Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 3(27) , март 2005г

Фиктивный "Капитал", или как Маркс всех обманул

Евгений Майбурд.

коррективы Энгельса — такое же шельмовство, какое было, проделано Марксом с термином “полезность товара”; его можно “временно” устранить из анализа, затем вынуть из шляпы как уступку здравому смыслу, которая ничего не меняет в теории. Аналогичными оказались и результаты для науки. Теория стоимости Маркса завела в тупик доверчивых политэкономов, в подобном же тупике оказались и те, кто дал себя увлечь “материалистическим пониманием истории”

ТАКОВ УЖ БЫЛ ЭТОТ МУЖ НАУКИ.

Евгений Майбурд.

(Независимая газета 05.05.91)

И еще: “Величайший из современных мыслителей”. Так оценил его Энгельс в некрологе. Там сказано:

“Подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории... что производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правое воззрения, искусство и да религиозные представления данных людей и из которой о поэтому должны быть объяснены, — а не наоборот, как это делалось до сих пор.

Но это не все, Маркс открыл также особый, закон движения современного капиталистического способа производства... открытием прибавочной стоимости в эту область была сразу внесена ясность, в то время как все прежние исследования буржуазных экономистов были блужданием в потемках”.

Итак, два великих открытия истмат и прибавочная стоимость. И хотя Энгельс добавил, что Маркс делал открытия в каждой области, которой он занимался, именно два вышеназванных представляют “золотое содержание” его теории. Корень учения, откуда выросло и еще растет все остальное — все предрассудки науки, шаблоны нынешнего социально-экономического мышления, аберрации “прогрессивного” сознания, современный левый синдром на Западе и реакционные судороги у нас. Демократы и аппаратчики равно пользуются марксовыми категориями “капитализм”, “феодализм”, “производственные, отношения”, “общественно –экономическая формация” и др. Наличие “эксплуатации” в виде “прибавочной стоимости” — точка, где сходятся Г. Попов и И. Полозков, Н. Андреева и даже Л. Пияшева. Тут уж все единодушны: два достижения Маркса представляются, бесспорными, как “пифагоровы штаны”.

Критиковалось бессчетно одно и другое, притом без особого успеха. Как правило, критики изъяснялись на языке марксизма. Это значит, критикуя выводы и суждения, стояли, на тех же фундаментальных предпосылках. Именно язык марксистской теории должен стать главным объектом внимания. Такой подход, во-первых, освобождает от необходимости продираться сквозь дебри всевозможных толкований (в том числе и противоречивых разъяснений самих основоположников), позволяя работать на уровне основных элементов теории. Во-вторых, рассмотрение можно вести не с позиций какой-то иной (немарксистской) теории, а с позиций общепризнанных фактов, логики понятий и умозаключений. В центре внимания оказывается не то, чего Маркс “не видел”, “не мог знать”, а то, что он видел и не сказал. Это не критика — это анализ.

ОТКРЫТИЕ ПЕРВОЕ: ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ

В статье “Шотландский вклад в марксистскую социологию” (1957 г.) английский ученый Р.Мик обращает внимание на одно место в “Немецкой идеологии” Маркса-Энгельса, где сказано о “французах и англичанах”, которые, “хотя и крайне односторонне”, но “все же сделали первые попытки дать историографии материалистическую основу”. Очевидно, “англичане” — это шотландцы А. Смит, А. Фергюссон и Дж. Миллар, а “французы” — и впрямь французы — Монтескье и Сен-Симон.

Шотландский “истмат” таков. Основа социальных структур — преобладающий в обществе способ добывания жизненных средств. Эти способы суть: первобытный (собирание растительных плодов и охота), затем кочевое скотоводство; земледелие и, наконец, торгово-промышленная деятельность. Каждый такой “способ производства” (в буквальном смысле) обусловливает характерное распределение богатства и власти, что, в свою очередь, определяет основные “классы” (с присущими им стереотипами психологии), а также существенные черты права и государства.

Что касается французов, то об огромном влиянии Монтескье на социальную мысль XVIII века по обе стороны Ла-Манша напоминать излишне. Сен-Симон (“утопист”) писал о “прогрессе” как о законосообразной смене общественно-экономических эпох: рабовладельческой, феодальной и промышленной. В основе каждой из них — “эксплуатация человека человеком” (не помню, чтобы хоть раз встретил это выражение у Маркса — нынешним марксистским фундаменталистам полезно было бы знать, чьим именем заклинают они нас воздержаться от частного предпринимательства; ему же принадлежит формула “от каждого по способностям — каждому по труду”).

Этот далеко не полный перечень источников марксовых “открытий” можно слегка дополнить. Дж. Ф. Брей — один из тех, кого Маркс любовно назвал “пролетарскими противниками политэкономов”,—придумал для него ключевые термины: “производство и распределение богатства ...составляют фундамент на котором должна покоится надстройка - всех человеческих наслаждений” (1835 г.). Чем отличается истмат Маркса? 1) Первоисточник социального развития — “производительные силы”, 2) “базис” общества — отношения собственности, 3) “надстройка”—не только государство и право, но так же мораль, искусство и религия. Как раз эти, добавления и превратили правдоподобную гипотезу шотландцев в схему “марксистской социологии”, чья безосновательность и неадекватность вызывают необходимость догматической зубрежки. Первое из них, превратив технический прогресс из функции человеческого творчества в мистический самоход, начисто выкинуло из марксистской социологии “человеческий фактор”. Второе подразумевало, что отношения собственности детерминируют, распределение жизненных благ, что неверно, во всяком случае для общества с развитой кредитно-финансовой системой. Третье к серьезному обсуждению не располагает.

ОБЩЕСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ФОРМАЦИЯ

Рабовладение едва ли было институтом, определяющим характер античного общества (само понятие “раб” было скорее юридическим, чем экономическим). И если на тяжелых работах действительно применялся принудительный (“рабский” в нашем понимании) труд, то все же экономической основой общества было сельское - хозяйству, а источником богатства — крупное землевладение с различными формами крестьянской аренды и субаренды.

Еще меньше смысла имеет термин “феодализм” в марксистском понимании этого слова. Применяя его к обществу периода от падения Рима до конца средневековья, мы имеем “феодализм” без феодалов (примерно до IX—XI вв., когда феодальное право возобладало над патриархальным) или без феодальной политической структуры (на исходе -средневековья, когда сформировались централизованные государства и принцип “вассал моего вассала не мой вассал” выродился, поскольку все жители страны стали подданными короля). Средневековый вольный город во всех отношениях не вписывается в понятие феодального общества.

...А почему “капитализм”? Почему один хозяйственный уклад назван по имени явления, известного испокон веку (трудящийся раб для его хозяина, корабль для купца, волы для крестьянина — все это капитал; о капитале говорит Христос в притче о таланте, зарытом в землю...)? Потому, что марксово понимание категории капитала отличалось от общечеловеческого. У него “капитал” предполагает непременно наемный труд. Если у кузнеца служит наемный, молотобоец, то его кузня — “капитал”, если же ему помогает, скажем, сын, “капитала” нет... “Капитал — не вещь, а производственное отношение”. Так понимал это автор, назвавший свой главный труд “Капитал”. Разумеется, это неверно. Капитал — не вещь и не отношение, а способ употребления вещи. Автомобиль можно использовать для личных нужд, (предмет потребления), продать (товар) или использовать как такси (капитал). “Капитал — наемный труд...” Из этой-то категориальной неграмотности вышел термин “капитализм”.

БАЗИС И НАДСТРОЙКА

Полноценное обоснование теории исторического материализма Маркса отсутствует. В сущности, все, что сказано об этом в “Нищете”, “Манифесте” и других текстах, суть различные формулировки основного тезиса. Обоснованием исторического материализма —то есть своей версии исторического процесса — служит у Маркса сам факт наличия этого процесса. Не корректнее ли признать, что подобные вещи в принципе не могут быть доказаны? Что с самого начала речь может идти только о степени убедительности той или иной гипотезы? Что, в силу сказанного, не очень честно употреблять здесь слово “открытие”? Сам Маркс однажды назвал это лишь “общим результатом” своих исследований, к которому он “пришел”...

Оставим эпохи, античности и средневековья, когда одни и те же “производительные силы” (ручной труд) обусловили столь различные социально-экономические уклады. Перейдем сразу к эпохе капитализма. Здесь взору открывается четкая картина, вполне поддающаяся описанию в терминах Маркса. Особенно показателен пример Англии — “классической страны этого способа производства”, отчего “она служит главной иллюстрацией для моих теоретических выводов”.

Уже в XIV веке в Англии возникают (Уиклиф) элементы хозяйственной идеологии, развитой, в XVI век Лютером и Кальвином. Тенденции капиталистической организации промышленности возникают не ранее конца XV века и развиваются (очень постепенно) в XVI—XVII веках. Наконец, машинное производство появляется в "середине XVIII века, а первые фабрики Аркрайта — на рубеже 70—80 годов XVIII века. Таким образом, налицо, все марксовы категории, но в обратной хронологии их исторической реализации. Итак, первой появилась “надстройка” капитализма (протестантизм, этика служения Богу на своем месте, мирской аскетизм). Затем стал формироваться “базис”, или “производственные отношения” (капиталистическая организация кустарно-домашней промышленности). Последними, как несомненное следствие, предыдущего развития, возникли: “производительные силы” капитализма (индустриальная технология , фабричная система производства.) Что первично, что вторично?

Вопросов возникает много. Почему и отчего появился на свете капитализм и допустимо ли именовать его “общественно-экономическим строем” или правильнее рассматривать называемый этим словом комплекс явлений как экономический уклад, наиболее соответствующий демократическому развитию общества и личностной свободе (в противовес сословно-иерархической феодальной организации и личным узам сюзерена и вассала)?

На рубеже 80—90 годов прошлого века, когда интеллигенция овладевала марксизмом (или наоборот), многие мыслящие люди были шокированы вульгарностью схемы “базиса—надстройки”. Тогда Энгельс стал пояснять:

“Согласно материалистическому пониманию истории, в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной, жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не говорили. Если кто-нибудь это положение извращает в том смысле, что будто экономический момент является единственно определяющим моментов, то он тем самым превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу”.

Несомненно, Энгельс был вынужден держать оборону. Причины были нешуточные — вспомним чеканную формулу о “базисе и надстройке” из предисловия “К критике политической экономики”. А вот еще одно позднее пояснение Энгельса; “Политическое, правовое, философское, религиозное, литературное, художественное и т. д. развитие основано на экономическом развитии. Но все они также оказывают влияние друг на друга и на экономический базис. Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение , является причиной, что только оно является активным, а все остальное— лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете всегда прокладывающей себе путь”.

С одной стороны, с другой стороны... Влияют оба, но одно основано на другом... Причинной зависимости нет, но что-то есть...

Вроде бы материальное и духовное равны, но материальное “более равно”. Такая диалектика позволяет выбирать, что удобнее в каждом конкретном случае. Возразить очень трудно, ибо перед нами псевдонаучное высказывание. В “Манифесте” все гораздо проще:

“Нужно ли особое глубокомыслие, чтобы понять, что вместе с условиями жизни людей, с их общественными отношениями, с их общественным бытием изменяются и их представления, взгляды, понятия -дним словом, их сознание”.

И то правда, для усвоения такой ясной схемы особого глубокомыслия не требуется, и этого довольно для “просвещения” рабочего класса. Зато интеллектуалам такая простота, вероятно, не подходила. Им требовались разъяснения понимание которых подразумевает особое глубокомыслие. После поправок Энгельса тезис стал двусмысленным. У Маркса категории были четко разграничены, всем было понятно, что первично, что вторично. Именно эта четкость формулировок и представляет предмет для спора. Теперь он исчез. Очевидно, это и было целью Энгельса. Однако следует учесть, что его поправки, сделанные в частных письмах к Шмидту, Блоху и Боргиусу, оставались достоянием узкого круга интеллектуалов. Для прочих же продолжал жить первозданный марксизм, прямой как доска. Когда письма основоположников были приобщены к канону “священного писания”, два марксизма, прежде существовавшие отдельно, состыковались в нечто единое. По-прежнему можно пользоваться одним или другим, смотря по обстоятельствам. Все это сообщило марксизму свойство неуязвимости к любой критике.

Ну а противоречия?.. В этом и есть диалектика!

На этом спор кончается. Понимать диалектику дано не всем — по известному указанию Ленина, не в ладах с ней был даже столь, видный теоретик, как Н. Бухарин. Как же выбраться из дебрей неразрешимых, антимоний и “диалектических” ухищрений? Только поняв, что в дилемме “бытие или сознание” перед нами не что иное, как дьявольская альтернатива старинных теологов (у дьявола две руки, он протягивает, обе и говорит: “выбирай”; истинный путь — отвергнуть сам выбор).

Социально-историческая доктрина Маркса — Энгельса вытекла из одного-единственного (подразумеваемого само собою) допущения: умственная деятельность человека не принадлежит к первейшим условиям его выживания. Примем ее — “производство идей” заведомо оказывается “вторичным” от производства материальных благ (“бытие определяет сознание”). Приняв противоположное, можно прийти к иным, несообразностям (“сознание определяет бытие”). Ложна сама альтернатива.

“Мозг есть не орган мышления, а орган выживания, как клыки или когти. Он устроен таким образом, чтобы заставить нас воспринимать как истину то, что является только преимуществом”, — свидетельствует крупнейший биолог нашего времени А. Сент-Дьерди.

Мысленное моделирование окружающего мира, мозговая деятельность— столь же первично-необходимое условие жизни человека, как и материальное жизнеобеспечение. Одно от другого неотделимо, потребность человека, говорит С. Аверинцев, “в символическом моделировании своего мира не уступает по своей существенности, настоятельности, ежеминутности любой из биологических потребностей”.

Маркс и Энгельс находились на уровне своего времени в механистическом разграничении биологического и духовного. Но они ушли назад (к воззрениям некоторых христианских ересей) в абсолютном противополагании одного другому.

Позднейшие коррективы Энгельса — такое же шельмовство, какое было, проделано Марксом с термином “полезность товара”; его можно “временно” устранить из анализа, затем вынуть из шляпы как уступку здравому смыслу, которая ничего не меняет в теории. Аналогичными оказались и результаты для науки. Теория стоимости Маркса завела в тупик доверчивых политэкономов, в подобном же тупике оказались и те, кто дал себя увлечь “материалистическим пониманием истории”

ФИКТИВНЫЙ “КАПИТАЛ”

Все сказанное не есть очередное “опровержение”. Опровергать научно можно только научные построения. Истмат Маркса всегда — начиная с основоположников, был достоянием не разума, а веры или предубеждения. Никакое предубеждение еще не было опровергнуто доводами рассудка. И если марксов истмат, по изящному выражению богослова и экономиста С. Булгакова, “спрашивает о том, о чем нельзя спрашивать, с надеждой получить научный совет”, к нему нужно и относиться соответственно. Это значит, что придется отказать ему в притязаниях на открытие научной закономерности, аналитическую инструментальность и прогностическую способность (в частности, применительно к догме о “прогрессе” как закономерной череде “формаций”, где на смену - “капитализму” спешит — или, напротив, не торопится, ожидая своего часа,— фатально неизбежный “социализм”). И следует признать, что в выражении “научный коммунизм” определение выражает претензию на качество, которого нет, никогда не было и быть не может.

От Энгельса и Ленина традиция связывает британские корни марксизма лишь с классической политэкономией. По этой ли или другой причине, но “шотландский истмат” лишь в XX веке привлек к себе заслуженное внимание европейских ученых. “Особую жизненную правду” и “философскую подлинность основной темы” признает С. Булгаков за историческим материализмом. Но когда он вменяет сказанное в заслугу Марксу, мы вправе переадресовать комплимент туда, откуда “основная тема” была позаимствована и вкупе с отсебятиной Маркса превращена в то, что тот же философ назвал “философской манией величия, развившейся у политической экономии”.

ОТКРЫТИЕ ВТОРОЕ: ПРИБАВОЧНАЯ СТОИМОСТЬ

За два года до цитированного выше некролога была обнародована претензия уже покойного тогда Родбертуса на приоритет в открытии прибавочной стоимости — с жалобами на плагиат Маркса. Спустя два года после похорон последнего Энгельсу пришлось публично объясняться, и тогда он объявил, что прибавочную стоимость открыли еще Смит и Рикардо. История любопытная, но речь сейчас не о ней. Ничто не мешает нам, как было сказано, рассмотреть лишь то, что сказал на эту тему сам Маркс. Он же и дает нам ключ. Есть “Капитале” такое место:

“Прибавочную стоимость, производимую путем удлинения рабочего дня, я называю абсолютной прибавочной стоимостью. Напротив, ту прибавочную стоимость, которая возникает вследствие сокращения необходимого рабочего времени и соответствующего изменения соотношения величин обеих составных частей рабочего дня, я называю относительной прибавочной стоимостью”.

Посмотрим, откуда берутся обе — относительная (ОПС) абсолютная (АПС) — прибавочная стоимость.

ОПС, говорит Маркс, образуется тогда, когда в результате технологической инновации возрастает производительность живого труда. Чтобы воспроизвести свою зарплату (“стоимость рабочей силы”), вместо, допустим пяти часов работы стало достаточно трех . Поскольку рабочий день остается прежним (например, 10 часов), к неоплачиваемым прежде пяти часам труда добавляются еще два. Эти два часа и образуют ОПС.

Нам следует вспомнить, что прибавочная стоимость — это некая, присвоенная без эквивалента, часть стоимости продукта труда рабочего. Стоимость Маркс измеряет рабочим временем. Но реально затрачиваемые величины рабочего времени не соизмеримы из-за различий в специальностях, квалификации, технологии и пр. Чтобы обеспечить предполагаемую соизмеримость трудовых затрат и идентичность “обменного эквивалента”, Маркс ввел понятие “простого абстрактного труда”, иначе в “законе стоимости” концы с концами не сходились. Поэтому он указал:

“Сравнительно сложный труд означает только возведенный в степень или, скорее, помноженный простой труд, так что меньшее количество сложного труда равняется большему количеству простого” (выделено Марксом).

Короче, время простого труда =икс*время сложного труда. От ответа на вопрос, как определить “икс” в конкретных, обменных сделках, Маркс уклонился. Но этот факт нам уже неинтересен. Довольно общей формулы, чтобы увидеть: определяя ОПС, Маркс нарушает основное правило своей теории, выражая “стоимость” временем конкретного (сложного) труда. В данном случае это—“стоимость рабочей силы”, притом во втором случае из марксова примера (после инновации) перед нами не что иное, как “сравнительно сложный труд”.

Здесь отнюдь не педантичная придирка. Простой абстрактный труд (ПАТ) всегда остается равным себе — иначе он не может быть универсальной мерой “стоимости”. Значит, измеренная в часах ПАТ “стоимость рабочей силы” остается неизменной; при любых изменениях в характере конкретного труда.

Чтобы стало яснее, представим весь рабочий день измеренным в часах ПАТ. Тогда всякое увеличение производительности живого (“конкретного”) труда будет означать как бы удлинение рабочего дня, измеренного часами ПАТ. Действительно, если бы на деле применялся ПАТ, прирост продуктивности однодневного труда требовал бы, удлинения рабочего дня. Технологическая: инновация позволяет увеличить производительность без удлинения рабочего дня за счет того, что конкретный труд становится все более “сложным”. Но к ПАТ это не имеет отношения. Ни “стоимость” продукта, ни “стоимость рабочей силы”, если измерять их часами ПАТ, своей величины не меняют. Инновация позволяет получить добавочную продукцию за то же астрономическое время без увеличения времени ПАТ... ,

“Да это тривиально! -воскликнут мои оппоненты.—Кто же не знает, что усовершенствование в организации или механизации труда влечет экономию живого труда на единицу продукта!”

Если вы, зная это, все же допускаете происхождение прибыли из неоплаченного труда, значит, вы обладаете не знанием, а полузнанием. Иногда это хуже невежества. Если вышеприведенные рассуждения верны, тогда два дополнительных часа “прибавочного времени” и соответствующий- “прибавочный продукт” достаются предпринимателю не в качестве неоплаченного труда рабочего, а в качестве сбереженного труда рабочего. У последнего нет оснований считать себя обделенным, поскольку “субстанцией” ОПС является не затрата труда, а экономия труда.

Теперь — АПС. Из Истории известно, что рабочий день, длительностью 14—16 часов (или от зари до зари зимой) был обычным явлением в ремесленном производстве средних веков. Таким он и перешел на первую фабрику (вместе с практикой детского и женского труда).

О еще каком-нибудь удлинении рабочего дня с приходом эпохи капитала и наемного труда – как о массовом явлении –не может быть и речи. Напротив, он постепенно сокращался с развитием фабричной промышленности,

Даже в период, когда в ремесленное производство впервые проник капитал и кустарь стал делиться с предпринимателем продуктом труда, мы также не найдем, “прибавочную стоимость” по Марксу. Какими бы способами ни подчинял себе капитал кустарную промышленность, нет сомнения, что в итоге продуктивность рабочего дня повышалась, ибо капитализм победил патриархальный уклад экономически. Капитал вносил в производство организацию и специализацию — тогдашние формы инновации. Поэтому “прибавочный продукт” соответствовал ОПС, с которой мы уже в принципе разобрались.

Сказанным не отрицается возможность каких-то эксцессов эксплуатации, связанных с чрезмерными нагрузками на организм (“потогонные системы”) или с явно заниженной оплатой труда. Речь о том, что главная политэкономическая идея Маркса об имманентности эксплуатации труда капиталистическому производству — “закон прибавочной стоимости” - не находит теоретического и исторического подтверждения. Странным было бы обратное, так как постоянное снижение доли ручного труда в стоимости продукта означает, по Марксу, повышение степени его эксплуатации. Имеется, подлинное, свидетельство того, насколько, обоснована в “Капитале” теория прибавочной стоимости. Под свежим впечатлением от прочтения верстки великой книги Энгельс пишет автору 26 июня 1867 года:

“О возникновении прибавочной стоимости еще следующее: фабрикант и с ним вместе вульгарный экономист немедленно возразит тебе: если капиталист платит рабочему за его двенадцатичасовой рабочий день цену только шести часов, то отсюда не может возникнуть никакой прибавочной стоимости, ибо тогда каждый рабочий час фабричного рабочего считается равным лишь получасу работы — в соответствии с тем, как он оплачивается,— и входит в стоимость продукта лишь как стоимость, получасовой работы. Затем в виде примера последует обычная калькуляционная формула: столько-то на сырье, столько-то на амортизацию, столько-то на заработную плату...- все-таки я удивляюсь, что ты не принял это во внимание”. Разумеется, “фабрикант” — это, в первую очередь, сам пишущий, который не знает, как ответить на подобное возражение. Смысл дипломатического, указания Энгельса: не вижу доказанным утверждение того, что прибавочная стоимость происходит из неоплаченного труда.

Бывает и так: книга велика, теория непроста, при первом чтении не все поймешь... Но если доказательство все же имеется, что делает автор? Он советует: посмотри еще раз такие-то места, суть их (если не понимаешь), в том-то и том-то...

Что ответил Маркс? Во-первых, не отослал первого читателя “Капитала” к каким-то страницам книги. Во-вторых, привел два довода в пользу своей концепции. Один довод: только оплаченный труд учтен в форме зарплаты, а неоплаченный остается в виде прибыли (простое повторение тезиса, в котором усомнился Энгельс). Второй довод связан с “превращением стоимости” в “цену производства”, когда труд “представляется оплаченным”. Отсылая за ответом к материалу III тома “Капитала” (тогда еще не готового), автор фактически, признает, что в I томе обоснование теории прибавочной стоимости отсутствует. Остается добавить, что нет его и в III томе, доказательства которого все основаны на положениях I тома. Так обстоит дело с этим великим открытием. Поистине трудно опровергнуть то, что никогда не было доказано.

Запас, приносящий доход, остается капиталом, сколько ни называй его “фондами”. Поэтому слова “наемный труд, капитал – теперь это новые формы нашей жизни” (Л.Гольдин , “НГ” №49) должны звучать странно для экономического уха. Тезис о том, что с законом, о приватизации у нас “произошла де-юре смена общественного строя”, был бы привычным курьезом, если бы вопиющая неадекватность восприятия социальных реалий не становилась уже социально опасной, подобно миражу с лужайкой, заслоняющей пропасть. Легализация частной собственности необходима во многих отношениях, но ожидать от этого изменений в государственном устройстве и распределении власти — наивная иллюзия, уже стоившая демократам немалых потерь времени и пропагандной энергии. Реальная власть в современном обществе — это власть мошны — прерогатива перераспределять доходы, устанавливать налоги и платить деньги. Нынешняя “собственность КПСС” служит опорой власти не в силу мифических “производственных отношений”, а потому, что ее владелец управляет информацией. Власть у того, кто контролирует финансовые и информационные потоки. Партократия, давно усвоив, эту простую истину, вероятно немало потешается над интеллектуалами погрязшими в марксистских предрассудках.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (3)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница