых рынках и т.п. Если отношения абстрагируются от экономических процессов, как это характерно для категорий "собственность", "планомерность" и т.п., то они неизбежно становятся бессодержательными, мертвыми, неспособными к движению и развитию.

Всякий процесс производства можно считать экономически действительным, если его результатом будет определенный полезный продукт, становящийся затем прямо или опосредованно предметом распределения, обмена, потребления. Рассмотрение же социалистической экономики исходя из собственности на средства производства не дает возможности познавать экономическую действительность как процесс, в котором происходят изменения и превращения экономических форм. Поэтому оно антидиалектично по своему существу.

2. Логические ошибки в элементарных определениях

В последние годы все чаще раздаются голоса, требующие прекращения споров вокруг дефиниций собственности. Это вполне резонно, поскольку надо идти вперед, к решению конкретных теоретических и практических проблем. Но без отчетливых элементарных определений собственности, других категорий невозможно понимать друг друга, излагать какую-либо теорию и вести плодотворную дискуссию. Дефиниция, определение понятия по элементарным правилам логики есть первая предпосылка доказательства.

Проблема определения собственности вообще отпадает, когда она трактуется как равнозначная совокупности производственных отношений. В таком случае эта совокупность и собственность тождественны, синонимы. И во внутренней структуре экономических отношений тогда не следует искать и характеризовать собственность как особую категорию политической экономии. Но если собственность изображается как отдельная экономическая категория, то необходима дефиниция, содержащая специфический признак, отличающий ее от всех иных категорий теоретической системы.

Первоначально в политической экономии определение собственности прямо основывалось на взглядах Сталина, который утверждал, что состояние производственных отношений "отвечает на вопрос", в чьем владении и распоряжении находятся средства производства. Политико-экономы долго были заняты объяснением того, кому принадлежат средства производства, кто их хозяин или сохозяин и т.п. Подобным образом в популярной форме выражалось традиционное представление о собственности как наиболее полной власти определенных субъектов над принадлежащими им вещами, их праве владеть, пользоваться и распоряжаться ими. С течением времени простые дефиниции собственности все более превращались в искусственно усложненные, пространные рассуждения, сопровождаемые присоединением к понятию "собственность" все новых и новых социально-экономических отношений и явлений. Категория "собственность" приобрела совершенно неопределенный характер. В таком случае дискуссия о собственности заведомо лишается здравого смысла. Уклонение от четко определенных по правилам формальной логики дефиниций собственности, какими бы благими намерениями оно ни оправдывалось (диалектикой, системным подходом, необходимостью приближения к решению практических задач), равнозначно отказу от движения вперед.

Большое распространение в экономической и юридической литературе получила характеристика собственности как присвоения, которая при, критическом рассмотрении оказывается лишь заменой одного термина другим. Присвоение приобретает реальный экономический смысл, как рассмотрено ранее, если под ним понимать экономические формы, посредством которых совершается переход в собственность тех или иных лиц материального или денежного богатства.

Поскольку присвоение осуществляется не только в результате процессов производства, распределения, обмена, но и неэкономическими способами (получение дара, наследства, не говоря уже о воровстве), то с необходимостью встает вопрос о том, чтобы найти специфический признак присвоения, характерный только для собственности как экономического отношения.

Однако политико-экономы, специально пишущие о собственности, считают экономическими всякие вообще отношения, связанные с вещами например собственность общественных организаций на непроизводственные фонды, но избегают даже упоминания о таких отношениях присвоения, как наследование, платежи по государственному страхованию имущества граждан, отношения между членами семьи в связи с использованием объектов индивидуальной собственности. Происходит это потому, что в названных сферах отчетливее выступает юридический характер отношений собственности. Иллюзию о собственности как экономической форме легче поддерживать в сфере непосредственного процесса производства.

Трактовка собственности как экономической категории связана также со смешением бездействующих и действующих средств производства, с неразличением средств производства как факторов производственного процесса и как продукта определенных отраслей (машиностроения и т.д.). Названные различия, как известно, существенны и должны получить выражение в соответствующих дефинициях. Между тем в абстракции собственности на средства производства по ее объективному содержанию (а не субъективным уверениям тех или иных авторов) непосредственно отражен лишь тот факт, что соответствующие вещи находятся в сфере предметного проявления исключительной воли тех или иных субъектов. Как таковая, собственность на средства производства неподвижна, экономически безжизненна. Эмпирически в нашей хозяйственной практике это подтверждается между прочим грудами неустановленного оборудования, массовыми простоями сельскохозяйственной техники, омертвевшими запасами всякого рода материалов, заброшенными земельными участками.

Для юриста различие между потенциальными и действительными средствами производства и в самом деле безразлично, так как и те, и другие - объекты чьей-либо собственности, которые следует защищать от противозаконных действий любых лиц. Но политико-эконом, анализируя производственный процесс, должен иметь дело с предметами и средствами труда, фактически участвующими в процессе производства конкретных продуктов. Но это невозможно до тех пор, пока средства производства не будут реально соединены с рабочей силой, фактически приводящей их в действие, но это будет уже действительный процесс производства, результатом которого является тот или иной продукт.

Между тем в категории "собственность на средства производства" продукт отсутствует, поэтому она характеризует средства производства только как бездействующие. В качестве предпосылки производственного процесса собственность на средства производства составляет лишь основу собственности на продукт (безразлично - в форме средств производства или предметов потребления). Поскольку же в теории допускается смешение собственности на средства производства с экономическими отношениями процесса непосредственного производства, то это позволяет создавать видимость, будто собственность есть основа производственных отношений (вместо того, чтобы вести речь об юридической основе собственности на продукт). Капиталист, например, является собственником производственных товаров потому, что он купил средства производства и оплатил труд наемных рабочих. Это реальное юридическое основание его действительного права собственности на продукт. Но экономическая проблема состоит не в том.

Политическая экономия должна доказать, что является экономическим источником собственности капиталиста на средства и продукты производства. Согласно теории Маркса, это труд наемных рабочих, создающих прибавочную стоимость. Поэтому буржуазная собственность определялась Марксом как частная собственность, покоящаяся на присвоении результатов чужого, наемного труда. Напротив, для ремесленников и т.п. характерна собственность, основанная на своем труде. Аналогично этому государственную и кооперативные формы социалистической собственности можно определить как покоящиеся на присвоении государством или кооперативом результатов совместного, коллективного труда.

Но в критикуемой концепции собственности все переворачивается с ног на голову. Поверхностная связь (от собственности на средства производства зависит собственность на продукт) превращается в основание скрытых, глубинных связей, заключающихся в том, что собственность на средства и продукты производства базируется всегда на исторически определенной форме процессов производства и труда и их экономических результатах.

Без прибавочного труда и продукта не могли бы производиться в течение более или менее продолжительного периода воспроизводства ни буржуазные, ни социалистические формы собственности. Соответственно этому одна из главных задач политической экономии состоит в том, чтобы освободиться от подмены суждения "собственность на средства производства есть основа собственности на продукт" определением "собственность на средства производства - основа производственных отношений". Эта логическая ошибка, равно как и смешение собственности на средства производства с процессом непосредственного производства, наиболее полно обнаруживается при определении отношений собственности как способа соединения непосредственных производителей со средствами производства.

Отправляясь от собственности на средства производства, невозможно непосредственно перейти к объяснению реальных экономических процессов. Предварительно необходимо превратить средства производства в действующие, что в свою очередь предполагает рабочую силу как человеческий фактор производственного процесса и организацию управления. С необходимостью возникает поэтому проблема соотнесения понятий "собственность на средства производства", "рабочая сила", "управление производством". И самым легким оказался путь прямого включения того, другого и третьего в сферу отношений социалистической собственности на средства производства.

Смешение собственности на средства производства с процессом производства выступает яснее в тех случаях, когда ему сопутствует указание на примат производства по отношению к распределению, обмену, потреблению. "В системе фаз воспроизводства, - говорится в вышедшей еще в 1968 г. книге, - решающее значение принадлежит производству, от которого зависят все другие фазы... Но поскольку отношение между людьми по производству есть та или иная форма собственности, то последняя и является главным, ведущим звеном в системе производственных отношений" [2]. Столь простых и прямых суждений в последующей литературе уже не обнаруживается. Развитие получили утонченные и более пространные рассуждения. Но сохраняются попытки рассмотрения собственности на средства производства как чего-то отличного от процессов распределения, обмена, потребления, как будто в этих процессах не происходит движение средств производства как объектов собственности. Достаточно заглянуть, например, на склады материально-технического снабжения, полки хозтоварных магазинов или грузовые железнодорожные составы, чтобы увидеть, сколько средств производства находится за пределами непосредственных производственных процессов. Неужели все это богатство находится вне сферы отношений собственности!

Без преодоления смешения процесса производства и формы соединения рабочей силы со средствами производства с вопросом собственности на средства производства политической экономии социализма вряд ли удастся избавиться от сковывающих ее развитие внутренних преград.

В последние годы все больше внимания уделяется формам экономической реализации собственности, а по сути дела- анализу фактического использования средств производства в реальных производственных процессах. По своему объективному содержанию такая трактовка равнозначна признанию собственности (в отличие от процесса производства) реальным юридическим отношением, действительным (а не записанным лишь в законах государства) правом определенного субъекта. Право экономически реализуется! Это логично и соответствует реальным отношениям. Но "экономическая" реализация собственности как "экономического" отношения в лучшем случае есть тавтология, само себя уничтожающее логическое противоречие. Можно, конечно, утверждать, что, например, прибыль есть форма экономической реализации собственности капиталиста. Но это ничего не дает политической экономии, если ей уже известны процессы, в результате которых происходит самовозрастание капитала. Иное дело земельная собственность. Она как таковая не может принести никакого дохода ее субъекту. Если же собственник земли сдает ее в аренду, он экономически реализует право (именно право!) собственности в форме земельной ренты. Выражение "экономическая реализация" здесь имеет свой смысл, оно подчеркивает, что основанием присвоения ренты является собственность на землю. Но распространять его на прибыль и т.д. лишено смысла, ибо она при капитализме есть результат процесса производства и реализации прибавочной стоимости, а не просто собственности на средства производства.

Несообразность применения к экономическим отношениям и процессам выражения "экономическая реализация", видимо, и привела в последнее время политико-экономов к тому, что они все чаще ведут речь просто о реализации собственности. Сюда причисляются самые различные отношения, необходимые для того, чтобы бездействующие средства производства превратились в факторы производственного процесса, а его продукт совершал бы движение к потребителям.

По своему объективному содержанию это не что иное, как совокупность действий, которые должен совершать собственник для осуществления процессов производства и воспроизводства. Реализация собственности, если ей придать конкретность, сводится, таким образом, либо к управлению и организации производства, либо к объективным процессам производства и воспроизводства, либо заключает в себе и то, и другое. Она ничего, помимо этого, не выражает и потому ни в какой мере не выявляет специфику собственности как "экономической" категории.

Следует, пожалуй, полностью привести одно из новейших и оригинальных определений. Хотите знать, что такое собственность, - пожалуйста: "Собственность есть конкретно историческая мера адекватности экономики как средства общественного прогресса целям этого прогресса. (Авторы выделяют это курсивом!). Момент целенаправленности, целеподчиненности экономики- вот что главное в категории собственности". А вот определение присвоения и его связи с собственностью: "Присваивать ... совсем не обязательно и не в первую очередь означает "завладеть, отделить от общего как свое". Более универсальное значение категории присвоения состоит в другом: воспринять существующие в обществе условия хозяйствования как реально доступные для использования в своих собственных целях, в своих хозяйственных действиях. А это значит воспринять себя и свое хозяйствование как причастные обществу. Собственность есть присвоение условий хозяйствования, а присвоение- это мера причастности субъекта хозяйствования обществу, мера действительности общественности (обобществленности) хозяйственной деятельности" [3]. Таковы специфические признаки собственности и присвоения! Таков неизбежный логический итог теории собственности как ведущего звена экономической системы!

Элементарные, формальные определения собственности не следует изобретать. Они давным-давно известны, были эмпирически выработаны и теоретически обобщены в процессе исторического развития человечества и общественной мысли. Дело лишь за тем, чтобы применять их к конкретно-историческим формам собственности современного мира. Между тем в политической экономии социализма сложилось такое положение, будто старый-престарый вопрос о самом понятии собственности поставлен заново.

В результате субъективизма, множества индивидуальных мнений, пространственных рассуждений и дискуссий элементарное понятие собственности утратило всякую определенность. Из простого и доступного непосредственному наблюдению социального отношения собственность внутри политической экономии приобрела отчужденную форму, превратилась в идею, которая порабощает самих ее создателей. Иначе невозможно уразуметь, почему многие политико-экономы считают собственность самой глубокой сущностью, ядром и т.п. системы общественного производства. Подобно, например, прибыли, собственность есть категория обыденного сознания, известная не только бизнесмену, юристу практику, ученому-экономисту, законодателю, но и каждому человеку, обладающему известным жизненным опытом. Это поверхностные отношения без которых в большей или меньшей мере не обходится практическая деятельность людей в различных сферах общественной жизни, начиная от экономики и семейных отношений и кончая внутренней и внешней политикой государства. Собственность объективно несводима к категории политической экономии. Она существует не просто в экономике и не в какой-то неопределенной глубине, а на поверхности явлений. И если вести речь о проникновении в глубь явлений, то скрытую основу всех форм собственности следует искать в действительных экономических процессах общественного производства и воспроизводства, охватывающих как непосредственные производственные отношения, так и отношения по распределению и обмену продуктов.

Укоренившаяся в политической экономии социализма трактовка собственности исключает анализ экономики в единстве с достигнутой степенью развития производительных сил. Собственность, например, государства остается основой производственных отношений независимо от характера средств производства - применяются ручные орудия труда или система станков-автоматов и т.д. Теория собственности тем самым благоприятствовала поддержанию идеи о постоянном соответствии социалистических производственных отношений характеру производительных сил и позволяла утверждать, что первые опережают последние. Практическая задача поэтому состояла прежде всего в том, чтобы "подтягивать" отставшие производительные силы к опережающим их производственным отношениям. Политическая экономия, идя по такому пути, все более отходила от исследования производственных отношений как независящей от воли людей и политики государства формы функционирования и развития производительных сил, не содействовала предвидению объективных тенденций прогресса производственных отношений и разработке на этой основе стратегии экономической политики государства.

В политической экономии социализма на основе собственности как главной экономической категории усилилась-тенденция к объяснению экономических процессов исходя из деятельности государства и изменений в законодательстве. В сферу ее интересов все больше начал входить анализ волевых, государственно-правовых отношений, связанных прямо или косвенно с производством, распределением, обменом и потреблением. Правовая по своей сути концепция объяснения экономических явлений получала все большее распространение, хотя это не обнаруживалось в явной форме, поскольку в подобных случаях экономисты обходились обычно, за редким исключением, без юридической терминологии. Указывая на необходимость разграничения экономического и юридического понятий собственности, многие ученые ограничивали последнее нормами права, регулирующими отношения собственности. Это позволяло назвать экономическими всякие фактически существующие и связанные с вещами правовые отношения, т.е. сам факт существования той или иной формы собственности. Напротив, среди значительной части юристов, пишущих о собственности, неоправданно большое внимание уделялось экономической стороне проблемы, что ограничивало анализ специфики социалистической собственности как правового отношения.

В смешении реальных правоотношений собственности с реальными экономическими отношениями процессов производства, распределения, обмена заключается одна из главных логических ошибок, игнорирование которых позволяет изображать собственность в качестве экономической категории.

3. Система категорий политической экономии и система теории собственности

Всякая отдельно взятая дефиниция не в состоянии передать содержание исследуемого предмета во всей его конкретности. Поэтому оно всегда имеет ограниченное познавательное значение, отражает только частичку истины. Лишь в целостной теоретической системе могут быть конкретно раскрыты различия и связи между всем комплексом категорий данной науки. Что касается политико-экономических работ, специально посвященных социалистической собственности как производственному отношению, то для них не является характерным рассмотрение собственности в форме системы категории [4].

Фетишистская сила теории собственности как основной категории политической экономии заключается в ее бессистемности. Обособленное от целостной системы теории Социалистической экономики рассмотрение вопросов собственности объективно исключает само определение понятия собственности и ее соотношения с другими действительно экономическими категориями. Это ведет к появлению все новых и новых индивидуальных мнений, к все большему превращению простого в искусственно усложненное, ясного - в неопределенное и т.д. И выйти из этого состояния немыслимо без придания самой теории собственности систематической формы, внутри которой все категории отличались бы друг от друга и в то же время были бы сведены в единое целое. Обратимся в связи с этим к опыту истории науки.

Исторически формирование теории собственности как определяющей экономической категории связано с соответствующей интерпретацией взглядов основоположников марксизма-ленинизма. Ссылки на авторитеты сами по себе не являются доказательством. Но поскольку в истории политической экономии они сыграли большую роль в утверждении рассматриваемой теории собственности, данная сторона проблемы приобрела существенное значение. Обращает на себя внимание то, что в недалеком прошлом в течение долгого времени взгляды основоположников марксистской политической экономии, прежде всего Маркса, прямо подгонялись под данное Сталиным определение собственности как основы производственных отношений. При этом не замечались принципиальное отличие в этом отношении ранних работ Маркса от "Капитала", а также исторически преемственная связь теории собственности Маркса с предшествующей историей общественной мысли, с классическими буржуазными воззрениями. Одностороннее сведение последних к вульгарным представлениям о собственности как отношении человека к вещам позволяло изображать дело так, будто Маркс первый открыл собственность как "отношение между людьми по поводу материальных благ". Но стоит обратиться, например, к работам Дж. Локка, А.Смита, Д.Рикардо, чтобы убедиться, что они рассматривали собственность как общественное отношение и связывали с ним классовые различия между людьми.

Идеологи нарождавшейся буржуазии не ограничивали понятие частной собственности просто отношением человека к вещам. Они поставили перед общественной мыслью вопрос об основаниях и источниках собственности, ее оценке с точки зрения социальной справедливости и прогресса общества. Наиболее яркое выражение классические буржуазные воззрения на собственность нашли в философии Локка и Гегеля.

В философии Дж. Локка в качестве первоначальной основы частной собственности совершенно определенно утверждается труд человека. Соответственно этому труд выступает также в качестве естественной "меры" собственности: частная земельная собственность должна быть ограничена участком, который каждое лицо в состоянии возделывать своим трудом. Что касается продуктов труда, то человек может обратить в свою собственность лишь такое их количество, которое в состоянии употребить на удовлетворение потребностей своей семьи. Таково, согласно Дж. Локку, естественное состояние, при котором "никто не имеет больше другого", т.е. существует имущественное равенство. Только с появлением денег, благодаря обмену на них недолговечных вещей произошло расширение границ частной собственности. Часть продукта, созданная трудом одного человека, стала при посредстве денег перемещаться к другому лицу в форме процента и ренты. Необходимо возникли имущественное неравенство и право собственности, основанное на присвоении результатов чужого труда. Выросшее, таким образом, из естественного состояния право собственности превратилось в право гражданского общества, которое поддерживается и защищается уже не каждым отдельным лицом, а государством (с помощью законов и судебных учреждений) и благодаря этому превращается в свободную частную собственность.

Взгляды Дж. Локка, включая его теорию собственности, составили философскую предпосылку английской классической политической экономии. А. Смит и Д. Рикардо дали прогрессивное для своего времени экономическое обоснование необходимости и неприкосновенности свободной и частной собственности, как наиболее соответствующей накоплению капитала и росту богатства народов. Более глубокое и конкретное выражение классическая буржуазная теория собственности получила в "Философии права" Гегеля, в которой впервые в истории дано изложение этой теории в форме диалектической системы. Если Дж. Локк видел в частной собственности естественное условие физического существования человека, то Гегель обосновывал "разумность" собственности необходимостью реализации свободы лица. Основу частной собственности Гегель находит во "второй" природе человека, в его духовной и общественной сущности, его свободной воле, которая предметно проявляет себя по отношению к какой-нибудь внешней вещи.

Первое, непосредственное определение частной собственности составляет, по Гегелю, владение, нахождение вещи во власти свободного лица, ее присвоение, превращение в свою, в сферу предметного проявления его исключительной воли. Но не всякое присвоение вещи является собственностью. Отношение человека к вещи как собственности, как к своей предполагает признание со стороны иных лиц, т.е. опосредуется отношением людей друг к другу. Второй момент, характеризующий частную собственность, заключается в переходе от владения к пользованию, реализации потребностей собственника (владельца) посредством изменения формы вещи или ее уничтожения. И наконец, третий, простейший момент собственности - отчуждение (то, что ныне принято называть распоряжением) , волеизъявление, в результате которого вещь перестает быть владением (собственностью) данного лица, переходит к другому лицу или становится бесхозной (человек просто отказывается от нее, перестает считать своей). Владение, пользование (потребление), отчуждение (распоряжение) вещами по свободному волеизъявлению лица в своем единстве и взаимопереходе характеризуют частную собственность совершенно абстрактно, в ее непосредственности. Следующий шаг в определении собственности в теоретической системе "Философии права" заключается в понятии договора, в котором каждый при посредстве общей воли, перестает быть собственником одной вещи и становится им по отношению к другой вещи.

Поскольку исходный момент гегелевской теории собственности образует превращение вещи в сферу предметного проявления воли свободного лица, то нередко Гегелю несправедливо приписывают изображение собственности просто в качестве отношения человека к вещи. Но при этом упускается из виду не только то, что с самого начала Гегель обращает внимание на характеристику собственности как отношения воли одного лица к воле других. Самое же главное заключается в дальнейшем развитии, конкретизации понятия собственности в последующем изложении. Приведенные выше определения относятся лишь к первой ступени теоретической системы, на которой рассматривается абстрактное, формальное право, содержащее в себе только возможность стать собственником. Конкретная основа частной собственности раскрывается в последующем изложении. На ступени абстрактного права не дается ответ на вопрос о способах получения и сохранения собственности. Это относится к исследованию "гражданского общества", которое, по определению Mapкса, охватывает "материальные жизненные отношения", или "производственные отношения", т.е. включает то, что Гегель относил к "системе потребностей" и "характеру труда".

Здесь зависимость и взаимоотношения людей в процессе удовлетворения потребностей превращаются в полную необходимость. Все частное превращается в общественные потребности и общественные средства и способы их удовлетворения.

Гегель не входил в рассмотрение гражданского общества в качестве системы материальных, производственных отношений как независящих от сознания и воли людей: он предоставлял это "рассудочной" (нефилософской) науке - политической экономии. Его интересовала лишь сознательно-волевая сторона деятельности членов гражданского общества и их взаимоотношений. (В "Капитале" Маркса, наоборот, предметом является то, что в отношениях гражданского общества материально по своему характеру, т.е. не зависит от воли и сознания людей.) Но, как отмечал Гегель, в системе потребностей гражданского общества "субъективное себялюбие" обретает объективность в силу того, что все находятся в зависимости от всех. Поэтому и собственность каждого опосредуется участием в системе общественных потребностей, капиталом, трудом и многообразными случайными обстоятельствами.

В сфере гражданского общества субъективное получает объективное наполнение, однако еще не как свобода, а как необходимость. В системе потребностей конкретное лицо обладает свободой лишь абстрактно, как субъект права собственности. Здесь еще не достигается "царство реализованной свободы". Только государство, прежде всего благодаря закону, сводит действия человека как частного собственника, стремящегося "стать центром для себя", к жизни "всеобщей субстанции", к единству субъективного и объективного, к действительной свободе воли. Реальность права собственности связывается, таким образом, с деятельностью государства.

В "Философии права" Гегеля частная собственность представляется, следовательно, как система волевых, правовых отношений, реальную основу которых составляют система потребностей и характер труда. Что касается непосредственного определения собственности, то ее частный характер усматривался в том, что ее субъект - отдельный человек, изъявляющий единоличную волю. Поскольку эта воля должна быть исключительной, т.е. не ограниченной волей других лиц, то владеть, пользоваться и распоряжаться одной и той же вещью может только один человек в качестве свободного лица. Частная собственность должна быть поэтому свободной и полной.

Знание "Философии права" Гегеля имеет особо существенное значение для истинной интерпретации мыслей Маркса. Именно в процессе критического разбора гегелевской "Философии права" Маркс пришел к выводу, что правовые отношения "коренятся в материальных жизненных отношениях, совокупность которых Гегель, по примеру английских и французских писателей XVIII века, называет "гражданским обществом", и что анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии" [5]. "Анатомия" эта, как известно, и получила отражение в трех книгах "Капитала", обратившись к анализу теоретической системы которого мы и можем установить, чем отличается Маркс от своих предшественников в теории собственности. Маркс не отбросил, а диалектически развил гегелевские идеи о собственности. Сами определения собственности в "Капитале" настолько близки к Гегелю, что местами даже совпадают с ними терминологически.

Подобно Гегелю Маркс характеризует собственность как волевое, юридическое отношение, как монополию известных лиц на владение, пользование и распоряжение определенными вещами. Переходя от анализа товаров к рассмотрению процесса товарного обмена, Маркс впервые отметил, что товаровладельцы должны относиться друг к другу как частные собственники, как лица, которые в процессе обмена лишь при посредстве одного общего волевого акта могут присвоить себе (чужой товар, отчуждая свой собственный. Это отношение между частными собственниками, формой которой является договор, Маркс называл юридическим, или волевым, в котором отражается экономическое отношение [6]. Ничего похожего здесь на собственность как "основу" производственных отношений нет. Наоборот, основу собственности составляют "экономические отношения", которые в своей целостности и единстве с производительными силами составляют предмет исследования в "Капитале".

Столь же простой ответ дается в "Капитале" на вопрос, каким образом в собственности отношение людей друг к другу связано с их отношением к вещам. Товары как вещи сами по себе внешни по отношению к человеку и потому могут им отчуждаться. Для того чтобы это отчуждение стало взаимным, люди должны лишь молчаливо относиться друг к другу как частные собственники отчуждаемых вещей, а потому и как независимые друг от друга лица. Практически это волевое, или юридическое, отношение между товаропроизводителями, формой которого является договор, и внешне неотделимо от экономического отношения обмена товаров. Юриста должен интересовать здесь договор, само заключение которого зависит от воли соответствующих лиц, а дело экономиста - установить, что в этом отношении не зависит от воли (необходимость продать товар, величина стоимости обмениваемых товаров, необходимость превращения товаров в деньги). Но если бы политико-эконом отправлялся не от анализа товара как единства потребительной стоимости и стоимости, а от частной собственности на товар, то его следующим шагом в теоретической системе должен был бы стать анализ договора, но отнюдь не товарного обмена, как в сочинении Маркса.

Кроме приведенного выше, в "Капитале" встречаются еще два-три аналогичных определения частной собственности, выраженных лишь несколько иными словами, но тождественных по содержанию. Например, в связи с рассмотрением процесса превращения денег в капитал К. Маркс пишет, что в сфере обращения каждый покупатель и продавец "располагает лишь тем, что ему принадлежит".

Особый интерес представляет данное К.Марксом определение частной собственности применительно к такому специфическому объекту, как земля: земельная собственность предполагает монополию, исключительную власть известных лиц распоряжаться определенными участками земли, как исключительными, только им принадлежащими сферами их личной воли... Юридическая власть этих лиц, их власть пользоваться участками земли и злоупотреблять ими ничего не решает. Использование этой власти всецело зависит от экономических условий, не зависимых о воли этих лиц [7].

Вот в сущности все данные в "Капитале" определения собственности. И всюду собственность характеризуется лишь как волевое, юридическое отношение [8]. Поскольку в произведении Маркса не удается найти никакого определения "экономического" понятия собственности, то многие пытаются его найти под другими названиями, например подменяя понятие "капитал" понятием "частная собственность", совершая тем самым элементарную логическую ошибку.

Найти экономическое понятие собственности в "Капитале" невозможно по той простой причине, что его там нет. Гегель лишь в самой общей форме, выраженной не в экономических, а в философских терминах, указал, что вопрос о том, какой собственностью обладают члены гражданского общества и каким способом они присваивают, решается в системе потребностей, т.е., по Марксу, в экономических, материальных жизненных отношениях. В "Капитале", наоборот, исследуются именно экономические отношения, которые не зависят от воли собственников и других людей, а частная собственность выступает лишь как юридическое отношение. Частная собственность в отличие от производственных отношений по своему содержанию и формам проявления находится в зависимости от сознания и воли людей и потому характеризуется не как материальное, а как волевое, юридическое отношение.

В теоретической системе "Капитала" частная собственность первоначально составляет готовую, заранее известную из опыта общую эмпирическую предпосылку экономического исследования. Поскольку наперед предполагалось, что товары, деньги, средства производства как капитал и т.д. являются объектами собственности частных лиц, не было никакой необходимости ссылаться на собственность, а тем более выводить из нее стоимость, прибавочную стоимость, заработную плату, другие экономические формы.

В процессе и в результате исследования Марксом "капиталистического способа производства и соответствующих ему отношений производства и обмена" было научно доказано, что свободная и полная частная собственность является необходимой юридической формой выражения капиталистического товарного производства и обращения. Посредством же таких форм частного присвоения, как прибыль, процент, предпринимательский доход, дивиденд, земельная рента, различные формы частной собственности воспроизводятся в качестве результата накопления капитала. Проанализировав же исторические тенденция капиталистического накопления, закон тенденции нормы прибыли к понижению и другие процессы, Маркс обосновал преходящий характер капиталистической частной собственности, неизбежность ее превращения на высокой ступени развития производительных сил в свою противоположность, т.е. в общественную, коллективную собственность. И все это достигнуто исследованием не самодвижения, или самовоспроизведения, частной собственности (тогда это было бы рассмотрением собственности как самостоятельного отношения, независимого от исторически определенной формы общественного производства), а благодаря диалектическому раскрытию самоотрицания капитала.

Следовательно, согласно методу Маркса не капитал надлежит понимать на основе частной собственности, а, напротив, буржуазную частную собственность необходимо объяснять исходя из объективных законов процессов производства и обращения капитала. Такова истина науки. Она противоречит известным каждому из опыта поверхностным представлениям: капиталист богат и присваивает прибыль потому, что он собственник средств производства. Для постижения подобной истины вовсе не требуются не только "Капитал", но и вообще никакие научные исследования.

При оценке теории Маркса следует также проводить различие между вопросом о практическом значении преобразований собственности и вопросом об отношении собственности к системе категорий политической экономии. Сжатый ответ на первый вопрос можно найти в "Манифесте Коммунистической партии" как политической программе. Развернутый же ответ на вопрос о связи собственности с научной системой политической экономии содержится в "Капитале". На смешении этих двух разных вопросов в значительной мере и покоятся недоразумения, относящиеся к интерпретации взглядов Маркса на собственность.

Оценивая взгляды Маркса на собственность, необходимо иметь в виду их существенную эволюцию. Об этом свидетельствуют, в частности, две диаметрально противоположные оценки Марксом книги Прудона "Что такое собственность?" В этой книге, писал К. Маркс в 1844 г., Прудон подвергает основу политической экономии - частную собственность - критическому исследованию, и притом первому решительному и беспощадному и в то же время научному исследованию. В этом и заключается большой научный прогресс, который революционизирует политическую экономию и впервые делает возможной действительную науку политической экономии [9]. Спустя же двадцать лет, в 1865 г., Маркс оценивал идеи Прудона о собственности совсем иначе: "В строго научной истории политической экономии книга эта едва ли заслуживала бы упоминания" [10]. Можно, пожалуй, не сомневаться, что мы никогда не получим разумного ответа на поставленный вопрос от тех, кто считает, будто Маркс рассматривал частную собственность как основную экономическую категорию теоретической системы "Капитала". Дело в том, что в середине 40-х годов XIX в. Маркс действительно придерживался взглядов, подобных тем, которые распространены в современной экономической литературе, т.е. принимал собственность за основу политической экономии. Но в 1865 г., когда уже были созданы рукописи всех трех книг "Капитала", он поднялся на более высокую ступень исследования буржуазной экономики, на которой его взгляды на собственность в системе политической экономии капитализма принципиально изменились.

Сравнительный анализ философски-правовой системы Гегеля и политико-экономической системы Маркса ценен тем, что он дает возможность убедиться в ограниченности отдельного, не связанного со всей совокупностью социальных отношений рассмотрения собственности. Такое сравнение позволяет понять неразумность всяких попыток найти новые, ранее неизвестные общие юридические и экономические определения этого понятия. Величие Гегеля и Маркса заключалось и в том, что они не строили оригинальных конструкций, а критически осваивали и развивали достижения предшествующей общественной мысли. Задолго до Гегеля собственность трактовалась как волевое, правовое отношение. Его заслуга - отражение собственности как системы, для которой характерно отношение воли одних людей к воле других в связи с вещами или при посредстве вещей.

Классики буржуазной политической экономии, как известно, открыли законы, определяющие величину стоимости товаров, и пытались исходя из них объяснить другие экономические формы буржуазного общества. Но лишь благодаря Марксу была создана теоретическая система, в которой все определения предстают как внутренне связанные стоимостные категории. Товарная стоимость, но отнюдь не собственность является в "Капитале" той экономической формой, исходя из которой определяются и объясняются все остальные специфические буржуазные категории: деньги есть самостоятельная форма стоимости; капитал - самовозрастающая стоимость; заработная плата - превращенная форма стоимости товара рабочая сила и т.д.

Что касается попыток разработки политической экономии социализма на основе собственности, то им, помимо всего прочего, совершенно недостает последовательности, поскольку в определение многих категорий не входит как внутренне необходимый момент "собственность". В соответствии с этим принципом, например, в определении заработной платы самое существенное должно было бы заключаться в том, что это есть та часть дохода, которая переходит в личную собственность трудящихся. То, что все это не удается сделать, само по себе есть признак непригодности собственности для исполнения роли основополагающей категории политической экономии, для диалектического объяснения социалистического производства, которое предполагает выведение из одного принципа всей системы внутренне взаимосвязанных отношений и отражающих их экономических категорий.

При разработке теоретической системы самое главное - соединить посредством внутренне необходимых переходов все категории в единое, хотя и расчлененное, целое. Между тем в теоретических работах по политической экономии преобладает не синтез, а анализ, в результате которого целое расщепляется на изолированные, обособленные части. Дело дошло до того, что, например, "система экономических законов" рассматривается отдельно от структуры производственных отношений и процессов производства. При этом данные законы раскладываются по полочкам так, что получается нечто вроде свода гражданского, трудового и т.п. законодательства. Но, как справедливо заметил в свое время Гегель, самое существенное состоит в том, чтобы соединить разъединенное. Разъединение на части без последующего соединения в целое соответственно объективным внутренним связям исследуемого предмета лишает возможности научного объяснения экономических отношений в их конкретных формах. Поэтому объективно исключается превращение такого рода экономической теории в руководство к практическому хозяйственному действию.

4. Является ли планомерность экономическим законом?

Удобство экономической категории "собственность" заключается в том, что она позволяет довольно легко и даже убедительно с точки зрения обыденного сознания выяснить специфику самых различных явлении социалистической экономики, отличающих ее от капиталистического способа производства. Формально-логическая схема здесь очень проста. При частной капиталистической собственности, которая ставит богача и пролетария в противоположное положение, существует эксплуатация человека человеком. Социалистическая общественная собственность, наоборот, объединяет людей, делает всех их равными по отношению к средствам производства, благодаря чему нет эксплуатации человека человеком, все работают на себя и на общество. Поэтому если основным экономическим законом капитализма является подчинение производства присвоению прибыли, то действующий при социализме основной экономический закон обеспечивает неуклонный рост народного благосостояния, наиболее полное удовлетворение потребностей людей, всестороннее развитие личности.

Поскольку частная собственность обособляет капиталистов как товаропроизводителей, она исключает единый экономический центр, сознательно регулирующий все производство, ведет к господству рыночной стихии, диспропорциям, кризисам, безработице и т.д. В противоположность этому социалистическая общественная собственность объединяет всех в единую ассоциацию трудящихся, позволяет осуществлять планирование и управление из одного центра и благодаря этому обеспечивает полную, всеобщую планомерность в развитии народного хозяйства. Вот и вся политическая экономия социализма, основанная на собственности как фундаментальной экономической категории, если ее, конечно, освободить от тех вопросов, которые трактуются в сущности независимо от собственности, когда она лишь подразумевается, принимается как всем известная из опыта предпосылка, но особо не анализируется [11].

Одно из вопиющих противоречий между политической экономией и экономической действительностью социализма заключается в том, что теория утверждает планомерность в качестве объективного экономического закона, а практика свидетельствует совсем о другом - о постоянной дезорганизации общественного производства, массовых проявлениях аритмии в деятельности предприятий, о бесчисленных диспропорциях, хроническом дефиците многих средств производства и предметов потребления. Проще всего объяснить такое положение ссылками на то, что между теоретическими положениями и фактическими социально-экономическими явлениями вообще никогда не бывает полного совпадения. Никакой экономический закон не действует обособленно и в чистом виде. Реально в своих поверхностных проявлениях он модифицируется многочисленными обстоятельствами. Но при этом экономическая действительность как она есть должна все же поддаваться научному объяснению на основе соответствующего объективного закона.

"Полная планомерность" и всеобщий дефицит, закон планомерного развития и хроническая диспропорциональность - таков парадокс, который надлежит разрешить политической экономии социализма. Ссылки на ошибки в планировании, на недисциплинированность поставщиков и т.п. ничего не объясняют. В лучшем случае они указывают на следствия, а не на причины постоянной несбалансированности планов, несогласованности действий производителей и потребителей и т.д. Если закон планомерности, как принято писать, "требует" согласованного хозяйствования, постоянного поддержания пропорциональности, то как же получается, что фактически, несмотря на планирование, этого нет? Что это за объективный экономический закон, существование и действие которого зависят от деятельности плановых органов и политики государства?

Теоретически можно было бы утверждать, что действие планомерности и любого другого экономического закона социализма не осуществляется иначе, как благодаря волеизъявлению государства и хозяйственных органов. Иными словами, следовало бы признать, что закономерности экономического развития социализма определяются государством и правом. Но политическая экономия давно уже перестала придерживаться подобных суждений. Теперь господствует убеждение об объективном характере экономических законов социализма, их независимости от государственной политики, сознания и воли плановиков и хозяйственников. Перед лицом постоянно повторяющихся фактов приходится задуматься над тем, насколько верно вообще планомерность изображать в качестве экономического закона социализма.

С точки зрения истории политической экономии планомерное развитие как закон социалистической экономики выступает завершенным выражением появившейся еще задолго до возникновения реального социализма идеи, согласно которой вместо характерной для капитализма игры рыночных сил в условиях нового общества производство будет сознательно организованным. Например, Р. Гильфердинг утверждал, что в социалистическом обществе производственные отношения будут непосредственно общественными и как таковые сознательно и преднамеренно устанавливаться сообществом [12]. С исчезновением товарного производства и с сознательной организацией народного хозяйства связывалось первоначально само отрицание политической экономии социализма и правовой науки.

Позднее, когда были признаны существование политической экономии социализма и объективный характер законов, регулирующих общественное производство, в указании на сознательную организацию народного хозяйства по-прежнему усматривался отправной и определяющий момент, отличающий функционирование социалистической экономики от капиталистической. Но поскольку фактические преобразования экономики после Великой Октябрьской социалистической революции осуществлялись при активном руководстве и регулирующем воздействии нового государства, то сознательная организация экономической жизни и в теории стала все более связываться с государственной властью. С течением времени, особенно с начала 30-х годов, государство выдвинулось на роль определяющего фактора экономического развития.

Если в прошлом в качестве решающего фактора и экономического закона развития социалистической экономики прямо представлялось государственное планирование, то с середины 50-х годов место последнего заняла планомерность. Субъективно, согласно мнению многих экономистов, планомерность стала характеризоваться вслед за Сталиным как экономический закон. Но по своему реальному объективному содержанию она в сущности мало чем отличалась от планирования, поскольку самый существенный ее момент определялся как форма сознательного регулирования производства в масштабе всей экономики. Последующее усложнение трактовки планомерности, включение в нее под самыми различными терминами все новых и новых отношений не отменяли главного - характеристики закона планомерного развития в качестве всеобщей формы сознательной организации всего общественного производства, целенаправленной деятельности из единого центра. Сообразно этому многие политико-экономы встали на путь поиска в производственных отношениях элементов сознания, вместо того чтобы на деле рассматривать их как материальные, зависящие не от воли людей, а от достигнутой ступени развития производительных сил.

Логическим завершением трактовки полной планомерности как всеобщей формы социалистической экономики явилось выдвижение хозяйствования в масштабе общества на первое место по сравнению с хозяйствованием на уровне предприятий. "Хозяйствование в масштабе общества - особенность социализма. Если нет хозяйствования в масштабе общества, то способ производства не может быть назван социалистическим. Общество через государство или какой-либо его орган сознательно организует весь совокупный общественный процесс производства и приводит в движение факторы производства. В этом заключается главная специфика социализма" [13 ]. В сущности здесь воздается панегирик командным методам управления из одного центра.

Реальные процессы непосредственного производства совершаются, конечно, не в едином центре управления, а на предприятиях и в их взаимоотношениях. Эти процессы и являются определяющими, действительным базисом, на основе которого только и может осуществляться "хозяйствование в масштабе общества". В сущности последнее есть не что иное, как выраженное иными словами централизованное плановое управление всем народным хозяйством. Практически оно равнозначно народнохозяйственному планированию.

Анализ экономической действительности приводит к выводу, что планомерность не есть закон планирования. Наоборот, она может быть, как раскрыто в главе IV, результатом планирования, но не всякого, а лишь подлинно научного, при котором постоянно поддерживается пропорциональность, достигается действительный контроль над основными хозяйственными процессами. Составляя предпосылку планомерности, планирование в свою очередь становится ее результатом. Если же план не соответствует объективным условиям и возможностям, он превращается в орудие дезорганизации производства. Тогда планомерное развитие производства исключается. В таком состоянии наша экономика находится уже много десятилетий. Этим эмпирически подтверждается, что экономического закона планомерного развития не существует. Но до экономических и исторических фактов теоретикам планомерности нет никакого дела.

"Ни одно производственное отношение не может стать безусловно социалистическим, пока планомерность не стала полной" [14]. С этой точки зрения неважно, как живут и в каких условиях работают миллионы людей, на каком техническом уровне находится производство, как используются природные богатства, в какой мере положение каждого человека определяется его способностями и результатами собственного труда. Существенна "полнота" планомерности! Командуй из единого центра - и будет социализм в своей истинной природе и адекватной ему форме проявления!

В сущности принцип объяснения экономики социализма на основе планомерности - утонченный вариант собственности как исходной экономической категории. В свое время этот принцип был некоторым шагом вперед. По своему объективному содержанию собственность на средства производства вообще не включает хозяйственную деятельность людей. Планомерность же, напротив, ставит в отправной пункт плановое управление, хозяйственную деятельность, сознательно организуемую из одного центра. Она тем самым предполагает уже действующие средства производства и, следовательно, не пассивного, а экономически деятельного субъекта собственности. Но исходный пункт один и тот же - хозяйствующий субъект. Поэтому логичны поиски в производственных отношениях элементов сознания, и фактическое отрицание объективного характера экономических законов социализма при словесном его признании. Один из парадоксов истории политической экономии социализма заключается в том, что сама постановка вопроса о законе планомерного, пропорционального развития народного хозяйства была связана с попыткой обоснования объективного характера экономических законов, их независимости от воли людей. Именно в таком контексте Сталин в свое время указывал на ошибочность смешения закона планомерного развития с годовыми и Пятилетними планами и допущения возможности уничтожения существующих и создания новых экономических законов Советской властью. Поскольку до этого и в течение довольно долгого времени в качестве экономического закона социализма изображалось планирование, а еще ранее - действия государства диктатуры пролетариата, та указание на объективный характер экономических законов социализма могло бы иметь положительное значение, если бы оно сопровождалось) определением и доказательством конкретного содержания закона планомерного развития.

По мнению Сталина, закон планомерного, пропорционального развития "возник на базе обобществления средств производства, после того, как закон конкуренции и анархии производства потерял силу. Он вступил в действие потому, что социалистическое народное хозяйство можно вести лишь на основе экономического закона планомерного развития народного хозяйства" [15]. Последнее суждение не содержит никакого определения понятия. Но противопоставление планомерности "закону конкуренции и анархии производства" наводит на мысль о том, что имеется, очевидно, в виду отсутствие сознательной организации всего общественного производства из единого центра, так как для капитализма характерны самостоятельные действия обособленных друг от друга товаропроизводителей. Но при такой или какой-нибудь иной интерпретации остается совершенно неопределенным само содержание закона конкуренции и анархии производства. Если исходить из "Капитала" Маркса, то под конкуренцией понимается воздействие множества индивидуальных капиталов друг на друга прежде всего через посредство рынка и товарных цен. И этим отношениям свойственны объективные экономические процессы, которые не сводятся к какому-то одному закону, а именной отклонении цен от стоимости; передвижение капиталов в высокоприбыльные отрасли; законы, регулирующие изменение величины цены производства, и т.д. Основным законом, на котором покоится конкуренция, Маркс называл объективную связь, в результате которой образуется разница между ценой товара и издержками производства. Аналогично этому и анархию производства неправомерно сводить к какому-то отдельному экономическому закону. Во всяком случае для того, чтобы служить доказательством от противного, этот закон должен быть точно определен, а не приниматься на веру.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница