Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 7(19), июль 2004г

В комиссарах дух самодержавья (генеалогия русского национал-большевизма).

Глава из книги А.Г.Дугина

А.Г.Дугин

В исследовании Агурского явно проступает идея о том, что он представляет собой не просто сложное и внутренне многоплановое, но принципиально "двойственное" явление. Хотя нигде Агурский не говорит об этом прямо, его национал-большевизм в его трактовке разделяется на две составляющие, которые соответствуют двум его идеологическим аспектам. В принципе, речь идет о двойственности идеологии Консервативной Революции как таковой, а именно ее выражением и был исторический русский национал-большевизм.

"Убийца красный святей потира!"

Николай Клюев

Самым полным и интересным (на сегодняшний день) исследованием русского национал-большевизма является книга Михаила Агурского. Агурский был диссидентом, в 70-е эмигрировал из СССР в Израиль, но вместе с тем, его отношение к советскому национал-большевизму остается в высшей степени объективным, а в некоторых случаях в оценках сквозит глубокая симпатия. На наш взгляд, труд Агурского - самое серьезное произведение, посвященное советскому периоду русской истории помогающее понять его глубинный духовный смысл.

1. Национальное признание большевизма

Агурский определяет сущность русского национал-большевизма так: "... С самого начала большевистской революции большевизм и само новое советское государство получили признание со стороны различных групп эмиграции и в самой России как отвечающие истинным русским национальным и даже религиозным интересам. Численность этих групп была относительно невелика, и не всегда эти группы были влиятельны, но их голос был слышен, и с их точкой зрения были знакомы широкие круги как вне партии, так и внутри нее. Национальное признание большевизма было весьма разнообразным.

Его считали русским национальным явлением и левые и правые, гуманитарии и инженеры, гражданские лица и военные, духовенство и сектанты, поэты, писатели, художники. Наибольшим успехом ознаменовалось т.н. сменовеховство, возникшее относительно поздно в кругах правой русской эмиграции. Именно в его рамках был впервые сформулирован и национал-большевизм, хотя к нему по праву могут быть отнесены почти все ранние формы национального признания большевизма, включая скифство.

Центральной фигурой эмигрантского национал-большевизма в начале 20-х гг. оказался Устрялов, а внутрироссийского - Лежнев.

Если бы все это осталось в рамках небольшевистских кругов, это имело бы очень ограниченный интерес. Но этого не случилось..."

2. "Смена вех"

Впервые тезисы русского национал-большевизма появились в среде крайних кадетов, в той или иной степени связанных с Николаем Устряловым. Однако самому Устрялову на возможность радикального перехода от "белого" национализма к "красному" указал другой кадет Ю.Ключников. Поняв в какой-то момент неизбежность поражения белых и исходя из своей во многом народнической философии истории, - утверждающей, что историю творит именно "народный дух", выражающийся подчас парадоксально и использующий в определенные моменты самые неожиданные идеологии и социально-политические инструменты, - эти кадеты-националисты пришли к радикальному пересмотру своих антибольшевистских позиций и выдвинули тезис о том, что самыми последовательными националистами-государственниками на данный момент в России являются большевики. Конечно, эта идея оформилась в столь радикальных терминах не сразу, но ее основные черты ясно проступают уже в первых национал-большевистских текстах, объединенных в сборнике "Смена вех", опубликованном в Праге в начале 1921 года. Авторами сборника были Ю.Ключников, Ю.Потехин, С.Чахотин, А.Бобрищев-Пушкин, бывший прокурор Святого Синода С.Лукьянов и др. Но ведущую интеллектуальную роль в этом движении, получившем устойчивое название "сменовеховство", играл именно Устрялов. "Сменовеховство" было с восторгом принято самими большевиками, особенно Лениным, Троцким и Сталиным, так как они увидели в нем возможность некоей $промежуточной# идеологии, способной привлечь на сторону новой власти "спецов" и значительные пласты гражданского населения, еще не готовые принять коммунизм в чистом виде. Именно через идеологию "сменовеховства" произошло практическое соединение большевистской власти с широкими социальными слоями. Но сила идей такова, что практически никогда не получается использовать их в чисто прагматических целях, так как идеи всегда имеют и обратное воздействие. Параллельно тому, как большевики использовали "сменовеховство" в своих целях, само "сменовеховство" активно влияло на эволюцию большевистской идеологии. Агурский показывает, что наиболее чистые марксистские ортодоксы, и особенно Зиновьев, прекрасно отдавали себе в этом отчет и с самого начала боролись против национал-большевизма не смотря на те практические выгоды, которое оно давало большевикам в самый сложный для них период.

Пареллельно "сменовеховству" развивалось иное, довольно близкое к нему течение - евразийство, или по крайней мере его левое крыло. И "сменовеховцы" и "левые евразийцы" кончили тем, что полностью встали на сторону большевиком и подавляющее большинство их вернулось в Советскую Россию и интегрировалось в социалистическое общество. Всех авторов, проделавших такую эволюцию - Ключникова, Бобрищева-Пушкина, Кирдецова, Лукьянова, Львова и т.д. Агурский причисляет к "левым национал-большевикам", которых он отличает от "правых национал-большевиков", чьим бесспорным лидером и высшим духовным авторитетом был Устрялов, остававшийся за пределом России в Харбине до середины 30-х и до конца сохранявший определенную дистанцию от советской системы несмотря на всю свою симпатию к ней. В исследовании Агурского явно проступает идея о том, что он представляет собой не просто сложное и внутренне многоплановое, но принципиально $двойственное# явление. Хотя нигде Агурский не говорит об этом прямо, его национал-большевизм в его трактовке разделяется на две составляющие, которые соответствуют двум его идеологическим аспектам. В принципе, речь идет о двойственности идеологии Консервативной Революции как таковой, а именно ее выражением и был исторический русский национал-большевизм. Показательно, что в национал-большевистском контексте, как напоминает Агурский, термин "революционный консерватизм" (впервые употребленный славянофилом Самариным и взятый на вооружение немецкими национальными идеологами) принял на вооружение именно Исай Лежнев, столп советского "левого национал-большевизма".

3. Левый национал-большевизм

У любой революции есть "консервативная" подоплека, которая выражается в противопоставлении актуальному положению вещей - Системе - архаической парадигмы, давно забытой и утраченной в обычном, нереволюционном и нерадикальном консерватизме. Внешне эта тенденция часто бывает настолько "нигилистична" и "разрушительна", что увидеть ее "консервативное", "архаическое" начало крайне трудно. Именно этот аспект и следует назвать "левым национал-большевизмом".

Агурский показывает, что такой "левый национал-большевизм" исторически восходит в русскому эсхатологическому сектантству, старообрядчеству, народному апокалиптизму. Его более современными носителями становятся вначале некоторые "славянофилы", - самые крайние представители которых (в отличие от умеренных консерваторов) ненавидели лютой ненавистью весь романовский "петербургский период", который они считали отступлением от истинно национального подлинно православного строя, - а потом и "народники" - Герцен, Огарев и т.д. вплоть до Бакунина, Ткачева и Нечаева, а также левых эсэров. В этом направлении доминирует "мистический нигилизм", идея того, что "спасения" (читай социального блага, построения справедливого общества и т.д.) в настоящих условиях нельзя достичь традиционным, конвенциональным, установленным путем, безвозвратно потерявшим свою легитимность и действенность. Остается лишь парадоксальный путь "святости через грех" или "созидания через уничтожение, ниспровержение".

Левый национал-большевизм начинается с самосожжений староверов, с радикальных течений беспоповцев, таких как "нетовцы" (или "Спасово согласие"), а также с вышедших из этой среды "духовным христиан", известных как хлысты. В этой среде было распространены представления, о том, что "антихрист" уже пришел в мир и что русская государственность и официальная церковь целиком подпали под его влияние. Против такой десакрализированной государственности и ставшей безблагодатной церкви сектанты выдвигали идею "невидимого града" и "общины избранных", которые, следуя страшными путями, стяжают себе избавление через протест, разрушение, особый путь "святотатственной (по крайней мере с обычной точки зрения) святости".

Террористов-народников и, в частности, Нечаева следует понимать исходя именно из этого "религиозного нигилизма", свойственного русской национальной стихии, как некая неформальная, параллельная идеология, редко отчетливо выраженная, но все же потенциально присутствующая в широких народных массах.

Отголоском этой же идеи, но уже в иной, сугубо интеллигентской среде, является, по Агурскому, российский мистический реннессанс, т.н. "новое религиозное сознание", связанный с Владимром Соловьевым и всем течением русского символизма, на который он в высшей степени повлиял. Соловьев подошел к той же самой мистико-нигилистической реальности с другой стороны - через западный мистицизм, гегельянство, интерес к гностическим и каббалистическим доктринам. У Соловьева также ясно различим механизм, благодаря которому гностическая идея, родственная анабаптистам, катарам, альбигойцам и т.д., воплощается с модернистической теории "прогресса". Агурский называет концепцию Соловьева "оптимистической эсхатологией", согласно которой, социальное и техническое развитие общества протекает в направлении возврата к "золотому веку". Агурский пишет: "Чтобы примирить факт неоспоримого прогресса конца XIX века, который казался убедительным аргументом в пользу оптимистической эсхатологии, с не менее неоспоримым фактом падения христианства как в народе, так и в интеллигенции, носительнице этого прогресса, Соловьев приходит к парадоксальному выводу о том, что ныне Дух Божий покоится не на верующих, а на неверющих." В принципе, практически то же утверждали наиболее радикальные старообрядцы "нетовцы", вообще отрицавшие саму возможность спасения через какие бы то ни было внешние ритуалы и считавшие, что отныне исключительная возможность этого спасения может быть дарована только по сверхразумной и непостижимой воле Христа совершенно независимо от заслуг верующего - в пределе даже независимо от наличия или отсутствия самой веры. Конечно, "новое религиозное сознание" отнюдь не сводимо к "левому национал-большевизму", но оно послужило его важной теоретической предпосылкой, развитой лишь наиболее радикальными мыслителями, либо примкнувшими к большевикам, либо вышедшими из их среды.

"Левый национал-большевизм" относится к наиболее экстремистским вариантам этой идеологии, с которыми связано теоретическое оправдание самых страшных и кровавых аспектов революции. Более всего он характерен для левых эсеров и особенно для той их части, которая вошла в историю под именем "скифство". В некотором смысле, сам термин "скифство" можно рассматривать как синоним левого национал-большевизма.

4. "Скифство"

Под названием "Скифы" в конце 1917 - начале 1918 годов вышло два сборника, в которых нашла свое первое отражение идеология "левого национал-большевизма". Смысл этой идеологии сводился к рассмотрению Октябрьской революции как мистического, мессианского, эсхатологического и глубоко национального явления. Главным идеологом "скифства" выступили левый эсэср Иванов-Разумник, член президуима ВЦИК С.Мстиславский и поэт и писатель Андрей Белый (Бугаев). Вокруг них группировались также знаменитые поэты и писатели, ставшие классиками советской литературы: Александр Блок, Сергей Есенин, Николай Клюев, Алексей Ремизов, Евгений Замятин, Ольга Форш, Алексей Чапыгин, Константин Эрберг, Евгений Лундберг и т.д.

Для скифства была характерна "апология варварства" (против цивилизации Запада), обращение к архаической стихии нации, воспевание разрушительной спонтанности, созидающей "новый мир". Некоторые авторы были отмечены христианской идеей (в ее старообрядческом - как Клюев - или просто неортодоксальном, нонконформистском виде - как Блок и Есенин). Характерно следующее высказывание Блока того периода, прямо предвосхищающее тезисы Шпенглера: "... цивилизованные люди изнемогли и потеряли культурные ценности. В такие времена бессознательными хранителями культуры оказываются более свежие варварские массы." Программой "скифства" можно признать поэму Блока "12", в которой большевизм и революция откровенно связываются с Христом.

К "левому национал-большевизму" можно отнести и некоторые чисто религиозные явления - такие как "обновленчество" и проект "Живой Церкви", которые активно продвигались сторонниками "христианского социализма" и которые видели в революции осуществление истинных христианских идеалов. Языческую версию этого же эсхатологического комплекса развивал Валерий Брюсов, связывавший Революцию не с христианским, но с магико-пантеистическим обновлением, с возвратом к теургии древних дохристианских культов.

Среди деятелей молодого советского режима особенно выделялся Исай Лежнев, который был основным идеологом национал-большевизма в России и главным проводником "сменовеховских" тенденций эмигрантских национал-большевиков. Лежнев исходил из принципов абсолютности "народного духа", который для него был высшим мерилом и главной осью истории. Если народ приходит к революции, значит это соответствует его внутренним потребностям, хотя для исполнения своей воли он может использовать любые идеологические, концептуальные и социально-политические инструменты. Для Лежнева революционное разрушение и потрясения оправдывались именно национальной необходимостью и, следовательно, несли в себе высший провиденциальный смысл, скрытый за внешним варварством. Эту же идею емко выразил другой национал-большевик, профессор Н.Гредескул, один из основателей партии кадетов, который самостоятельно пришел к "сменовеховству" независимо от Устрялова. Он писал: "Либо Советская Россия есть какой-то выродок, и тогда вина за это падает на русский народ, и нет ему в этом оправдания, ибо целый народ не должен добровольно отдаваться шайке разбойников, либо Советская Россия есть зародыш - зародыш нового человечества, попытка трудящихся осуществить свои вековечные чаяния." Лежнев нисколько не сомневался, что "Советская Россия есть зародыш нового человечества".

Другим проявлением "левого национал-большевизма" можно назвать литературу т.н."попутчиков" - Б.Пильняк, К.Федин, А.Толстой, Л.Леонов, Вс.Иванов, В.Лидин и т.д. В их творчестве легко можно найти все характерные для этого явления мотивы. Вот например выдержка из романа Бориса Пильняка. - "Сейчас же после революции Россия бытом, нравом, городами - пошла в XVII век. В России не было радости, а теперь она есть... Революции, бунту народному, не нужно было - чужое. Бунт народный - к власти пришли и свою правду творят - подлинно русские подлинно русскую." Попутчики прославляли национальную стихию бунта, видя в большевизме - "новую пугачевщину", исконно русское, во многом архаическое явление.

В некотором смысле, к "левым национал-большевикам" можно отнести и Максима Горького, который пытался создать особую народническую религию, определенные аспекты которой почти тождественны идеям радикальных немецких националистов.

Горький писал: "Народушко бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и несомненное: он отец всех богов бывших и будущих". Нечто подобное можно было встретить и у теоретиков немецкой Консервативной Революции и даже у нацистов. Горького сближает с ними и увлечение Ницше...

5. Правый национал-большевизм

Вторая принципиальная сторона национал-большевизма может названа "правой", "консервативной". "Правый национал-большевизм" исходит из такой логики. - Жизнь нации, государства, народа представляет собой некий органический процесс, всегда сохраняющий нетронутым свой центр. Во всех динамических преобразованиях - в том числе кризисах, революциях, мятежах - проступает диалектика "народного духа", которая приводит к провиденциальным целям, независимо от желаний и воли самих непосредственных участников событий. Нация остается равной самой себе - как живой организм - на разных стадиях своего существования, и даже ее болезнь подчас есть синдром обновления, путь к укреплению. Бытие народа глубже и абсолютнее его социально-политической истории.

Следовательно, все изменения в рамках нации суть явления $консервативные#, независимо от того в какие внешние формы они воплощаются. Эта концепция "правого национал-большевизма" была последовательно и полноценно сформулированна Николаем Устряловым. Для Устрялова большевизм и революция были лишь этапами истории русской нации, причем диалектически направленными на преодоление того кризисного состояния, которое только и сделало революцию возможным. Иными словами, Устрялов и другие "правые национал-большевики" видели "консервативный" элемент не в самой теории революции, не в самой сущности "нигилистического гностицизма" (как "левые"), а лишь в постоянстве национального контекста, подчиняющего себе весь социально-политический инструментарий - вплоть до революции.

Такой устряловский национал-большевизм был созвучен некоторым "белым" идеологам, левому крылу кадетов, определенной части монархистов (Шульгин - самый яркий представитель этого направления), и особенно евразийцам, которые пришли в анализе революции практически к тем же выводам, что и правые национал-большевики.

"Правый национал-большевизм" отличается от "левого" (с которым у него все же есть множество общих черт) тем, что он не считает "революцию", "варварство", "разрушение" самодостаточной ценностью. Стихия религиозного отрицания - столь существенная для "левого национал-большевизма" и для его корневого гностического импульса - чужда "правым национал-большевикам", которые видели в революции лишь временное преходящее зло, тут же преодолеваемое позитивом нового национального утверждения. Показательно, что "правые национал-большевики" чаще всего в момент самой революции и в гражданской войне занимали сторону "белых", оставивая "старый порядок", пока это еще было возможно, но как только "белое дело" окончательно проиграло, они стали приветствовать и поддерживать у новой власти все то, что также было созвучно $порядку#, хотя бы и новому. "Левые национал-большевики" со своей стороны приветствовали в большевистской власти не то, что она была "порядком", но как раз то, что она была сущностно "$новым# порядком". Для них было важна не преемственность и постоянство какой-то непреходящей, всегда равной самой себе реальности, но "рывок", "мистерия обновления", радикальное преображение мира, "трансцендирование", выход за пределы. Поэтому-то "левый национал-большевик" Есенин писал: "В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее." Сам Устрялов никогда не скрывал, что видит в "национал-большевизме средство для преодоления большевизма". Иными словами, он рассматривал революцию и большевиков с чисто прагматической точки зрения - как силу, которая единственная на данном этапе могла обеспечить России наиболее эффективную национальную централизованную власть. Устрялов полагал, что "большевизм" под воздействием русской национальной стихии и под давлением геополитического и исторического масштаба государства превратится в "фашистский цезаризм", т.е. в тоталитарный строй, ориентированный на отстаивание русских национальных интересов как в политической, так и в экономической сфере.

"Правый национал-большевизм" пренебрегал наиболее радикальными аспектами коммунистической идеологии, считал, что оптимальным для России был бы возврат к рынку и к крестьянскому строю. Но в целом, отношение к экономике было чисто прагматическим (как у нацистов): какой экономический уклад выгоден для нации, такой и надо принять. Устрялов считал мелкобуржуазный режим самым эффективным, и поэтому так восторженно приветствовал НЭП, который идеологически и обосновал и, возможно, приблизил, так как с мнением Устрялова считались многие партийные вожди, в том числе и сам Ленин. Многие коммунистические критики этого направления - Зиновьев, Каменев, позже Бухарин - особенно подчеркивали "нэповскую" ориентацию устряловской идеологии, и строили именно на этом свои нападки на национал-большевизм, обходя молчанием более деликатный и тонкий чисто национальный момент.

Если к "левому национал-большевизму" притягивались наиболее нонконформистские элементы из небольшевистских сред, - террористы, неонародники, левые эсэры, крайние сектанты и т.д., - то к "правым национал-большевикам" тяготели, напротив, многие гиперконформистские типы - спецы, кадровые военные (Брусилов, Альтфатер, Поливанов и т.д.), и - как ни странно! - реакционные круги духовенства и даже черносотенцы. Всех их объединяли симпатии к "сильной руке", "централизму", авторитарному режиму, явно устанавливающемуся в процессе укрепления власти большевиков. В простом народе, как подчеркивает Агурский, даже бытовала формула: "Ты за кого - за большевиков или за коммунистов?" "Большевики" ассоциировались с представителями радикальной великорусской державности, с выразителями народной стихии, тогда как "коммунистами" считались, напротив, догматики интернационализма и "западники". К крайне правому флангу национал-большевизма примыкали многие евразийцы, сохранявшие в основном по религиозным и этическим соображениям дистанцию от полного и безоговорочного принятия большевизма.

6. Резонанс в партии

Национал-большевистские тенденции (как правые, так и левые) были продуктом интеллектуальной деятельности некоммунистических теоретиков. Но они имели громадный резонанс в ВКП. Более того, как убедительно доказывает Агурский, именно отношение к национал-большевизму и является тем ключом, который помогает понять "эзопов" язык внутрипартийных полемик всего ранне-советского периода, предшествовавшего окончательному укреплению единоличной власти в партии Сталина. Если опираться на формальные аспекты партийных дискуссий тех лет, то мы попадем в недешифруемый хаос парадоксов и явных противоречий. Только выделение национал-большевизма в качестве основного интерпретационного критерия позволит выстроить всю картину идейной борьбы этого периода. "Левый национал-большевизм" больше всего импонировал Льву Троцкому, и Агурский справедливо замечает, что пора уже поставить вопрос: "А так ли Троцкий лев?" Именно Троцкий в своей книге "Литература и Революция" весьма позитивно отзывается о "попутчиках" и представителях "скифства", чья патетика вполне резонирует с революционным духом самого Троцкого. В некотором смысле, даже теория "перманетной революции" и идея ее "экспорта на Запад" не так уж противоречат мсессианским тенденциям сторонников "национального варварства". Кроме того, чисто прагматически национал-большевизм позволяет Троцкому укреплять свою власть в партии и в армии, опираясь на национальный дух и прибегая к прямым апелляциям к патриотическим чувствам великороссов. Его последовательным противником уже на этом этапе выступает Зиновьев, который, однако, не примелет только великорусский национал-большевизм, но, будучи главой Коминтерна, с прагматической симпатией относится к национал-большевизму немецкому и даже к левому нацизму. Кроме того, сам Ленин крайне позитивно воспринял сменовеховство, хотя трудно сказать наверняка, чего в этом отношении было больше - прагматического макиавеллистского расчета или действительного сочувствия к "мистическому нигилизму".

"Правый национал-большевизм" в свою очередь сопряжен с фигурой Иосифа Сталина, который, как совершенно справедливо показывает Агурский, всегда был гораздо ближе к прагматическому консерватору Устрялову, чем к "скифству" и другим революционным радикалам. И хотя Сталин во внутрипартийной борьбе с Троцким вначале делал ставку на Зиновьева и Бухарина, постепенно и тот и другой будут побеждены им именно при опоре на консервативный, правый национал-большевистский сектор в самой партии, взращенный Сталиным через "ленинский призыв" новых национальных кадров, сохранивших связь с народной стихией и чувство государственности. Сталин в полной мере воспользовался плодами троцкистско-ленинского курса на приятие "сменовеховства", но сумел при этом уничтожить своих противников их же оружием. Складывается впечатление, что сквозь все этапы сталинской карьеры проходит эта невысказнная, но постоянно обдумываемая концепция - концепция "правого национал-большевизма". Устрялов был как бы выразителем тайных мыслей Сталина, его харбинским духовником... Сталин без Устрялова просто не понятен.

И не случайно, разгром зиновьевской "оппозиции" воспринимался соврмеенниками как полное торжество идей Устрялова.

Проявление сталинских симпатий к правой версии национал-большевизма Агурский видит и в особо теплом отношении Сталина к Булгакову и особенно еговосхищение откровенно национал-большевистской булгаковской пьесой "Дни Турбиных", которую он лично посетил 15 раз. В конце пьесы белый офицер Мышлаевский доказывает, что нужно переходить к большевикам:

"Мышлаевский: Я за большевиков, но только против коммунистов... По крайней мере буду знать, что я буду служить в русской армии. Народ не с нами. Народ против нас.

Студзинский: ... Была у нас Россия - великая держава!

Мышлаевский: И будет! И будет!"

В этом пассаже квинтэссенция правой национал-большевистской мысли.

Агурский подчеркивает также, что именно Сталин приветствовал "сергианскую" линию в Православии, пошедшую с советским режимом на компромисс, а не обновленческий "христианский социализм", сближающийся более с "левым национал-большевизмом". Любопытно определение обновленчества, бытовавшего в ту эпоху - "церковный троцкизм". Иными словами, в вопросе сотрудничества Церкви с большевиками также было две возможности - "революционная церковь" обновленцев, пытающаяся охватить и исмыслить, "христианизировать" "мистический нигилизм", и стратегический компромисс официального Православия, нотки которого можно разглядеть еще до митрополита (позже Патриарха) Сергия в позиции патр. Тихона после его освобождения из тюрьмы.

7. Еврейский фактор

Проблему евреев в контексте большевизма Агурский рассматривает в совершенно неожиданном ключе. С его точки зрения, массовое участие евреев в революции объясняется не столько их враждебностью к православной России, местью за "черту оседлости" или беспочвенностью и западничеством, сколько особым эсхатологическим мессианским настроем, характерным для сектантской разновидности иудаизма (хасидского или саббатаистского типа), которая была чрезвычайно распространена среди восточно-европейских евреев. Именно сходство апокалиптического фанатизма, общность религиозного типа с представителями русского сектантства и гностицизма интеллигенции, предопределили роль евреев в большевистском движении. Кроме того, Агурский подчеркивает, что многие евреи-большевики ощущали себя страстными великорусскими националистами, для которых Октябрьская революция уничтожила последние преграды для полного слиния с русским народом. Большинство из них были либо крещенными и ассимилированными, либо отличались специфическими мистическими наклонностями и принадлежали к эзотерическим каббалистическим группам.

Конечно, это касалось далеко не всех. Зиновьев, Каменев и вообще почти вся "петербергская группа" были аутентичными евреями-западниками, воспринявшими коммунизм лишь в его рационально-социальном, догматическом аспекте. Иными словами, великодержавный национал-большевизм одних евреев (Лежнев, Тан-Богораз, Кердецев, Пильняк и даже ранний Троцкий, кстати, активно интересовавшийся масонством и бывший членом "Великого Востока") резко контрастировал с русофобией других. Но и среди русских большевиков это зеркально отражалось в противостоянии новых русских лидеров сталинского призыва (Молотов, Ворошилов, Киров и т.д.) и русофобствующих этнических великоросов типа Бухарина.

8. Национал-большевизм против национал-коммунизма

Агурский вскрывает важную терминологическую разницу между этим двумя терминами. "Национал-большевизмом" следует называть именно великорусский, евразийский вариант, стоящий за объединение всех бывших земель Российской Империи в единое централизованное социалистическое государство - СССР. Среди большевистских лидеров это однозначно соотносилось с фигурой Иосифа Сталина.

"Национал-коммунизмом" в свою очередь было принято обозначать, напротив, сепаратистские тенденции национальных окраин России, стремившихся использовать Октябрьскую революцию для достижения национальной независимости. Особенно сильными национал-коммунистическими тенденциями отличались татарские (Султан-Галиев), грузинские и украинские коммунисты (Скрыпник). Они считали (справедливо), что в большевиках слишком сильны великодержавные империалистические настроения, что национал-большевизм в устряловской формулировке чреват новым "диктатом Москвы". Показательно, что самыми активными борцами против сепаратистского национал-коммунизма были представители тех же самых наций, но исповедующих, напротив, советский принцип "единонеделимчества" и, соответственно, национал-большевизм. Так Сталин и Орджоникидзе не на жизнь, а на смерть боролись с грузинским сепаратизмом и т.д. Лишь на Украине в партии промосковскую линию проводили в основном этнические великоросы, а еще больше, ассимилированные евреи.

Этот момент очень важен, так как в нем кристально ясно прослеживается фундаментальное различие между простой адаптацией коммунистических идей к конкретному национальному контексту (национал-коммунизм) и особой универсалистской линией, сопряженной исключительно с русским эсхатологизмом, мессианским и всечеловеческим, открытым для всех евразийских народов и интеграционным. Национал-большевизм, таким образом, открывается как реальность сверхэтническая, имперская, универсальная. Это принципиальный момент.

9. Параллельная идеология

К национал-большевизму Агурский причисляет и многих других авторов - Мариэтту Шагинян, Максимилиана Волошина, Осипа Мандельштамма, Андрея Платонова, футуриста Родченко, самого Маяковского, О.Хвольсона, М.Пришвина, А.Ахматову, М.Цветаеву, Н. Тихонова, Н.Никитина, Я.Лившица, К.Чуковского и т.д. Если внимательно приглядеться к советской литературе, - вплоть до Шолохова, не упоминаемого, впрочем, Агурским, - то почти $вся# она откроется как разновидность национал-большевистской мысли, поскольку чистого "социалистического реализма" в культуре отыскать практически невозможно, за исключением, разве что, совсем уже "условных" произведений, причисленных к культуре по чисто конъюктурным соображениям. Особенно следует подчеркнуть личность Мариэтты Шагинян, ставшей классиком советской литературы. В ее творчестве и интеллектуальной эволюции сходятся воедино несколько существенных моментов национал-большевизма в целом.

Во-первых, она была ассимилированной русифицированной армянкой, что прекрасно вписывается в разобранный Агурским феномен социалистической великодержавности, носителями которой чаще всего выступали ассимилированные инородцы - грузины, евреи, армяне и т.д. Если в западных областях (Украина) особенно активными централистами и проводниками промосоковских тенденций в партии выступали евреи, то на Кавказе - в Азербайджане и Грузии - активную роль играли именно армяне. Поэтому национал-большевистский выбор Шагинян весьма показателен.

Во-вторых, до революции Шагинян была активной участницей религиозно-философского кружка Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, где она познакомилась с гностическим мировоззрением, которым чрезвычайно заинтересовалась. Она начинает свое духовное становление как типичная представительница "нового религиозного сознания". Шагинян одной из первых приняла Октябрьскую революцию, оценив ее мистически. В революции она видела "корни какого-то нового славянофильско-большевистского сознания". После революции она продвинулась по пути гностицизма еще дальше - подобно гностикам-каинитам она начала рассматривать негативных персонажей "Ветхого Завета" - Хама, Каина, Исава и т.д. - как носителей подлинного духа и предтеч Христа, врага "злого демиурга"-узурпатора. Ее интеллектуалный гностицизм был прямым аналогом сектантского простонародного гностицизма Клюева или Есенина.

В-третьих, Шагинян была - как и Андрей Платонов и академик Вернадский - поклонницей учения Николая Федорова о "воскрешении мертвых", что является одной из классических тем оперативного оккультизма(1). Этот же теургический компонент федоровского учения вдохновлял многих евразийцев, особенно "левых" - Карсавин, Савицкий, издатели парижского журнала "Евразия" (муж Цветаевой, Эфрон и т.д.). Более того, гетеродоксальная с православной точки зрения, но национальная и антизападная доктрина Федорова была тем идеологическим фокусом, через который "правые" консервативные мистики переходили к приятию коммунизма. В-четвертых, писательница в своих художественных произведениях пыталась создать "новую пролетарскую мифологию", многие моменты которой являются типичными образцами конспирологического сознания, свойственного традиционному мистико-оккультистскому способу мышления.

В целом судьба Мариэтты Шагинян - это архетип национал-большевистской эволюции, и в этом смысле ее фигура является парадигматической для всего советского национал-большевизма.

Из анализа Аругского складывается настолько впечатляющая картина советского общества в его глубинных мифологических пластах, что создается ощущение, будто мы находимся в параллельном мире, где вся внешняя скучно-догматическая, пслоско-утилитарная, жестокая в своей будничности картина официальной советской истории разрешается в глубинной, насыщенной, полной метафизических интуиций и магических происшествий реальности. И эта "вторая реальность" советизма - от его первоистоков вплоть до последних дней - придает всему смысл, наполненность, герменевтическую заостренность. Эта реальность животворная, парадоксальная, страстная и глубокая, в отличие от сухих статистических данных, цензурированных исторических сводок или визгливой диссидентской критики, также нудно как и советские историки, перечисляющей факты, только не триумфально-оптимистические, но трагично-жестокие.

Михаил Агурский не просто историк с оригинальной схемой. Он человек судьбоносный для России. И символичность его пути проступает в том факте, что умер он не в Иерусалиме и не в Америке, а в Москве, Третьем Риме(2), куда приехал на "Конгресс Соотечественников". Более того, не менее символична и дата смерти - 21 августа 1991 года. Последний день Великой Советской Империи, последнее мгновение, когда на огромной евразийской территории национал-большевизм еще оставался правящей идеологией.


 (1) По этому поводу см. исследование А.Дугина "Le complot ideologique du cosmisme russe" в "Politica Hermetica" N 6, Paris, 1992.

(2) Полный английский вариант его книги так и называется - "The Third Rome"

 

Электронная версия книги, вышедшей в издательстве “Арктогея” в 1997 году. Все права принадлежат издательству “Арктогея”.






ЕВРАЗИЯ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО
Интервью с А.Дугиным

СМ - Ежедневная русская газета Латвии
233 (13716) 10.10.98

Александр Дугин -- философ, традиционалист, теоретик национал-большевизма.

Автор книг и редактор периодических изданий ("Вторжение",
"Элементы") для "обособленных" людей
-- Александр Гелиевич, мы приближаемся к очередной дате
Октябрьской революции. Существует несколько распространенных
трактовок этого события. Скажем, коммунисты видят в Октябре
1917-го победу пролетариата над буржуазией (упрощенно: бедных
над богатыми). Либералы-западники видят примерно то же самое,
только оценивают противоположно: со знаком "минус". Националисты
солидарны с "западниками" в негативной оценке революции, но
винят в "крахе России" не пролетарскую идеологию, а инородцев,
масонов, "малый народ" и т. п. Существуют и промежуточные точки
зрения -- скажем, национал-либерализм в духе Солженицына...
Какова ваша версия?

-- К сожалению, до сих пор в России не напечатана замечательная
книга Михаила Агурского "Идеология национал-большевизма". Именно
на этой работе основывается национал-большевистское видение
Октябрьской революции и всего советского периода русской
истории. Да, мы согласны с ортодоксальными марксистами в том,
что в 1917 году на территории России Труд, оформившись в
политическую партию, одержал историческую победу над Капиталом.
В отличие от либералов, мы оцениваем эту победу позитивно. Мы
вполне согласны с Марксом в его оценке Труда как проявлении
созидательного, солнечного начала. Труд производит "плюс",
переизбыток, который изымается темным полюсом, паразитом истории
-- Капиталом.

Однако реальная революция, произошедшая в России, заметно
скорректировала теорию своего духовного отца, чего
марксисты-ортодоксы стараются не замечать. Не будем составлять
полный перечень несовпадений теории и практики, отметим лишь два
очень существенных фактора, без которых победа Русской революции
не могла бы состояться. Это, во-первых, русское национальное
мессианство, своеобразный "национал-утопизм", живая и страстная
тоска русского человека по "царствию Божию", которая
парадоксально вылилась в нигилистический (внешне) народный
взрыв. И во-вторых, заговорщический, орденский стиль ленинской
партии. Революцию, строго говоря, совершили не массы, а
небольшая, построенная по орденскому образцу, партия
революционеров.

С национал-архаистами разных толков ("Память", РНЕ, Солженицын,
Шафаревич и т. д.) нас принципиально разделяет восприятие
Октябрьской революции как Русской, Национальной и
ОБЪЕКТИВНО-НЕОБХОДИМОЙ для России. Стране, чтобы выстоять перед
лицом политической и экономической экспансии Запада, была
необходима тотальная мобилизация народа, и, кроме большевиков, в
стране не оказалось силы, способной такую мобилизацию
осуществить. Это чутко уловили наиболее "продвинутые"
белоэмигранты: Савицкий (и другие евразийцы), Устрялов,
постепенно пришедшие к полному либо частичному признанию
Советской власти как власти русской, отвечающей актуальным
интересам России.

Об инородцах, об их роли в Революции. Этот вопрос блестяще
разработан Агурским. В большевизме были изначально переплетены
две нити: западническая, холодно-рационалистическая, на нее,
собственно, и делали ставку те круги на Западе, которые
финансово подпитывали русских революционеров, и огненная,
мессианская, имперская. Парадокс заключается в том, что нередко
представителями имперской, то есть собственно
национал-большевистской, линии выступали ассимилированные
инородцы. Так, одними из первых стали апеллировать к "красному
русскому патриотизму" евреи Троцкий и Радек. Грузины Сталин и
Орджоникидзе жестко выступили против грузинского сепаратизма. В
то же время среди этнических великороссов было немало таких, кто
с полицейской бдительностью атаковал любые проявления русского
национального чувства (Бухарин, например). Это, в общем-то,
неудивительно для России, где никогда не имел особого успеха
национализм расистского толка. Русский национализм -- имперского
типа. Русские как нация сложились в Империи, в героике ее
построения, в подвигах ее защиты, в походах за ее расширение.

-- Если понимать национал-большевизм как гармоничный сплав
коммунистической идеологии и национального русского мессианства,
то нельзя не признать его тотальное поражение. Капитал победил
практически во всем мире, а роль России в современной мировой
политике сведена к роли пьяного инвалида, машущего кулаками...

-- Да, капитализм сумел преодолеть, казалось, катастрофический
для него момент развития. В западных странах пролетариат как
класс фактически ликвидирован, а социалистическая система, по
сути, самоупразднилась. Вину за это следует возложить как на
партийных ревизионистов, которых потянуло к "нормальной"
буржуазной жизни, так и на замшелых догматиков, не желавших
ничего менять в советской идеологии.

Но именно с момента осознания тотальности поражения --
социального, национального, геополитического -- и берет свое
начало ОСОЗНАННЫЙ НАЦИОНАЛ-БОЛЬШЕВИЗМ. До этого существовало
лишь НАСТРОЕНИЕ, лишь некое стихийное предчувствие.

Мы проиграли -- на всех уровнях. Таким образом, и победитель --
враг -- стал очевиден на всех уровнях. И значит, мы можем
составить достаточно полный его портрет. На политэкономическом
уровне это -- Капитал (победивший Труд), на геополитическом --
цивилизация Моря (победившая цивилизацию Суши), на этническом --
англосаксы, главным образом американцы (победившие русских, шире
-- "евразийцев"), на конфессиональном -- западно-христианские
конфессии (победившие Православие).

Среди победителей есть оптимисты, которые считают, что
результат поединка окончательный и История таким образом
завершена (вспомним Фукуяму и его "Конец истории"). Есть и более
осторожные прогнозы: гигант повержен, но может подняться. Стоит
почитать работы Бжезинского, которые сегодня печатаются на
русском языке.

Национал-большевизм исходит из перспективы НАШЕЙ победы. Лозунг
момента: "Евразия превыше всего". Внутри России нам надо собрать
воедино все евразийские силы и изолировать, лишить влияния
группировки проамериканской, мондиалистской ориентации. Во
внешней политике надо сближаться с Ираном и Японией.

-- Как, исходя из этого, должны строиться взаимоотношения с
народами бывшего СССР, создавшими свои государства на границах с
РФ?

-- Политическое руководство РФ должно однозначно и
документально утвердить тот очевидный геополитический факт, что
НАШИМ ГЛАВНЫМ ПРОТИВНИКОМ ЯВЛЯЮТСЯ США И ЕГО СТРАТЕГИЧЕСКИЕ
ПАРТНЕРЫ. Все остальные страны и народы рассматриваются как
нечто промежуточное, как поле столкновения глобальных интересов.
В той степени, в какой прибалты или кавказцы выступают
союзниками Америки (скажем, поддерживают удар по сербам), они
являются нашими противниками. Враги США -- наши союзники.

-- Объясните, пожалуйста, более детально суть всемирного
конфликта на этническом уровне. Что это, конфликт мессианизмов
-- русского и американского? Существует ли вообще американский
мессианизм? О русских или, допустим, еврейских мессианских
чаяниях известно довольно много, во всяком случае, много об этом
говорится -- имеется ли нечто подобное у американцев?

-- Существует протестантская доктрина так называемых
"потерянных колен", сформулированная сторонниками Оливера
Кромвеля в XVII веке. Эта доктрина рассматривает англосаксонские
народы как этнических потомков 10 потерянных колен Израиля, не
вернувшихся, по библейской истории, из вавилонского плена.
Отсюда вытекает, что истинными евреями, истинным "избранным
народом" являются англосаксы, которым суждено в конце времен
установить главенство над всеми народами Земли.

США -- "дочернее" государство Англии -- изначально мыслилось
его основателями как "пространство утопии", где должен
осуществиться планетарный триумф 10 потерянных колен. Эта мысль
воплощена в концепции "Manifest Destiny", которая рассматривает
американскую нацию как идеальную человеческую общность.

В середине прошлого века в протестантских кругах Америки
возникло и быстро укрепилось представление о России как о
"стране Гога", т. е. пространства, откуда придет антихрист.
Согласно этой теории, финальная битва истории должна
развернуться между христианской империей Добра и еретическими
жителями евразийской империи Зла. "Свита антихриста" в лице
русского и объединившихся вокруг него народов Востока принесет
много зла праведникам, но в конце концов будет повержена, причем
на территории Израиля.

Подобная протестантская эсхатология весьма популярна в Америке,
в том числе и среди простых людей. Тот же Рейган не сам придумал
название для СССР -- "империя зла"; он или его советники
почерпнули это выражение из эсхатологической литературы, имеющей
массовое хождение.

Политические доктрины государств всегда имеют связь с
мистическими надеждами народов, даже если на практике эти
доктрины осуществляют холодные циничные рационалисты.

-- Александр Гелиевич, в одной из последних статей вы выражаете
уверенность, что "конец истории не будет длиться бесконечно".
Позволю себе процитировать: "Раз, и все. И гаснет экран
галлюцинации, называемой современным миром. И в прах
превращаются трупы телеведущих, ценные бумаги, полицейские
управления, аккуратные политики в костюмах, дядюшки Скруджи из
трехсторонней комиссии и Чейз-Манхэттен банка, сумасшедшие
ученые с клонированной овцой Долли, цветные журналы с загорелыми
девицами на пляжах и хитроглазые перверты-дизайнеры "нового
мирового порядка". Черная ночь приходит бесшумно и
безвозвратно". Неужели современная цивилизация столь хрупка,
столь эфемерна?

-- Отчим моего близкого друга, яростный антисоветчик, умер
перед самым концом Совдепа, буквально накануне прихода Горбачева
к власти. В агонии он с ужасом повторял: "Это (т. е. Совдеп)
будет длиться вечно... Не кончится никогда... Никто не сможет
ничего изменить..." Буквально через несколько лет от той
реальности, которую умирающей человек считал "вечной", не
осталось и следа... Парткомы, профкомы, портреты, ОВИРы -- где
они? Все распалось молниеносно.

Можно сказать, что современный мир, современный капитализм
пережил сам себя. Будучи, по выражению Ги Дебора (одного из
вдохновителей неудачных европейских революций 1968 года),
"обществом зрелищ", он даже собственную смерть превратил в шоу.
Но настоящая, подлинная Смерть обязательно наступит.

-- Передайте через газету послание вашим ОБОСОБЛЕННЫМ
читателям.

-- Участвуйте в восстании против современного мира.
Спрашивал Илья ДУБИНИН.


koi-8

"Элементы.Евразийское Обозрение" #8


ЛИБО -- МЫ, ЛИБО -- НИЧТО

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница