Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4(16), апрель 2004г

Управление и новые социальные формы

Молодые как саранча

Маурицио Блонде

главы из книги "НЕ ГЛОБАЛЬНЫЕ. Потрясающий подъем анархического антагонизма". Издательство АРЕС, Милан, 2002


От переводчика – вместо Предисловия:
Данная книга не может считаться полным анализом движения антиглобалистов, это всего лишь некоторые его срезы. Не со всеми утверждениями автора можно согласиться. Местами, следуя штампам западных СМИ, он доходит до смешного (и грустного). Однако многое из сказанного в книге представляет несомненный интерес. В первую очередь – отмеченная в главах 6 и 7 тенденция к архаизации и созданию хаоса, что хорошо вписывается в концепцию «устойчивого развития» так называемого «Золотого миллиарда» при отбрасывании всего остального человечества в крайнюю архаику, а также принятую руководством США технологию «управления через создание хаоса». Автор верно указывает опасные черты Пятого Сословия. Весьма интересен также анализ в главе 12 источников финансирования рассматриваемого движения.
Принцип «да будет выслушана и другая сторона» представлен Приложениями 1 и 4.

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. ВВЕДЕНИЕ…………………………………………….………………2
2. ВСЕГДАШНИЕ МАРГИНАЛЫ……………………….…………….11
3. МОЛОДЫЕ КАК САРАНЧА………………………….……………..15
4. ПРИХОД ПЯТОГО СОСЛОВИЯ…………………….……………...17
5. МОЛЕКУЛЯРНАЯ ВОЙНА………………………….………………23
6. ПИРАТСКАЯ УТОПИЯ……………………………………..………..27
7. ПОСЛЕ МАРКСА – КАЛИ……………………………………..…….31
8. СИЛА АЛОГИЗМА…………………………………………………....34
9. ЭУДЖИН…………………………………………….………………....38
10. ДИКТАТУРА ВОЛОНТЕРИАТА…………………………………….42
11. ТОНИ НЕГРИ, ГЛОБАЛИСТ…………………………………………47
12. КТО ИМ ПЛАТИТ И ЗАЧЕМ………………………………………...53

Приложение 1
«ЧЕРНЫЙ БЛОК» – «КРУТОЙ»…………………………………….…...58
Приложение 2
АНТИМОНДЬЯЛИЗАЦИЯ В ЭКСПАНСИИ…………………………...60
Доклад секретной службы Канады
Приложение 3
ГОРОДСКАЯ ГЕРРИЛЬЯ, ИНСТРУКЦИИ ПО ПРИМЕНЕНИЮ…….67
Приложение 4
ПИСЬМА В ИНТЕРНЕТЕ………………………………………………...69


Вышло из печати 8 января 2002.
Авторские права защищены. Издательство Арес. Ул. А. Страдивари, 7 20131 Милан
Перевод на русский язык завершен 8 мая 2002.



1. ВВЕДЕНИЕ

Террористическая атака на ВТЦ 11 сентября 2001, чудовищная бойня, спровоцированная на Манхэттене, и война, которая за ней последовала, маргинализировали итальянское антиглобалистское движение. После протестов против Г8 в Генуе в предшествовавшем июле, после насилия и вандализма на улицах, Движение быстро росло, адекватно сопровождаемое СМИ: вольно или невольно, фабриковался новый 1968 год. Затем шары огня, неслыханное обрушение двух небоскребов полукилометровой высоты, смерти и руины в Нью-Йорке, Америка, уязвимая и уязвленная, призыв к оружию и бомбы на Афганистан отвлекли внимание телекамер мира.
Не только ужасное событие 11 сентября заставило смолкнуть барабаны вокруг людей Аньолетто и Казарини; раскрылась природа «спектакля» движения антиглобалистов, «реплики» и пародии на революционное прошлое (портреты Че, черные знамена Анархии), начавшего утверждать в качестве молодежной массовой моды мятежный вандализм Черного Блока, в качестве внешнего вида нового антагонизма поколений. Совершенно иной «антагонизм» продемонстрировали мусульманские пилоты-смертники, направившие свои заполненные пассажирами самолеты на небоскребы, полные людей. Террористы Аллаха словно хотели научить антиглобалистов, как атакуется в сердце Глобальная Империя. Словно ведомые гением психологической войны, мегатеррористы подарили спектакль с апокалиптическим резонансом («Пал, пал великий Вавилон!»), заставляя поблекнуть то, что Общество Спектакля готовило с нашими антиглобалистами в качестве статистов (столько болтовни в салонах Санторо, угроз «улицей» против правительства Берлускони…); и, к сожалению, колосс смерти был трагически, непреодолимо реален.
Тут надо заметить, в начале этой книги, которой я хотел бы помочь понять в сложном и многосвязном контексте, что феномен антиглобализма, трагически явивший нам себя в Генуе, есть феномен вовсе не итальянский: то, что было названо «народом Сиэтла» на следующий день после тревожных беспорядков, произошедших во время встречи ВТО в том американском городе в декабре 1999, показало себя на следующих встречах различных правительственных и параправительственных организаций в различных местах (Прага, Квебек Сити, Ницца, Гетеборг), из которых Генуя – лишь последний этап в хронологическом порядке. И, таким образом, с одной стороны, итальянская локальность может служить для выявления того, чем проблема является, и что пустило корни в Италии; с другой стороны, однако, нельзя забывать, что «антилобальное» движение является на свой манер на деле «глобальным», находя повсюду сочувствие на локальном уровне, что заставляет считать его схожим отражением реальности глобализации. Сходным и паразитным, как я постараюсь показать; и в этом оно трагически парно терроризму Бен Ладена, также глобализированному и антиглобальному.
Здесь я не буду проводить детальный анализ международного движения. Цели этой книги, которая скорее обращена к культурной реальности происходящего, чем к спокойному размышлению a posteriori, другие, и касаются в основном того, что происходит в Италии. Что не исключает, однако, многое из того, что вытекает из более широких контекстов, или то, что находит в них подтверждение. Когда я сочту полезным, то буду делать более определенные ссылки; между тем читателю будет полезно помнить, что между «глобальным» и «антиглобальным» существует постоянная идеологическая и геополитическая игра в прятки.
Так или иначе, подтверждения некоторых идей, некоторых страстей – постоянны и доступны, в наше время их находишь в Интернете, заказывая поиск по таким ключевым словам как «антиглобальный», «Сиэтл», «Ницца», «Генуя» и т.д.
Вот один комментарий, как раз к случаю, взятый в Сети из архива одного из ее завсегдатаев:
«Но кто такие эти из «Черного Блока»? Они террористы, а не хулиганы. Они рождаются в США, вдохновляемые Колином Клайдом, который был арестован в Сиэтле и осужден за руководство атакой антиглобалистов. Многие считают себя последователями Джона Зерцана, автора-анархопримитивиста из Эуджини, близ Сиэтла, который прежде всего поддерживает идею атаки на ТНК. Будучи анархистами, они отрицают свободный рынок и не считают разрушение собственности насильственными действиями. Движение очень сильно и активно также и в Европе, уже 4 года. В Великобритании экстремистские сектора антиглобалистов возглавляют «Глобалайз Резистэнс» (Сопротивление глобализации) и «Реклайм зе Стрит» (Поднять Улицу). В Испании они объединяются в «Объединенные левые» и «Движение глобального сопротивления», чья мобилизация вынудила в этом месяце Всемирный банк закрыть встречу в Каталонии. Это, прежде всего баски, состоящие в ЭТА. Но прибыли также люди из Греции, где они собираются под эмблемой «Патиссия», этой эмблемой анархосиндикалистов, которые в Праге, на демонстрации против Всемирного банка и МВФ, были зачинщиками жестоких стычек с силами охраны порядка».

Но час 11 сентября пришел и миновал. «Это никогда не повторится» – вот самая ходовая фраза: как эмблема, как эпитафия эре, или всего лишь энное глобализованное общее место.
Затмение или закат антиглобалистов? Кто может сказать. Что до нас, итальянцев, то наши секретные службы указали на присутствие представителей исламского экстремизма на «мирных» и насильственных манифестациях в Генуе: Ливанский Джихад (кстати, слово Джихад мужского рода), Хамас, ПКК - Курдская коммунистическая партия (обычный гость в Социальных Центрах) и подрывное турецкое движение МЛК (одна из активисток этой группы, Гола Суна, арестована в школе Диаз). «На базе собственной информации разбитых на секции подрывных структур, их задачей в основном является информационная деятельность и одновременно поддержание контактов с представителями левого антагонизма», написано в рапорте секретных служб. Речь идет о террористических формированиях в нашей стране, смежных и наверняка в контакте (в обмен на информацию и обеспечение) с Красными Бригадами – Сражающейся Коммунистической Партией (БРПКК), жалкой итальянской ячейкой, способной, однако, на убийство. И бойня, организованная на Манхэттене, вызвала желание эмуляции и имитации в ментальном тумане, каковым является зона антиглобального антагонизма.
Бен Ладен приобрел неисчислимый престиж в этих массах. «Что делать?», луддистско-ленинистское обозрение Движения, так прокомментировало массовое убийство в Нью-Йорке: «На базе этого может лишь усилиться убеждение, что террористический ответ в Нью-Йорке, хотя и неясный в своих целях, является единственным оружием, оставшимся народам, угнетенным империализмом, для выражения своего возмущения». Итальянские спецслужбы также процитировали один документ Коммунистической Интернационалистской Организации (ОКИ):
«Нельзя отворачиваться, когда террористическая резня проводится НАТО или ООН против народов Третьего Мира, а потом удивляться, ужасаться и проклинать, когда немного брызг крови (которые лишь тысячная часть того, что спровоцировала «наша цивилизация») падают рядом».
Кто сваливает в одну кучу такие вещи, тот навсегда покинул Запад, понимаемый как символическое место, где горел свет критического мышления. Неконкретная общность анализа (Когда это «НАТО» или «ООН» убивали «Третий мир»?) (А кто ж еще этим занимается? – прим. перев.) – предлог для безграничного желания оправдать «брызги крови» тысяч человеческих существ, без другой перспективы кроме массового убийства, «хотя и неясного в своих целях». Среди нас растут талибы без Ислама?
Два антиглобальных движения – внешнее исламистское и внутренний антагонизм, сходны, быть может, глубже, чем полагают. Оба являются антагонистами – то есть отрицают всякую легитимность – по отношению к институтам, подчиненными и паразитами которых они в то же самое время являются. Ни Бен Ладен, ни Социальные Центры (применительно к Италии) ни минуты не прожили бы без технических средств, изобилия, возможностей, свобод и гарантий глобального мира, где они живут в материальной цивилизации, считая, что это «природа», и срывая ее искусственные плоды, словно дикарь ягоды и фрукты в лесу. Те и другие движимы обскурантистскими импульсами, ретроградством и нигилизмом. Ни те, ни другие не предлагают проект пригодного для жизни будущего. Те и другие - «туманности», сиюминутные собрания различных анархий. И организация Бен Ладена тоже не является иерархической, с главой, генштабом и активистами: это «сеть», как и антиглобальная галактика, увиденная в действии в Генуе. Речь идет, как объясняют эксперты в таких вещах, о «зонтике», который объединяет имитаторов и спонтанные имитации, мало различающиеся. Именно поэтому трудно нанести ему решающий удар. После бойни в Нью-Йорке почти повсюду множатся индивидуальные исламские «мученики», вдохновенные атмосферой, созданной событием.
Очевидно, это сам процесс глобализации вызвал против себя такой тип бунта, радикально ретроградный и паразитарный. Как я уже стремился сказать в другом месте, сущности и силы, проводящие унификацию мира в единый рынок, дисквалифицировали всякую гражданскую оппозицию их проекту, подавив дебаты. Как происходит всегда, когда несогласию запрещено выражаться по демократическим правилам, протест становится «внепарламентским» и выражается как бунт. В выхолощенное пространство демократии вторгаются социологические маргиналы. Публичное обсуждение конфигурации будущего мира изъято, запрещены всякие публичные возражения, остаются только «аргументы» восстаний сапатистов из городских кварталов и экологистов с сигаретами с «травкой», бастионы Черного Блока и самоубийственные атаки групп исламистов.
В этом смысле технократический и финансовый мондиализм пожинает то, что посеял, зверски ограничив реализацию гражданственности. Удар за ударом, в течение десятилетий, суверенные государства – которые являются юридическими зонами, в которых на Западе осуществлялись свободы – лишаются все больших и больших элементов суверенности невыборными организациями. Достаточно перечислить наднациональные организации, над которыми граждане не имеют никакого контроля: Европейская комиссия, МВФ, Всемирный банк, ВТО…
Эта последняя – подлинный орган «единого мирового рынка» и построена как трибунал: выносит решения по жалобам инвесторов или ТНК (но не трудящихся и граждан), которые жалуются на практику нелояльной конкуренции или же тягчайшее преступление оскорбления величества – практику государственного протекционизма. ВТО приговаривает, прежде всего, в интересах бизнеса (но никогда, к примеру, за антипрофсоюзную практику), к тяжким штрафам бывшие суверенные государства. И этот глобальный трибунал, наделенный таковыми же принудительными полномочиями, судит при закрытых дверях, игнорируя общественное обсуждение, мотивы его «приговоров» не публикуются; критерии, по которым он собирает доказательства вины, вне контроля. Наконец, по «приговорам» ВТО невозможны апелляции.
Все это не означает какой-то злонамеренной воли. Это «всего лишь» прямое и неизбежное следствие глобализации, по крайней мере, понимаемой как утопия универсализма, который намеревается «преодолеть национальные государства» (утопия, которой также аплодирует столько «добрых христиан» во имя душевного братства без «эгоистических» границ).
Однако реальность несколько сложнее. На деле, то, что его противники называют «национальным государством» (предполагая несуществующую этническую природу) есть ни что иное, как «правовое государство». И ненавистная «суверенность» не есть функция материальной силы, военной или экономической, с помощью которой государство осуществляет эгоистическую власть. Это – пространство, географическое и юридическое, где осуществляется юридическая индивидуальность, которую мы называем государством. Суверенитет – это «юридическая личность» государства: способность иметь обязанности в отношении своих граждан и внешнего – с помощью альянсов и договоров. Что называется «свободой».
Точно так же, как происходит с каждым свободным гражданином, который имеет юридическую индивидуальность, независимо от того факта, богат он или беден (также и бедняк может брать на себя обязательства, подписывать контракты, приобретать собственность, с учетом своих ограниченных экономических возможностей), так и государство, маленькое и слабое, имеет полную юридическую индивидуальность, не большую и не меньшую, чем государство большое и сильное. Суверенитет, на Западе и в демократии, сущностно является правовым государством. Он совпадает с юридическим пространством, где граждане реализуют свободы (в том числе политическую) в соответствии с законом.
Но в неограниченном пространстве Глобального Рынка нет больше, например, «природных судей». Не действует более радикальная норма «каждый гражданин судится своим природным судьей». В безграничном и аполитичном пространстве (только «рынок») не существуют более граждане. Гражданин всегда является гражданином в юридическом политическом пространстве, т.е. государстве; Глобальный Рынок не предусматривает глобальных граждан, а одних лишь потребителей: без защиты, потому что это суверенитет государства защищает своего гражданина, а этот суверенитет «преодолен».
По этим глубоким мотивам философии права традиционно политическая (т.е. демократическая) оппозиция глобализации никогда не приходит слева. Как и финансовые интересы ТНК, левые являются «интернационалистами», желают мирового правительства и универсализма конца истории, говоря об «отмирании государства», которое понимается не как юридическое пространство, а как место, где осуществляются сила и еще более незаконное: господство буржуазии над пролетариатом.
Оппозиция мондиализму – традиционный аргумент правых. «Работают синархисты, мечтающие о многонациональной империи. Они задумали в тени, обсудили в темноте, подписали тайно создание правительства апатридов по мерке технократии. Искусственный монстр, создание Франкенштейна», - так сказал Шарль Де Голль, человек, который, благодаря своему личному престижу и фигуре бойца Сопротивления, не может считаться «фашистом», на пресс-конференции 7 апреля 1957. Его мишенью был Жан Монэ, весьма могущественное частное лицо, который тогда сооружал Европейское Сообщество, как бюрократическую организацию, которая лишала суверенитета национальные государства. Монэ никогда не претендовал на какую-либо публичную должность, никогда не рисковал представлением своих проектов на суд народа. «Если оставаться в тени – это цена, которую надо уплатить, чтобы увидеть, что дело идет, то я выбираю тень».
Дефицит демократии был уже в корнях Проекта. И проект Европейского Общего Рынка был вписан в проект глобализации, Единого Мирового Рынка. Как сказал Монэ, «Само Сообщество – лишь этап форм организации завтрашнего рынка».
Монэ был доверенным лицом, которое американские финансисты выбрали для распределения средств Плана Маршалла. Выбор был сделан в 1948, когда Монэ встретился в США с Андре Мейером (Банк Лазард), Джорджем Боллом (Леман Бразерс, затем основатель Трехсторонней комиссии ), и банкиры Гарриманы (Гаранти Траст) были той силой, которые указали его для распределения фондов плана Маршалла, обусловив его отказом от части суверенитета государств-получателей помощи. Суперкапитализм, доверенным лицом которого был Монэ, не был, однако, либеристским: он был планирующим и советизирующим. Этот суперкапитализм получал огромную выгоду, был опьянен беспредельной властью, которую имел, руководя Советом Военной Промышленности – американской организацией, занимающейся планированием военного производства, питаемой идеями и руководимой банкиром Бернаром Барухом. Так что «рынок» был отменен: это Совет заказывал, сколько самолетов, военных мундиров, обуви, танков и военных материалов должна была произвести частная промышленность США, а также когда и как все это должно было распределяться между союзниками. Американская экономика, далекая от подчинения законам спроса, предложения и конкуренции, была планируемой и централизованной для военных нужд, и, надо сказать, успешно, в отличие от того, что происходило в СССР.
Но, надо сказать, советская система была моделью, воодушевлявшей так называемый руководящий класс. Моделью, которую хотели экспортировать в Европу. Монэ во Франции был первым Уполномоченным по Плану: функциональный титул, который соответствовал экономическому проекту ленинского типа.
Не случайно среди «европеистов», которых Монэ сформировал и которыми окружил себя, были видные фигуры коммунизма, такие как Альтьеро Спинелли, или Народно-республиканского Движения, как Робер Шуман. Монэ замыслил Евросоюз как проект для конструирования «в тени», кулуарно и при неведении народов и избранных правительств. Он отдавал первое место экономической интеграции, потому что был убежден, как исторический материалист, что политическая и культурная «суперструктура» неизбежно последует за централизацией экономической «структуры». Его первым успехом было Европейское Сообщество по углю и стали (КЕКА): экспроприация в ущерб Франции и Германии соответствующей промышленности угля и стали (как видно, Монэ разделял другую советскую иллюзию – примат тяжелой промышленности) и передача ее под управление не политического, а бюрократического органа. Еврократическая номенклатура была основана и сформирована им.
Де Голль воспротивился: «Какую ответственность они несут? Разве они являются общественными функционерами лишь потому, что являются функционерами (т.е. не избранными), которые вдруг, неизвестно за какие заслуги, оказываются поднятыми над правительствами, руководят ими и дают задания?» Он заклеймил рождение «Наднациональной власти, рекрутируемой кооптацией, без демократической базы и демократической ответственности». Этому проекту администрирования без мандата Де Голль противопоставил свою Европу Отечеств, союз правительств, призванных отвечать пред своими народами. С некоторым успехом. Европейские народы обязаны генералу двадцатью годами откладывания олигархического проекта, когда Европа, благодаря энергии социальной спонтанности, экономически была плюрализмом легкой промышленности, торговли и услуг: противоположностью плановому централизму, выбранному «экспертами» и технократами Монэ.
Со времен Де Голля утекло много воды. После падения СССР мондиалистский суперкапитализм с энтузиазмом ухватился за самый радикальный либеризм, полный возврат к Адаму Смиту. Новая американская ортодоксия навязывает демонтаж не только бесполезной светской бюрократии, но и всякого регулирования и регулирующих учреждений, юридических, профсоюзных, демократических, созданных за два века для того, чтобы сделать капитализм социально выносимым и, главное, спасти его от самого себя. Потому что абсолютный поиск одной лишь финансовой выгоды безо всяких препятствий и ограничений, неизбежно ведет к разрушительным последствиям: формированию монополий, недостатку инвестиций в общественное достояние, малодоходное, но необходимое (как дороги и инфраструктура), социальному неравенству (в Мировом Рынке американский рабочий конкурирует с китайским, который получает в сотни раз меньше: отсюда тенденция падения реальной зарплаты и уровней жизни), и, кроме того, повторяющейся тенденции «биржевого бума», за которым следует финансовая паника, ведущая к коллапсу покупательной способности и провоцирующая циклы неизбежных дефляций и депрессий. В целом глобализаторы не являются простыми либеристами; они из фундаменталистов либеризма, которые приносят все общество в жертву чистоте доктрины Прибыли, как иранские аятоллы приносят их общество в жертву «чистой» идее Ислама.
Первое политическое сопротивление этой доктрине было оказано, и не случайно, в США. И вновь под знаком правых. Два кандидата в президенты, Росс Перо и Пэт Бучанан, сконцентрировали свою предвыборную пропаганду на оппозиции НАФТА, «единому рынку» США, Канады и Мексики, ставящему американскую зарплату в условия конкуренции с мексиканской, что перемещает американскую промышленность туда, где выплаты и уровень регулирования ниже («более конкурентоспособны»). Оба были похоронены под дисквалифицирующими обвинениями: популисты (что в Америке более или менее эквивалентно «фашисту»), консерваторы, эгоистичные националисты и даже «антисемиты» (Бучанан изумился: почему, когда кто-то противится сверх-власти финансовых спекуляций, его тут же клеймят антисемитом? Что происходит?). Сегодня Перо и Бучанан, который попытался сформировать третью партию, помимо двух традиционных американских, не кооптированную сильными властями, перешли в малую историю как смешные персонажи.
В Европе же еще хуже. Здесь не во имя абсолютного либеризма, без государства. Союз с каждым днем становится все более таким, как хотелось Монэ: жуткий бюрократический централизм, выдающий себя за федерализм (СССР тоже заявлял, что является федерацией народов). Это отнимает суверенитет у государств, но в свою очередь хочет не государства, а лишь Административного управления. Симптоматично, что европейское полу-правительство называется «Комиссия», а его министры – комиссарами: термин, который избегает аллюзии с суверенной политической функцией (т.е. демократической), чтобы мрачно воззвать к желанию тотальной администрации, полицейского контроля (достаточно вспомнить, чем были наркомы в СССР). Комиссия, не избранная и не контролируемая никаким парламентом (Совет Европы, состоящий из избранных политиков, является просто консультативным органом), издает не «законы», а «регламенты» и «директивы». Все это подсказывает, что пространство суверенитета, которого лишаются национальные государства, должно оставаться пустым. «Директивы» издаются не в качестве законов суверенной Европы, как юридического лица, а для компетентных контор: именно поэтому они ограничивают больше, чем любой закон, поскольку не подвергаются реформам, не подлежат контролю и безответственны. В центре Союза – вакуум суверенитета, «власть по факту», без мандата. Не странно, что такой функционерской власти еще не видели: она осуществляет свой скрупулезный контроль над смехотворным – предписанной кривизной огурцов, калибром дынь, составом продукта, именуемого шоколадом. Никакой акт этого псевдо-правительства не считается «политическим», то есть выбранным решением, предполагающим наличие и других решений. Мыслимая таким образом Европа не имеет границ: есть очереди иностранных народов, Турции и Марокко, которые просят, чтобы их впустили; Россия уже является частью этих очередей; 70 стран Африки, Тихого океана, Карибов – уже ассоциированы (соглашения Ломе). Действительно, где остановиться? Европа, не способная на решения, растворяется в безграничном мировом рынке: есть трудность самоопределиться иначе как зародыш универсального союза (фальшивого) народов без идентичности и без политической формы, вплоть до того, что есть риск совпасть с ООН. Руководит этим не слишком чистым паштетом всемогущая, сверх-оплачиваемая номенклатура, которая полагает, что интерпретирует «неизбежный ход истории», и чувствует себя неуязвимой и непогрешимой, священной. Эта бюрократия маргинализует и демонизирует противоречащих ей, как «расистов» и «ксенофобов».
Вспомним здесь, как крайний случай, показательный с точки зрения будущего, отношение к Австрии в случае с Йоргом Хайдером. Вина персонажа была в том, что он угрожал сформулировать собственную политику контроля иммиграции: политический суверенный выбор, который Комиссия запрещает себе и другим. Избранный (непростительная вина) значительным количеством сограждан, Хайдер ассоциируется с правительством австрийской христианской демократии: эти политики рисковали разработать программу для правительства. Отсюда превентивная мера: 14 глав европейских государств, каждый сам по себе, предали остракизму Австрию, государство-члена, как государство «ксенофобное», «расистское», «угнетающее меньшинства». Даже без того, чтобы хотя бы тень расовой и дискриминационной политики вентилировалась в Австрии. От Хайдера – который мог оказаться нежелательным персонажем, но который был демократически избран – потребовали подписать «демократическое обязательство»: унизительное вмешательство по отношению к стране, где действует парламентский плюрализм, и знак того, что Европа считает демократией: не народное голосование, а превентивное примыкание к общей политике, определяемой в Брюсселе. Будучи выражением электората, гласно недовольного убогостью европеизма, Хайдер был выставлен как новый Геббельс и ему помешали участвовать в правительстве. Преступление против величества в отношении бюрозавров не должно иметь права гражданства.
Еврократы боятся и держат на подозрении всех появляющихся политиков с народными характеристиками, спонтанных плодов общества, в котором они живут: это неприятные сюрпризы, поскольку не кооптированы и не воспитаны, прежде всего, в вере в европоидные догмы. Не только Ле Пен, но и Берлускони, Босси, сильные голосами избирателей, могут смонтировать и организовать оппозицию бюрократической утопии. Поэтому Комиссия написала свежий «Статут регулирования политических партий»: новые политические формирования и партии, которые намерены войти в Европарламент, прежде должны быть «признаны». Следовательно, демократия в Европе такова: карьерные функционеры, комиссары, которые не избраны, а назначены, дают миропомазание признания выборным партиям, вплоть до власти прервать (или распустить?) их, если они противоречат определенным «правилам».
Эти правила оставлены неопределенными. Против Хайдера и Берлускони Европейская социалистическая партия угрожала кодифицировать «пределы приемлемого политического поведения», очевидно «в защиту демократии» (диктуемой сверху). Между тем энный орган сообщества, Центр мониторинга расизма и ксенофобии (как он сформирован, кто его составляет?) торопится задействовать политическую полицию ad hoc для репрессий неприятных политических сил, которые, возможно, возникнут в обществе.
Уже статья 7 Маастрихтского договора дает Комиссии власть прекращать права в сообществе целой страны, если эта страна избирает правительство, которое «попирает фундаментальные принципы ЕС»; но эти принципы не определены точно в какой-либо части. Требуется превентивная верность не писанной Конституции (Или секретной? Возможно, неописуемой утопии, депонированной в Великих Востоках и европеистских лобби, которые «дают линию»?). Бельгийские социалисты, которым угрожает поражение от растущей популистской партии, добились того, что «уголовный кодекс» Маастрихта предусматривает наказание не тому, кто нарушает, а тому, кто «угрожает нарушить» фантомные Принципы: это открытый путь полезным процессам, которые намерены возбуждать политические шайки, вписанные в Номенклатуру, против новых актеров, которые не говорят деревянным языком еврократии. Именно с этим явным намерением итальянские левые, обескураженные потерей голосов, повторяют, что Пул, Лига, НА «недостойны быть в Европе»: они ищут предлог для выдачи победивших политических конкурентов Комиссии, лишить их легитимности и тем получить власть, в которой им отказали голоса граждан.

В общем, бюрократический корпус без мандата навязывает ратификацию. Выдает сертификат политической легитимности. Дисквалифицирует всякую критику, как преступную. Исключает политическую дискуссию о форме Европы. Запрещает всякое гражданское выражение несогласия. Чего удивляться, что сегодня несогласие и недовольство, широкие круги пострадавших от Нового Мирового Порядка, лишенные голоса на публичной сцене, выражаются как «антагонизм» бойни и бомб? Запрещены голоса рациональной западной критики – и пространство занято силами постмодернистской бойни: радикальным исламом и анархическим антиглобализмом сапатистов. Когда граждане освистаны и запуганы, прорывается протест маргиналов.
Господам финансового глобализма как бы пытаются сказать: вам хорошо. Однако выступление сил обскурантизма – также часть вашего проекта. После атаки на ВТЦ вспоминается, что США и англо-американские нефтяные компании намеренно разрушили «модернизаторские» режимы в исламском мире и благоволили, напротив, приходу к власти клерикальных и унитаристских диктатур. От Насера до первого Каддафи (который обязывал исламских родителей посылать детей в школы – практика, ненавистная для унитаристов), от шаха Ирана до Саддама Хусейна в Ираке, эти режимы были и есть деспотические (деспотизм – политическая форма, свойственная исламу), но это были светские националисты: они стремились к росту национального государства, а не утопическому Союзу всех мусульман. Они долго работали, модернизируя свои страны: массовое образование, подготовка технического класса, строительство инфраструктуры, железных дорог и электрических сетей. ЦРУ и ТНК боролись с ними, рушили и бомбардировали: эти режимы претендовали стать партнерами, вести переговоры о ценах на сырье и создать условия для Развития своего общества. Лучше подчиненные, возвращенные подчиненные их обскурантизма. ЦРУ и нефтяные ТНК – авторы иранского режима аятолл; они предпочли иметь дело с темной сектой ваххабитов саудовских королей; они всегда предпочитали Пакистан, готовящий исламских террористов, плюралистичной Индии, более или менее демократической. Мотив ясен: те фанатики гарантируют постоянную отсталость своих стран, и потому вечную фактическую зависимость от Америки и ее бизнеса. Бен Ладен, демон, рекрутировал и обучал в Пакистане фанатиков, которых посылал с американским оружием воевать с советскими войсками в Афганистане. И Талибан, эти монстры, не являются пришельцами из другого мира, неведомого Белому Дому: по крайней мере, до 1999 нефтяные компании Унокал и Дельта Ойл (американо-саудовская), Шеврон и другие Сестры имели дело с клерикалами в Кабуле по строительству нефтепровода в 2000 км: он доставлял бы сырую нефть Каспия в пакистанский порт через афганскую территорию. Стало быть, достаточно доверяли бородатым «студентам Корана», чтобы доверить их контролю такое дорогое сооружение. Наконец, в Вашингтоне действует настоящее признанное лобби Талибана: им руководит Лейла Хелмс, благородная афганка, которая является – гляньте-ка - невесткой Ричарда Хелмса, главы ЦРУ времен войны в Заливе. Массовый исламский терроризм – это явление, которое Америка культивировала, эксперимент, сбежавший от учеников чародеев: кто превращает в инструмент фанатическую резню, затем сам становится жертвой.
Приходит на ум подозрение – по аналогии – что нечто похожее имеет место и в отношении движения антиглобалистов. Антагонистическая оппозиция «народа Сиэтла», побоища в Генуе, никогда не третировалась, как Хайдер, не называлась «нацистами» и не подвергалась остракизму. Напротив. На их насилие и манифестации «против МВФ», «против Г8» (встречи избранных премьеров), «против НАТО» власти отвечают предложением вовлечения: приходите и вы, садитесь за наш стол, подискутируем. Наконец, многие ОНГ созданы намеренно и финансируются, потому что Власть хотела удобного «собеседника снизу»: экологиста, утописта. Тони Негри вдруг с уважением интервьюируется «Нью-Йорк таймс» (издание истеблишмента, в которое не всякий попадает), и может считаться «антагонистом», каковым является, радуясь насилию террористов, а также и глобализму, который кладет конец национальным границам. Таким образом, есть гражданская оппозиция, которая подавляется как незаконная, и негражданский антагонизм, который кооптируют и признают как законный. По тем же мотивам, которые заставляют нефтяной бизнес предпочитать фундаменталистов модернизаторам в исламе: выбрать наиболее удобного собеседника есть привилегия абсолютной власти.
Наконец, Черный Блок и Социальные Центры никогда всерьез не угрожали власти МВФ, никогда не громили конторы больших финансов. То, что они разрушали, поджигали, грабили – это автомобили, витрины прохожие; в общем, «нас», общество, которое верит в нормальный порядок. Они запугивают граждан. Их враг – мы.
Этот тот же враг, за которым Еврократия считает нужным приглядывать, удерживая его в ограниченной демократии; тот же, которого хозяева Единого Мирового Рынка лишили голоса и представительства в Америке. Вот так: две силы – тотальная глобализированная администрация и атомизированная слепая анархия – смотрят друг на друга, как единственные дозволенные собеседники, после того, как площадка очищена от других. Они не могут не понять друг друга, потому что схожи. Оба они – опухоли пустого универсализма: одна отрицает политику во имя Рынка, другая во имя сердечного Братства. Они вместе подавляют любое «чуждое» возражение, то есть не кооптированное. Оба непрозрачны, даже для самих себя.
Главное, обе эти силы действуют без народного мандата. Антиглобалисты в Генуе заявляли, что представляют «миллиарды угнетенных» против «восьми господ»: но эти господа были избраны, тогда как огромная ассамблея Аньолетто, очевидно, нет (один из плакатов на манифестации гласил: «Долой голосование, да здравствует Человек»). Не случайно обе силы без народного мандата прибегают к «прямому действию» : вне пределов правил демократической диалектики, с физическим насилием – одни, с бюрократическими «директивами» без голосования – другие. Их общий враг – социальная спонтанность и плюрализм.
Поэтому я не верю, что взрыв «исламского» мегатерроризма, ускользнувший из рук эксперимент, действительно затмил протест антиглобалистов - сапатистов с травкой в сигаретах, экологистов и анархистов. Вероятно, речь идет лишь о кратковременном затмении маленьких актеров вспышкой самоубийственных взрывов. Но газеты и ТВ уже работают над тем, чтобы снова осветить «Движение». И тогда полезно узнать его поближе в некоторых его компонентах.
2. ВСЕГДАШНИЕ МАРГИНАЛЫ

«Манифесто» публиковал 16 января 1996 следующее письмо: «В Милане есть 25-летние привилегированные; я смог учиться, у меня семья со средним достатком. Однако 10 сентября я был на площади Кавур и когда (наконец) прорвалась ненависть, с платком на лице, я атаковал полицейских, ощущая радость и никогда не испытываемое ранее чувство освобождения».
Освещенный этой «радостью ненавидеть», юный автор письма, подписавшийся Марко Вита да Монца, теоретизирует метод освобождения от «коллективной покорности» через выражение ненависти. И вверяет его Социальным Центрам: «Я хотел бы, чтобы Социальные Центры смогли трансформировать нашу ненависть в постоянные формы социального конфликта».
Это желание стало реальностью в Генуе 19-22 июля 2001: когда десятки тысяч протестующих антагонистов, при гегемонии Социальных Центров, «освободили ненависть» в городской геррилье и незаслуженных опустошениях. В Генуе, в мятеже против встречи в верхах Г8, заложены основы для трансформации тысяч отдельных, атомизированных ненавистей в «постоянные формы конфликта».
Карло Джулиани, 20-и лет, убитый в Генуе карабинером, которого пытался убить, мог бы написать письмо, появившееся в «Манифесто» пятью годами раньше. Он также «привилегированный», записанный в университет, сын обеспеченного профсоюзника из ВИКТ, с маленькой виллой в Риги, квартале-саде. Также и он в свой фатальный день, с маской на лице, «атаковал полицейских» с освобождающей ненавистью имущего. Добавляют, что Карло Джулиани, сын обеспеченного, давно крутился среди «панк-бестий», просил милостыню в сопровождении стаи бродячих собак, посещал Социальные Центры своего города. На его похоронах гроб (прославляемый товарищами и окруженный сжатыми кулаками) был покрыт знаменем: но не красным знаменем коммунистов, не черным анархистов, а знаменем Рома (Рима), его любимого футбольного клуба. Ужасающая подробность, которая много говорит о его «ценностях» (потому что знамя всегда символ ценностей), которые привели Карло Джулиани к встрече со смертью. «Политическое» насилие и футбольное хулиганство составляют одно целое для «я», опустошенного и разделенного, готового, чтобы «ощутить существование» хотя бы на мгновение, на взрыв ненависти. То знамя – представленное как единственное и высшее выражение веры в тот решающий момент жизни, каким является смерть, – говорит о «я», инфантильно бесформенном, никогда не испытавшем принцип реальности, которое не жило, но переживало коллективные сиюминутные эмоции, полагая, что этим «выражает себя».
Этот человеческий тип, который в Генуе нашел постоянный предлог для «освобождения ненависти», в чем нуждается для иллюзии существования, выкармливается, разводится и культивируется в Социальных Центрах годами. И будет доминировать, если не в истории, то в черной хронике многих грядущих лет.
Чтобы понять, как же так, зададимся вопросом: что такое Социальные Центры? Какой тип людей они собирают?
Один текст «борьбы молодежных пролетарских кружков Милана», озаглавленный «Будет ризотто (миланское блюдо из риса), который вас похоронит» , так описывает рождение первых Социальных Центров: «даже скамейки уставали их выдерживать; даже из баров их выкидывали, потому что они были под наркотиками, патлатые, но, главное, «мало потребляли». Это было помещением «Борьба продолжается», но оно было слишком тесным. Не физически, просто мы не ощущали его своим. И потом - вечно стычки с руководителями, с рабочими… там надо было выслушивать тягомотную моралистику, а то еще они делали из вас миссионеров: помогайте старушкам заполнять квитанции за свет, продавайте газеты, расклеивайте плакаты и т.п. …И все время спрашивали, какое у тебя отношение к твоим жизненным потребностям…
Так что я предпочел бы быть на холоде, на скамейках… Скамеек, однако, уже не хватало, потому что было все больше разных молодых людей, которые там находились, и не только из-за наркотиков. Медленно созревает решение сделать что-то большее, наконец, что-то: мы слишком молоды, чтобы согласиться гнить. Кто-то кололся, кто-то был болен, и мы хотели что-то сделать, потому что это был один из нас, и это могло произойти с любым из нас, сползающим в героин…
С этой нечистой совестью и таким желанием что-то сделать, иметь значение, подтвердить собственные нужды, мы перешли к занятию заброшенной церкви. Это прекрасно – занимать церковь…
Наконец что-то двигалось. В Сесто Сан Джованни мы заняли заброшенный кинотеатр; в Сан Джулиано занимают Коммуну, чтобы устроить новогодний праздник, в Порта Дженова – бывшую фабрику (Фаббриконе), в Чинизелло гигантскую виллу, в Ортике старый сельский дом, Кашина Росса, где спал Барбаросса, прежде чем коснуться земли Милана (символично, да…)…
С этой первой волной 1975-го мы открыли, даже не представляя себе этого, новое движение».
Человеческий тип, который филигранно выведен в этом самоописании, и который собирается вокруг Социальных Центров (в том числе и наиболее известного, миланского «Леонкавалло», появившегося в 1975), не является совершенно новым. Антропологический сегмент, который описан, если даже никогда не выплывал по-настоящему на свет Истории Запада (поскольку, как мы увидим, он не в состоянии это сделать), все равно постоянно присутствовал на протяжении веков в сумеречной зоне, сгущающейся на обочинах истории. Всегда верный себе. Самоописание, датированное 1977, является портретом психологических симптомов, уже появлявшихся и отмеченных в далекие эпохи.
Патлатые, напичканные наркотиками, «мало потребляющие» - это описывает бесформенные жизни (неспособные придать себе «форму»), субличности незаконченные или неустойчивые, инертные и вместе с тем беспокойные. Не удивительно, что, как показывает другое расследование по этим кругам, многие молодые посетители Социальных Центров являются (в Ломбардии!) безработными, или неквалифицированными работниками на «Маленькой фабрике», личностями, обреченными на «временную и черную работу». Скорее непригодными к работе, чем безработными.
Темные хилиастические секты Средневековья, взрывавшие и разорявшие целые регионы Европы, рекрутировались неизменно из «иррегулярных» такого типа: маргиналов из-за неспособности удерживаться в обществе, отвечать минимальным требованиям общежития. Об этом говорят сами имена групп, примыкавших к учению катаров: пифлер (из плебса), тексеранты (ткачи, работа низкая и малооплачиваемая), патарины (старьевщики); или же названия последователей «революционных» сект 17-го века, которые, например, группировались вокруг Кромвеля: лолларды (слоняющиеся), рантерс (болтуны), диггеры (землекопы).
Главы их тоже были пограничными личностями. Фра Дольчино, незаконнорожденный сын священника, в 1300 готовился принять обет, но вынужден был бежать, потому что его застигли при краже денег у его учителя. Мы знаем, что он, признанный глава секты «апостолических братьев», предсказал отмену гражданских законов и установление спонтанного общества, основанного на чистой любви. По этой причине он предлагал коллективизацию земель и даже женщин (все в коммуне основывалось на любви). В 1304, собрав вокруг себя 5000 маргиналов, помешанных, одержимых, маньяков, он основал в альпийских долинах коммуну, где реализовал на практике свои принципы. Коммуна, не способная что-либо производить, просуществовала три года, грабя окрестные деревни, т.е. простым бандитским паразитизмом: Социальный Центр ante litteram.
Томас Мюнцер, «король анабаптистов», родился в 1488 в зажиточной семье. «Но он вел очень беспокойную жизнь, меняя работу по несколько раз в год, то учителем, то проповедником, то капелланом», пока в 1520, начиная с Цвикау, а затем захватывая Альтштадт и потом Мюльгаузен, не собрал вокруг себя толпы крестьян и «простых» (то есть наивных или умственно слабых), фанатизированных его проповедями равенства. «До такой степени, что никто более не хотел работать, и если была нужда в еде или одежде, шли к богачу и требовали всего. И у тех, кто вдруг не давал, брали силой» - средневековый пример пролетарской экспроприации.
Жан Бейкельзон, портной-подмастерье, мог быть буржуа, поскольку женился на богатой вдове; но он растратил ее имение, обанкротился и стал Джованни ди Лейда, главой секты анабаптистов, которая в 1534 превратила город Мюнстер в «Новый Иерусалим», где отменили все законы кроме закона «любви». Полигамия, социализированная собственность, убийственные экзекуции, бред уравнительства и непристойности, Террор.
«Это было помещение «Борьба продолжается», но мы не чувствовали его своим. Там вам приходилось выслушивать тягомотную моралистику, или вас хотели превратить в миссионера», - жалуются первые «автономные»: «И все время спрашивали, какое у тебя отношение к твоим жизненным потребностям». Этот человеческий тип, лишенный внутреннего единства, воли и твердости, просто не мог заниматься каким-либо проектом, который каким-либо образом его превосходит. Он также бесполезен для Революции, поскольку живет, одолеваемый необходимостью удовлетворения «своих жизненных потребностей». Этот антропологический сегмент умеет лишь подчиняться своим первичным импульсам: желанию наслаждаться, голоду, страху, ненависти. Не только социально, но и более радикальным образом (т.е. как животные), он живет потребностями. Единственная утопия, которую он воспринимает – это войти в Сад Наслаждения, где единственная норма – наслаждаться, в Страну Изобилия, где много всего без труда, в Paradisus Voluptatis, который Бош, последователь «братьев свободного духа», описывает как место полученных удовольствий. Наконец, в сектах средневековья, исповедовавших гнозис катаров, не делалось ничего кроме «праздников» или «обрядов», состоящих в сексуальных собраниях, часто противоестественных. Праздники, которые в Италии назывались «барилотто» (бочонок), тогда как в Германии места оргий называли «раем». В Социальных Центрах лозунг дня – «борьба за право на праздник». «Это прекрасно – оккупировать церкви», гласит упомянутый текст. Здесь также резонирует незапамятный импульс. Последователи Фра Дольчино, т.е. анабаптисты, катарелли, систематически грабили церкви; проповедники табориты призывали «не делать больше ничего, разрушать монастыри и церкви». Ненавистные символы источника всяких моральных законов и духовности, недоступные для этого типа людей, обуздывали «потребности». В 1600 рантерс в захваченных церквях проводили «обряды, которые пародировали евхаристию, и противоестественные совокупления».
То, что они молоды (категория безответственности, которая может продолжаться и при возрасте за 30), и что к ним присоединяются «всякие» еще более молодые (т.е. не идеологизированные), все на краю токсикомании, «знающие, что может произойти с каждым из нас, сползающим в героин», может удивлять только тех, кто принял педагогическую ошибку просветительства: она предполагает или воображает подростка структурированной «личностью», изначально «рациональной», знающей, свободной в суждениях. Из этой концепции, принятой в публичной школе, рождается вся преступная педагогика, которая настаивает, что юноша «выражает свое я» (я, которое еще не существует, поскольку формируется силой опыта), результатом чего является пароксизм чрезмерности, от нарциссизма половой зрелости до крайнего аутизма. Это приглашение к спонтанности ведет фактически к поощрению подчинения первичным импульсам; на самом деле спонтанность (быть самим собой) есть трудный пункт для появления зрелой личности, которая «научилась» отделяться от текущих побуждений, анонимных и коллективных, конформистских. Микеланджело и Леонардо Да Винчи были «спонтанными», способными «выразить себя», но не какой-то парнишка в метаниях переходного возраста. Парнишка может только принять, как суррогат личности, которой еще не обладает, внешние «стили», моду, «наружность», диктуемую рекламой и группой (орнаменты, серьги, ленты для волос, одежду): они импульсивно коллективны и потому анонимны. Правда такова, что «юноша» является по природе (хотя и ожидается, что временно), личностью пустой, плывущей, маргинальной, как та, что в течение веков вписывается в подрывные хилиастические секты. Человек, который следовал за Фра Дольчино, или делался анабаптистом и участвовал в «барилотто» и грабежах, тот же самый, что сегодня участвует в перманентном восстании новой «антагонистической» анархии: оба характеризуются неспособностью объединить разнообразные и временные «я», которые их населяют (как Карло Джулиани, в одно и то же время «бравый парень» и панк-бестия, «студент университета» и тиффози Рома). Эти «множественные я» питаются глубокими силами бессознательного в гормональной буре, первичными импульсами, микростремлениями или слабыми фиксациями, и окружают субъекта-носителя, который несет их в себе, беспокойный, мятущийся, не способный к постоянству и когерентности, и потому «мятежный» и в то же время непобедимо стадный. Группы маргиналов и психолабильных постоянно пребывают в этом состоянии, свойственном «молодому» подростку.
Единственное отличие в том, что в юноше недостаток внутреннего единства является физиологическим, в чем-то «нормальным». На самом деле «ошибочно полагать, что человеческое психе формируется, исходя из центрального ядра в наиболее интимной части персоны», предупреждает Ортега-и-Гассет: «Истина как раз в противоположном: то, что формируется в первое время в каждой душе – это периферия, внешняя часть, которую она предоставляет другим, то есть социальное я. Верится в то, во что верят другие; ощущаются эмоции толпы. Это человеческая группа, строго говоря, думает и чувствует в каждом субъекте». Подросток поставлен в это положение воспринимающей личности; его «я» – шар, пока пустой, который определяется в контакте с другими по своему внешнему периметру. «Одна из решающих сил души подростка – желание жить вместе с другими ребятами своего возраста. Он не чувствует и не желает, как индивидуум, но впитывается анонимной личностью группы, которая думает и чувствует за него. Индивидуальность, еще не сформированная, живет в рое ребят».
Всякий, имеющий сына-подростка, задается вопросом, почему он обеспокоен– иногда смешным, болезненно-принудительным образом – преходящими «молодежными модами»; почему вдруг хочет одеваться определенным образом, «как все ребята моего возраста», а не иначе; и как страдает, если ему в этом мешают; и как ему нравится определенная музыка, которая нравится всему его поколению; и как он ведет себя глупым стадным образом, подчиняясь инстинкту банды равных. Ответ есть: потому что, не будучи еще сформированным и зрелым, он не способен управлять усилием жить по-своему. Иметь личность означает, в сущности, уметь управлять трудностью радикального одиночества. Усилие, более высокое, чем летучесть юноши. Ему нравится не жить, а проживать в коллективном климате банды; ему спокойнее отдавать свое слабое «я» анонимной психической атмосфере момента. До того, - как знает всякий, помнящий свое отрочество, - что чувствует ужасной утратой себя невозможность, или запрет родителей, быть «как все мои товарищи», говорить как они, посещать места, посещаемые «всеми», обожать идолов молодежной группы, и особенно носить джинсы, майки и обувь «Найк», которые «дают идентичность» его сверстникам, разумеется, идентичность коллективную, групповую, банды. Что является полной противоположностью спонтанности и оригинальности, к которой юноша стремится безнадежно и нарциссически. Чем больше общество подстрекает юношу быть «свободным», тем больше он чувствует себя нуждающимся слиться с возрастной группой: потому что в этом возрасте чувствовать себя «свободным» означает ощущать со всею тоской пустоту: и в психологической пустоте рождается агрессивность.
То, что эта пустота (полня тоски, сомнений в собственной адекватности) часто заполняется наркотиками, почти неизбежно, с учетом ценности, которую преступная педагогика нашего «просвещенного» и гедонистического времени придает «пробе эмоций»: уже естественно, что юноша ищет эмоции, чтобы заполнить свою пустоту и проверить свою жизненность. Юность всегда хочет «быть полным» любви, жаждет героизма и экстаза. Одно время общество нацеливалось на предоставление выходов для этой чрезмерной (и непродолжительной) пульсации к более высокому, предельной жертве, радикальному чувству жизни: это от подростков Церковь требовала призвания, это молодежь отправлялась на войну, где была «расходной», поскольку заменимой (в Илиаде – боль для Гектора, который умирает сорокалетним, отцом и мужем, а не для юного Ахилла, божественного хулигана). Надо видеть дьявольский сарказм, свирепую сатаническую холодность в том факте, что наркотики, потребляемые нашими парнями, носят имена, отсылающие к высоким вещам, которые отняты у них бесчестным путем: героин (eroina) вместо Эроса и Героя, экстази, как суррогат аскетического экстаза, крэк вместо взрыва «я», выходящего за свои пределы в предельном самопожертвовании.
3. МОЛОДЫЕ КАК САРАНЧА

Таким образом, сегодня «всякие» молодые, т.е. свободные и пустые, слишком надолго застрявшие в безответственности подросткового возраста, от которых не требуется какого-либо усилия, которое вырвало бы их из инерции, тянутся к маргинальным местам, в сумраке которых гнездится тот антропологический тип, который я стараюсь описать - неадаптированный, психолабильный, пригодный для подрывного восстания. Этот человеческий тип, даже когда не вторгается в общество со своими опустошениями и грабежами, продолжает на деле оставаться в тени на задворках. Он лишь находится в фазе, которую по аналогии с зоологией можно назвать «одиночной».
Так же и саранча, периодический бич природы, в основном живет изолированно, мирно, пощипывая спокойно травку. Но иногда она неожиданно, руководимая таинственными ферогормональными сигналами, аналогичными непреодолимому коллективному впечатлению, объединяется с миллионами других себе подобных. От «одиночной» фазы насекомое переходит в «стадную». Рой становится колоссальным и поляризуется; он принимает определенное направление, хотя бы и случайное (гигантская миграция не имеет цели, проекта), движется, закрывая небо, и пожирает все растительное, что находит на своем пути, превращая землю в пустыню; затем, так же необъяснимо, как собралась в рой, она рассыпается. Рассеивается. Лошадка снова превращается в прежнее одинокое и безвредное насекомое.
То же самое с нашей антропологической группой. Десятилетиями индивидуумы, ее составляющие, могут жить в одиночной форме в социальной маргинальности. Изучающий зооантропологию сможет узнать их, порочных, снедаемых мелкими дурными привычками, бесплодных, потому что живут уловками, часто теряют работу из-за низкой квалификации, недостатка пунктуальности, надежности, дисциплины, или мелких краж; различные типы неспособных, из-за незначительных расстройств личности, получить достойную социальную роль: часто эти люди попадают в ряды мелких, но постыдных уголовников. Исследователь также узнает, в полутьме социальной маргинальности, индивидуумов, которые живут в своем мире тихого помешательства. Быть может, объединенные в маленькие группы, которые проповедуют анархию, ненасилие, мечтают о социалистическом возрождении или практикуют антиинституционные религии, или же смягченные формы псевдомистицизма: сексуального и нудистского, оздоровительного и экологического, пацифистского, «восточного» и магического, феминистского, вегетарианского.
Они живут безвредными, следуют мелким маниям социального обновления, прежде всего с экологическим задником («возврат к Природе» в версии постмодерна), или же с пророками неминуемого конца мира, тревожимыми парниковым эффектом или перенаселением, окруженными тощими кружками верующих. Немного смешные в своем аномальном поведении (порой маленькие группы уединяются на горе в ожидании даты назначенного ее гуру апокалипсиса, или чтобы «войти в контакт с инопланетянами», или следуют причудливым диетам), но в основном не агрессивные.
Но приходит день, когда они переходят в стадную фазу. Индивидуумы, движимые лозунгами, которые «носятся в воздухе», словно пахучие гормоны, которые зовут саранчу, группируются; и сам рост их количества заканчивается поляризацией этой многообразной массы. В этой массе каждый продолжает испытывать свою одержимость – частную или мелкой группы; но разнообразные одержимости собираются в стадо, где уже доминирует масса.
Крик был «Уничтожить империи», «разрушить Вавилон» – для Фра Дольчино; «бить тиранию и обскурантизм» – для Революции 1789, или «мир сейчас», «земля крестьянам», как подстрекали русский плебс против царя, или «установить власть, основанную на не ограниченном никаким законом насилии», как провозглашал Ленин, или «хотим невозможного», как в 1968. В беспорядках в Генуе в июле 2001 крик «помешать Г8» поляризовал 800 групп антагонистов, которые до того преследовали различные цели: экологисты из WWF и скваттеры, феминисты и миссионеры-унитаристы, крестьяне, субсидируемые европейскими фондами, и гомосексуалисты, Пакс Кристи и пилоты новой анархии информатики, гандисты и бывшие монашки, и кастристы с сапатистами, уличные священники и епископы, наркозависимые и борцы с наркотиками.
Позитивное содержание этого крика имеет мало значения. Важно, что лозунг дня таков, что пробуждает ожидание, в котором они «нуждаются», самое абсурдное и запретное, курятник, который должен быть удовлетворен, и потому верящий, что коллективное побуждение способно коагулировать массу, взвинченную и лабильную. Эти люди не нуждаются в рассуждениях: им достаточно предлога, чтобы электризоваться. Это люди, которые хотят не жить сами по себе, а быть охваченными коллективной силой, которая воодушевляет толпы.
Они «одержимые», которые жаждут отдать свою текучую и недостаточную личность «хозяевам»: такими будут их вожди, которые говорят в толпе не-личностей, потому что быть, как можно полнее, во власти единственной идеи-фикс дает видимость «сильной» личности, параноически рациональной, аргументированной, готовой «идти до дна».
Это «дно» неизменно веками. Провозглашаются в качестве объединяющего начала «мир», «свобода и справедливость» и помощь «последним»: это универсальное опустошение, обрушение всякого порядка, насилие без цели и пределов, неконтролируемое «освобождение» всех первичных импульсов и, прежде всего, сексуального. «Курьезный факт: в каждый революционный момент любой важности проблема «свободной любви» ставится на первый план», замечал с интересом Энгельс. Он, который использовал в качестве девиза Тотальной Революции слова фаустовского Мефистофеля «Все существующее достойно смерти», хорошо знал, какая жажда смерти и нигилизма сидит в этом «голоде оргазма» – что на деле есть желание насилия и убийства – который охватывает рой человеческой саранчи. Юноша, написавший в 1994 в «Манифесто», хорошо идентифицировал этот оргазм как «наслаждение ненавидеть»: как он пишет, «наслаждение и чувство освобождения, никогда не испытывавшиеся ранее», - это сексуальный спазм. Искомый и самодостаточный. Такова цель, все остальное – провозглашенное установление абсолютно справедливого общества – не удостаивается размышления. «Залейте мир кровью, и вещи каким-то образом организуются», заставляет сказать Достоевский одного своего демонического персонажа, одного из нигилистов, одержимых революцией.


4. ПРИХОД ПЯТОГО СОСЛОВИЯ

Но до сегодняшнего дня в исторических катаклизмах, даже самых насильственных и иррациональных, человеческая Саранча играла центральную роль, осуществляя гегемонию. Верно, что в кульминации революционной свирепости, терроре якобинцев и большевиков, когда руководители Революции призывали отбросить всякие правила и честь, призывали к пролетарской экспроприации, к резне «без пределов», Революции подстрекали эту маргинальную антропологическую группу: но лишь как социальную взрывчатку, элементарную инструментальную силу, чтобы бросить против ненавистного старого порядка; чистое средство, полезное для развязывания временного хаоса, который расплавит общество, где будет установлен Новый Порядок.
Как и любой феномен, также и Революция, кроме того, что является «субстанцией» случайной и потенциально заряженной противоречивыми возможностями, имеет еще и «форму». Это не только насилие, но также и «программа», усилие, которое претендует на интеллигибельность; она отягощена элементом волюнтаризма, который имеет амбиции «организовать» хаос; и «революционная организация, как и любая другая, иерархична, она требует от индивидуума трансцендировать ради Партии, жертвовать своими сиюминутными «потребностями» во имя «будущего бога».
Этого достаточно, чтобы осудить Саранчу, бездарь из любой маргинальной полутьмы, когда приходит момент «строительства» социализма или любого другого Нового Порядка. Неспособные примкнуть к более секуляризированной форме «теологической надежды» (строительство будущего общества, которого еще нет, в которое надо верить), они вновь маргинализуются, поскольку прошел момент их инструментальной нужности в качестве «революционного авангарда».
Лютер был свиреп, вплоть до провозглашения территориальных принципов уничтожения анабаптистов и сект, которые породил своей проповедью бунта против католической Церкви, внеся нервную физическую заразу в группы маргиналов, нищих, флагеллантов, умалишенных, лунатиков и очумевших. Ленинизм посадил в клетку коллективное кипение грабителей, дезертиров и не подчиняющихся долгу в отношении кадров Партии. Монструозная муравьиная масса, которая заполняла улицы Петрограда (в тексте – Петробурга), возбужденная безнаказанными убийствами офицеров и жаждущая перспективы грабежей, не была использована для штурма Зимнего Дворца; большевистское взятие власти было работой немногих «профессиональных революционеров», обученных и организованных по-военному Троцким. Это была группа, гностически знающая Направление Истории и преданная Проекту. «Исчезновение государства» было отложено sine die; выметены толстовцы, пацифисты, поклонники йоги, вегетарианцы, мечтатели и бредящие об обществе чистой любви. Наиболее эффективные преступники были инкорпорированы в диктаторское пролетарское государство в качестве полиции террора; другие – отброшены дрожать в своих норах.
Подобное взрывное появление человеческой Саранчи предшествовало (хотя факт менее известен) появлению Третьего Рейха, подтверждая факт, что для антропологической саранчи идеология взаимозаменяема. В дни агонии Веймара в Берлине можно было видеть, среди грабителей-большевиков, покушающихся анархистов, вольных отрядов, ветеранов войны и вооруженных хулиганов, также и одну странную породу: «городские индейцы» с раскрашенными лицами и перьями на голове на манер краснокожих, проповедники разрешения содомии для молодежи, предки хиппи и панков в пестром тряпье. Кишение людей, вышедших со дна в дикий час коллективного разрешения наслаждаться разрушением без завтрашнего дня.
Одна из этих групп называлась Вандерфогель – Перелетные Птицы: почитатели природы, нудисты, гомосексуалисты и содомиты, совершали «зрелищные акты», отталкивающие или насильственные (преситуационные), ликуя в социальном хаосе, как на жестоком празднике. Несколько месяцев спустя эти пестро раскрашенные персонажи, с серьгами-лепестками, перьями в волосах и раскрашенными лицами, появились снова – шпалерами, в сапогах и коричневых рубашках – в батальонах СА, штурмовых отрядов. Перелетные Птицы, вольные создания лесов, составляли их нерв. Когда этих «вольных» бунтарей спрашивали, почему они пошли на службу Гитлеру, они отвечали: «Но он один из нас».
Они не предвидели иерархическую структуру, которую готовил новый порядок. Известно, как фюрер с жестокой быстротой освободился от этой гомосексуальной и оргиастической милиции. Демонический хаос, который вознес его к власти, разбивая витрины, избивая и сея террор на улицах, более не был подходящим инструментом для пользования уже взятой властью. Великая резня заменила банду дебоширов Черным Орденом. Это были СС, вызванные из света Люцифера, заставшие СА врасплох на их оргиях и сбросившие их в пропасть. Такое уже происходило в истории, хотя и редко когда с такой же жестокостью.
Именно в те дни молодой немец из Карлсруэ, страдающий туберкулезом и поправляющийся в санатории – его забытое имя Герман Берл – усмотрел в этих элементах феномен, который назвал Приходом Пятого Сословия: таково название книги, созданной его лихорадочным ясновидением.
Кто такие «Пятое Сословие», которое Берл видел прорывающимся в «Птицах», «Городских Индейцах», вдруг заполнивших улицы Германии? Само выражение необычно, даже выбивает из привычного современного сознания, каковым является равенство. На самом деле Берл вывел его из древней социологической мудрости, свойственной обществам традиционным, иерархическим, не эгалитарным. Слово «сословие» в смысле «социальный класс» (или скорее «каста», неподвижный, наследственный социальный класс) идет из Средневековья. Но оно использовалось до самого конца Старого Режима. Революция 1789 могла еще быть прочитана, как восстание Третьего Сословия – буржуазии – против Первого Сословия (клира) и Второго Сословия (аристократии). Ниже по иерархической шкале ожидало своего часа Четвертое Сословие: работники ручного труда (ремесленники), рабочие-пролетарии . О Пятом Сословии (нищие, бандиты и сумасшедшие) не говорилось, потому что оно не имело социальных функций.
Эта стратификация общества считалась неизменной (так и было веками), потому что соответствует справедливости и «природе». То, что оправдывало господство высших сословий над низшими и подчиненными, не деле было не доходами, это было «качество» людей, их составляющих. Согласно Платону, человек состоит из трех душевных потенций в различных сочетаниях: душа «интеллигибельная», которая руководит созерцанием и интеллектом; душа «раздражительная», которая ведет к страстной любви, возмущению несправедливостью и злом; и душа «вожделеющая», которая тянется к удовольствиям желудка и секса, «нуждам» .
Три жизненных пружины, нисходящие, мало по малу, от формального к бесформенному, от духовного к эмоциональному, биологическому и, наконец, «демоническому». Преобладание той или другой в каждом индивидууме определяет, согласно тезису, его принадлежность к «сословию» или классу. Более высокие классы характеризовались тем, что имели «форму»: они добровольно принимали на себя наиболее требовательные виды долга, подчинялись нормам жизни (дхарма в санскрите), более высоким и жестким, чем требования к нижним. Клир должен был подчиняться отречению и суровости, дворянство обучалось проявлять мужество пред лицом смерти, подчинялось законам чести, верности и самопожертвования. Те и другие должны были воздерживаться от низких чувств и желаний. «Роскошь» аристократии была не комфортом, а престижем, не тезаврацией денег, а величием.
В противоположность тому, что думает современный человек, который не только эгалитарен, но и вульгарен (что не удивительно, поскольку он в основном примыкает к Третьему и Четвертому Сословиям), в течение веков именно священники и дворяне жили в состоянии долга, подчинения дисциплине, обязанности, судьбе. Девиз «ноблес облидж» имел силу не случайно, и не сводился просто к хорошим манерам. Напротив, низшим кастам, жизнь которых «манкирует программой», дозволялось жить без приложения усилий к улучшению; как современный человек массы, для которого «жить означает быть тем, что он уже есть». Гёте, который видел поверх линии тени между традиционным порядком и эрой революций, озвучивал ту же идею, когда написал: «Жить по своему вкусу – это для плебса; благородная душа стремится к порядку и закону».
Естественно, традиционный порядок не позволял плебеям жить «на свой вкус» более определенного предела: в том религиозном мире низшие классы тоже верили в Бога, и дворянский порядок обязывал их верности господам. Все было поляризовано по направлению вверх, что толкало и тех, кто понимал жизнь как «быть тем, что ты уже есть» (без усилий для улучшения), к трансцендированию себя, приобретению «формы», стиля: и народ имел обычаи, традиции, которые усиленно сохранял, и которые были его «стилем», его формой. Бесформенный, демонический субстрат – то, что сегодня проходит как «освобождение», «освобожденная жизнь» – свойственный людям наиболее низким, осуждался даже народными обычаями. И наказывался, когда пытался проявиться вне Карнавала.
Именно из этой констатации исходил Берл, чтобы завершить впечатляющее толкование истории Запада, как последовательного доминирования, не только политического, но и «культурного» все более и более низких классов. Толкование смелое, но не безумное, если принимать в расчет, что в том древнем мире, который силился держаться за свои секулярные принципы, «формы» были внешним соответствием авторитетности, связанной с очевидностью поведения. Авторитетным был, в целом, тот, кто демонстрировал фактами, что достоин доверия; и признание которое вытекало из этого, выражалось в форме почтительности и уважении совершенно иначе, чем по отношению к самому себе. Но происходившее ослабление тяги вверх в Церкви, увлечение дворянства роскошью, мало по малу подрывали законность «командования». Поэтому Берл видел историю – в противоположность прогрессивному течению – как внутреннюю инволюцию общества, его падение по направлению к демоническому и бесформенному субстрату.
Такая тенденция, однако, частично тормозится имитацией (и социальным примером высших классов, т.е. «образцовых»). Веками каждый класс, достигая вершины своей политико-социальной гегемонии, стремился воспринять моды того высшего класса, который он сместил. Имитация очень часто была только внешней, в формах, модах; но модой не стоит пренебрегать. Это не пустышка: это знак того, как некая человеческая группа представляет себя себе, и потому – к чему она стремится, какие питает амбиции. Однако консолидированные «формы» переживают основания, которые они моделируют, и часто продолжают функционировать в конфронтации и одобрении даже тогда, когда субстанции, их вдохновлявшие, уже уменьшились.
Аристократия, когда приняла форму монархии или империи, приняла наряды, униформы и этикет, которые были не просто пышными, а литургическими. Внешние символы, принятые королевской властью, - золото, пурпур и порфир комнаты, где рождались «порфироносные», императоры Византии – указывали на сакральную волю, имитировали одежду Понтификов. Это часто были притязания узурпаторские, как видно по борьбе за инвеституру; однако это свидетельствовало о воле к трансцендированию. Быть большим, чем «то, что он уже есть».
Когда торговая буржуазия достигла собственного апогея (в 19 веке), она имитировала моды аристократии. Великие французские романисты, Бальзак и Пруст, были и сатириками, т.е. обличали лицемерную поверхностность этой имитации, лишенной внутренних качеств, которые, как предполагалось, формировали изнутри стиль старых аристократов. Однако – сегодня мы должны это сказать – даже простая функция дворянства тем или иным образом «обязывает»: и именно то, что высшая буржуазия «во дворянстве» была смешна, говорит, что имитация стоила усилий.
Мелкая буржуазия достигла своего апогея полвека спустя, в фашизме: и она повела себя триумфально воинственно, «героически». Это тоже было имитацией аристократии, война была первой задачей дворянства. Рабочий класс, когда решил, что пробил час его собственной исторической гегемонии, принял немедленно высшие классовые обычаи, стараясь имитировать буржуазию. Рабочий жертвовал собой, чтобы выучить сына «на доктора», по воскресеньям надевал скромную одежду a la Травэ, а не рабочий комбинезон пролетария. Во времена Французской Революции буржуазия имела смелость установить буржуазный образ жизни, длинные штаны и темный жакет, как нормальное платье (даже если Робеспьер и продолжал одеваться по моде Старого Режима). В России так называемый «авангард пролетариата», захватив тотальную власть, ни минуты не думал установить пролетарский стиль жизни: даже Секретарь и Номенклатура КПСС выставляли напоказ мелкобуржуазные морализмы, вкусы и гардероб; в полном соответствии, они приняли – доведя при этом до абсурда, - бюрократическое государство, т.е. буржуазное, из которого выжали весь тоталитарный потенциал.
В каждом случае существовала еще тяга (хотя и затухающая) к «более высокой форме». Все обрушено в последние десятилетия: сегодня правит имитация «более низкого». В Италии мы видим взрыв необуржуазной модели, которую справедливо можем определить как «скальфарианской», потому что это Эудженио Скальфари ввел новый обычай, с помощью «Эспрессо» и «Репубблики». Это он фабриковал, воспитывал и одевал новых гомункулусов.
Необуржуа – креатура, которая живет в свое полное удовольствие в «законченной секуляризации»: что для нее (как для Скальфари) означает принципиальный отказ признавать что-либо выше самого себя. Это испорченная личность истории, папенькин сынок технократической цивилизации. «Портить», - предупреждает Ортега-и-Гассет, - «означает не тормозить желания, создать у человека впечатление, что ему дозволено все и нет никаких обязанностей». И оборотная сторона «положения», с еще худшим элементом: лишенный запаха комфорт Государства Благосостояния дает новому человеку ощущение (ложное), что он не имеет лимитов, не подчиняется условиям. Он оберегаем от лишений, физической усталости, сурового давления природных условий; реальные трудности жизни, включая даже болезни и смерть, от него скрыты или обесценены надеждой (поддерживаемой СМИ), что «наука», также понимаемая всемогущественной, и от них найдет лекарство.
Именно потому, что необуржуа не ведает, сколько продлится жизнь, он провозглашает себя экологистом, антииндустриалистом, он озабочен исчезающими видами животных, тюленей и китов больше, чем хлопотным развитием человека. Еще более показательно его отношение к религии: он ее не практикует и не верует, но протестует, если Папа противится «ограничению рождаемости» и «сексуальной свободе». То есть необуржуа не берет на себя и ношу быть подлинным атеистом. Он требует от Церкви, чтобы та объявила дозволенным грех, чтобы тем облегчить его комплекс вины. Он хочет религию в виде социального страхования, которое делало бы свой вклад в «качество жизни».
Кроме того, необуржуа не стремится даже отдаленно имитировать более высокие модели жизни. Как Нарцисс, он рассматривает себя, «каким уже является», желает лишь «быть самим собой».
Все, что он хочет – это «выразить собственное я», полагаемое максимально достойным выражения. Такое выражение потом оказывается жалким, поскольку душонка необуржуа в сущности бесформенна (он говорит: «открыта всем опытам»). Силясь быть «свободным», т.е. не служить какой-либо высшей цели, не быть связанным какой бы то ни было верностью, необуржуа заканчивает тем, что является непригодным и пустым.
В виду его отказа имитировать высшие примеры, неудивительно отметить в массовом необуржуа одну тонкую, но неудержимую тенденцию к «распущенности» (слово типично необуржуазное), к сильной усталости при деньгах, но не элегантной, которая говорит о загнивании вида. Знаменитая итальянская мода, «сделано в Италии», скорее сообразуется, чем бежит впереди падения: сумки с районного рынка с огромной надписью золотом «Москино», одежда трубочистов с надписью «Армани» задуманы именно необуржуа. Подлинная элегантность слишком связывает, в том числе и морально : достаточно одного имени, чтобы напомнить об этом. «Фирменная марка» повторяет flatus vocis. Для «культуры» прогрессистской скальфарианской буржуазии так: книги для чтения или для создания видимости чтения являются имитацией. Эко, который имитирует Борхеса, Скальфари, который имитирует Вольтера, Каччьяри, который имитирует высших теологов древних ересей, Калассо, который имитирует тернистое мышление индуистских гностиков.
Кто изучил теорию Берла об инволюции каст, с учетом этих симптомов мог бы широко предвидеть дальнейшие фазы коллективной деградации. Что необуржуа, далекий от того, чтобы быть протагонистом будущего, давно уже не мог удерживаться на сцене цивилизации, в нем давно уже созревал новый тип, дегенерирующий по направлению к роду низшей формы. День за днем необуржуазия становится все более распущенной, более вульгарной, желает легкого, избегает усилия облагородиться; теряет воспитание и даже образование: было очевидно, что она порождала – в своих сыновьях – Пятое Сословие.
И действительно – списочные или культурные дети необуржуазии начали – за годы до того, как взорвались в виде неоанархистов – добывать свои «стили», свои «моды», в целом имитирующие модели различных низших слоев. Никогда не будет излишним подчеркивать тревожную природу того симптома, каким является новая молодежная «мода». Она явно имитирует человеческие типы, которые собираются в нижних слоях мира спектакля, соприкасающихся со спецификой криминального общества: девушки с достатком, с татуировками на груди или лобке явно вдохновляются порнодивами, потому что женская татуировка – это «мода» среди проституток; парни с серьгами берут в качестве образцового класса для модели – зная о том или нет – старые маргинальные классы, цыган, конокрадов, пиратский сброд. Мужские татуировки у детей буржуазии, и еще более прокалывание, введение металлических объектов в язык или другие части продырявленного тела, выражают патологическую имитацию самоувеченья каторжников, беря «модели», которые выработал их «стиль» в тюрьмах. Стиль панков идет прямо оттуда, от молодых английских уголовников. Крайне дорогая «спортивная» обувь, короткие и длинные брюки изначально – одежда негров-наркоторговцев, продающих крэк в трущобах США, пушеров (толкачей), имитируемая через темные комплексы, увиденные в Видеомузыке. Оттуда, из видеоклипов и дискотек, идут наиболее симптоматичные «молодежные моды»; в их разнообразии, кажущемся анархичным и случайным, опытный глаз не преминет собрать цитаты Майкла Джексона и Мэрилин Мэнсон, калифорнийских извращенцев в форме СС, Ангелов Ада, поклонников сатаны с подстилкой из рока.
Необуржуазную молодежь действительно воспитывает дискотека. И дети необуржуазии, далее отцов продвинувшиеся по пути, ведущему вниз, прежде, чем взорваться в виде социальной проблемы, годами заполняли дискотеки (мелкая обогатившаяся буржуазия), или те места добровольной маргинальности, которыми – как я уже показал – являются «Социальные Центры» (дети высшей прогрессистской буржуазии). Парабола Карло Джулиани, сына профсоюзника из ВИКТ, «задействованного в социальном», тиффози Рома и, наконец, панк-бестии, убитого в городской геррилье Генуи, в этом смысле образцовый случай.
Отец, бедняга, смог сказать, что его сын «ненавидел несправедливость»: он не отважился изложить более точное идеологическое содержание, менее неопределенный мотив, чтобы искать смерти и раздавать ее. Его сын не был и не мог быть марксистом. Так или иначе, в этом пушечном мясе хаоса бесполезно искать идеологию; вместо него оно имеет наружность, которая и определяет его «политическую» идентичность. И тенниска с портретом Че Гевары не есть информация о делах Че, его теориях или идеях, которые определяют принадлежность к «левым»; чаще всего это нечленораздельная «альтернатива», которая означает «без проекта».
Отец еще был (или верил, что был) солдатом Четвертого Сословия, сын же был уже Пятым Сословием. Потому что это то, что свойственно Пятому Сословию: нечленораздельность, неспособность выработать проект и следовать ему. Пятое Сословие, низшая каста, которую индусы называли «пария», всегда существовало, но никогда не было способно «делать историю»: слишком колеблющееся и непостоянное, слишком следующее своим первичным импульсам, чтобы следовать проекту. Единственное, что оно может делать - пандемониум (царство сатаны), жакерия, восстание без завтрашнего дня, результат анархического взрыва его сиюминутных желаний. К тому же оно легко поддается внушению, проницаемо для коллективной атмосферы: это делает Пятое Сословие легко инструментализируемым, его легко бросить против чего угодно. Посмотрим, что предусматривают для него коварные, но умелые хозяева.
Но здесь нельзя не вспомнить, что новые молодые «антагонисты» Пятого Сословия сформированы ежедневной педагогикой, диктуемой необуржуазными СМИ. С тем результатом, что столькие отцы (отец Карло Джулиани находится в прекрасной обширной компании) проводят столько лет, пытаясь немного научить своих детей просвещенной неоморальной патетике: секс свободен и должен быть ранним, но рекомендую пользоваться презервативом. Героин и кокаин? По крайней мере, используй чистые шприцы. Аборт? Это «завоевание», делай его, но в гигиенических помещениях больниц. Постмодернистская мораль - не персональная, а полностью «социальная»: душу спасает «солидарность», борьба против «несправедливости».
Результат этой педагогики – именно Пятое Сословие, которое, впервые, объявляет себя протагонистом и претендует на то, что имеет «основания». Это бессмертный человеческий тип одержимых, бредящих о «любви», псевдомистиков, минимально порочных, которые импровизированно верят, что имеют идеи. Но они могут иметь лишь мании с одной темой.
Идея-фикс, чаще всего ideė reçue, взятая неизвестно где, абсурдно упрощенная и культивируемая эксклюзивным образом: т.е. она исключает все другие, все методы и резоны, которые формируют социальную сложность. Так, анималисты из Фронта Освобождения Животных посвящают жизнь «освобождению» норок от разведения, и ничто не убедит их, что, поступая так, они обрекают своих любимых маленьких млекопитающих (которые не являются дикими) на смерть, и причиняют экологический ущерб, для предотвращения которого живут. Так, на краю, который лишь кажется противоположным, уличный священник, занимающийся «спасением» проституток-негритянок или наркоманов, хочет, чтобы Государство преследовало клиентов проституток: никакие доводы не убедят его, что, желая отменить преступление проституции (т.е. легализовать ее), с еще большим основанием нельзя считать преступлением пользование проституткой (и что начинать надо было бы совсем с другого конца). И между этими двумя краями – все кишение сиюминутных идей-фикс: гомосексуалисты, которые хотят, чтобы их порок был признан правом человека; нудисты, убежденные, что все зло в обществе исчезнет, если все забегают нагишом; поборники педофилии как «революции»; адепты свободы наркотиков во имя наконец-то счастливого общества; борцы за окружающую среду, которые чувствуют, что им не хватает воздуха, и хотели бы вернуть общество в каменный век, чтобы обнулить «загрязнение»; одержимые парниковым эффектом; миссионеры из фавелл, которые хотели бы, ради «справедливости», вернуть мир в фавеллы… все, объединенные неспособностью понять сложность свободного и многообразного общества, неизбежный разрыв, который существует между моралью и правом, между свободой защищающей и свободой дикой, между легальностью и легитимностью. Лишь одна вещь в итоге объединяет кишащих поборников идей-фикс: радикальный антагонизм. Будь то педерасты или миссионеры, экологисты или сапатисты, они сходятся в одном пункте: институты, поскольку они не придают их идее-фикс (какой бы они ни была) место центральное и абсолютное, как она того заслуживает, являются преступными по сути. Правительство, государство надо разрушить; частную свободу (которая тоже является институтом, а не природным явлением) и экономический рынок надо аннулировать.
Они мечтают и хотят навязать совершенное общество: где самые странные свободы расцветают при максимальном «легальном» принуждении. Проект, строго говоря, невозможный: в этом радикальном смысле Пятое Сословие не способно на проект.
5. МОЛЕКУЛЯРНАЯ ВОЙНА

«Молекулярная гражданская война начинается незаметно. В парке накапливаются шприцы и битые бутылки. На стенах появляются монотонные граффити, единственное послание которых – аутизм: они возглашают «я», которое уже не существует. В классе разрушаются скамейки… Проколотые шины, сломанные общественные телефоны, подожженные автомобили. Эти спонтанные действия дают отдушину ярости, которая еще не тронута, ненависти к тому, что работает, ненависти, которая формирует нерастворимую амальгаму вместе с ненавистью к самому себе. И молодежь является авангардом гражданской войны». Так писал Ганс Магнус Энценсбергер, немецкий философ-неомарксист, в 1995 в очерке, озаглавленном «Перспектива гражданской войны» (Эйнауди). Нельзя сказать, что признаки универсального молодежного бунта, предварительные симптомы разрушительного пробуждения Пятого Сословия, не указывались заранее.
Также и нам в Италии явление, указанное Энценсбергером – кипящая деструктивная ярость – видно годами. Летом 1995 в Римини тысячи юношей сражались в абсурдном бунте из-за ничтожных дискотечных причин. Массовое хулиганство тиффози становится все более насильственным и устрашающим, но тревогу поднимают мало: кончилось тем, что вандализм и преступления против личности на стадионе стали считать социально приемлемыми. Есть оккупированные школы, и оккупация все чаще заканчивается разрушением скамеек и подпаливанием распятий. Регистрируются отдельные случаи хулиганства против иммигрантов, избиваемых молодежными бандами; самоубийственное поведение по глупости вырастает вокруг темных событий, самих по себе разрушительных, на дискотеках; ежегодно сотни двадцатилетних, мертвых из-за превышения скорости под воздействием возбуждающих средств; коллапсы от алкоголя и экстази, и это тоже кажется неизбежной ценой, с которой тоже надо смирится (вы же не хотите отнять у молодежи дискотеки).
Прохожий, который искал общественный телефон, все чаще находил его испорченным и нарочно сломанным, несомненно, каким-то малолетним хулиганом, не понимающим, что общественный телефон завтра, быть может, понадобится и ему. Но импульсивная непредусмотрительность, неспособность действовать с учетом будущего, это неизбежные характеристики – помимо дикости – «молодости».
Внимательный глаз должен был бы встревожиться еще более надписями на стенах, которые начали появляться уже не первый год. В отличие от надписей молодежных протестов в 1968 и 1977, это уже не идеологические лозунги или артикулированные угрозы (как незабвенные «Ударить одного, чтобы научить сотню» или «Адзет 36 / Фашист, где ты»), подсказанные предлогом политической ненависти. Граффити – нечленораздельные указы, и это пугает. Написанные загадочными письменами, язвительными, не расшифровываемыми, но пропитанные несомненной формой сатанизма, который не рискуют оформлять в фразы, даже в самых грубых из лозунгов. Чаще всего они выражают (если можно говорить о «выражении») американизированные звукоподражания, «Зум», «Гун», «Бум» и схожие с ними: фонемы, до-речевые вопли, хотя и аккуратно раскрашенные и графически претенциозные. Часто, если удается дешифровать новые граффити, видно, что они провозглашают имя, или, точнее, кличку, «подпись» тех, кто их написал. На стенах нашей периферии они таковы, словно слабые и отчаявшиеся существа, вышедшие из подземелий, кричат «Я есть», «Я тоже есть», «Я, я»: но у их отчаяния недостаточно «я», чтобы мочь сказать что-то еще. «Они провозглашают «я», которое не существует», говорит Енценсбергер. Граффити – сигналы существования человеческих существ, уменьшившихся до призраков. Несомненный сигнал, что Пятое Сословие выходит из своей исторической тьмы и наводняет места цивилизованного света, публичного пространства.
Что авторы вандализма и граффити «молодые», и что «молодежь», как социологическая категория, сегодня по большей части идентифицируется с Пятым Сословием, это антропологическая истина. Молодежь – Пятое Сословие по природе, по крайней мере, временно: ее «я» еще не сформировано, не цельно, не способно даже выразить себя, и ее жизни находятся в состоянии продолжительной маргинальности, без функций и ответственности. Оккупанты школ, кажущиеся столь рассудительными в их требованиях, ради которых они «оккупируют» (школьная реформа, лучшие преподаватели, даже отопление в классах), потом оказываются теми же, кто ломает и поджигает классы, делая их непригодными. Есть очевидный разрыв между тем, что они заявляют, и тем, что они делают; между «разумностью» требований и иррационализмом действий. Это один из сигналов отсутствия у «молодежи» так называемого «я».
«Молодежь имеет смелость других идей», известное изречение Эннио Флайано, не есть un mot d`espirit (слово духа), но снова антропологическая истина. Бесполезно делать зондажи, опрашивая молодых о ее «идеях». Идеи и личные убеждения – продукт жизненного опыта, плод зрелости, а молодые – по причине возраста – не имеют ни того, ни другого. То, что они выражают, когда их опрашивают эксперты при зондажах – как «молодежь», как категорию – это не их идеи, а лохмотья изложений, лозунгов или идеологии предшествующего поколения. Часто патетически вне контекста, точно как портрет Че Гевары, которые школьники 90-х несут, когда выходят на улицы, требуя «школьной реформы». Естественно, сложная проблема образования в обществе, которое должно быть постиндустриальным, не может вполне использовать устремления главы (провалившейся) коммунистической революции в Боливии. Но мотивации, как символы этой молодежи, это простые предлоги. По правде – или лучше спонтанно – в них остается разрушительная, и, прежде всего, саморазрушительная, агрессивность, готовая обрушиться на любой объект. То, что выражает тенниска с портретом Че – это слабое желание бунта против реальности, мятежа против «существующего положения вещей»: это является одновременно эстетизирующим и психоаналитическим импульсом. «Существующее положение вещей» становится мишенью тех, кто недоволен собой, кто чувствует себя неадекватным. Это прирожденный рефлекс Пятого Сословия по отношению к «нормальному» обществу, в котором, хорошо или плохо, действуют норма и форма. Желание гражданской войны без цели и будущего.
«Молекулярная» гражданская война, о которой говорит Энценсбергер, - это мелкий повседневный вандализм против техники, доверенной публике, молодежное накопление в парках шприцев и битых бутылок, пачканье стен, желание жить среди куч мусора и запаха собственной мочи у молодежи в «Социальных Центрах» и на праздниках рейва – само по себе является достаточно серьезным психиатрическим симптомом: пациенты старых психиатрических клиник демонстрировали такое же ущербное, во вред себе, поведение в отношение окружающей обстановки (ели пуговицы своей одежды, пачкали стены своими экскрементами, ломали стулья), из-за неспособности держаться в «форме», нигилистического сладострастия «позволить себе» (душевная болезнь – сладострастное освобождение от ответственности и «формы»). В категории, называемой молодежью, такое поведение свидетельствует об обострении болезни, которую другой философ, Ортега-и-Гассет, указал как «вертикальное вторжение варваров».
«Варвары», о которых он говорил – это молодые. В современных государствах, сильно структурированных в «форму», варвары – по крайней мере, до глобализации – не приходили извне, из степей по ту сторону границы. Давно уже не происходят (времена меняются) «горизонтальные» вторжения варваров. Однако даже «формованные» общества постоянно подвергаются нашествию варваров изнутри. Каждое новое поколение является таким «вертикальным» вторжением; наши дети – варвары в колыбелях, и общество должно предпринимать постоянные усилия для того, чтобы цивилизовать их, приспособить к своим обычаям, своим законам, своей «форме». Вот что такое воспитание: обучить молодежь цивилизации. И это не было задачей одной только школы: передача опыта отцов, выработанной предшествующими поколениями культуры, исправленных ошибок, тяжкого труда поиска истины и справедливости дедами, ставшего идеями, интеллектуальным и моральным наследством, приобретенной мудрости: всего того, что называется «традицией». Традиция, т.е. «передача» молодым поколениям того, чему научились (за свой счет, ценой своей крови) старшие поколения. Традиция была тем процессом, с помощью которого общество цивилизовало своих вертикальных варваров.
В наше время трагически разорвана эта непрерывность, молекулярный, ежедневный цивилизующий процесс. И не случайно, а по программе: сегодняшняя культура считается «прогрессистской» и потому отказывается передавать традицию. Быть «прогрессистским» в сегодняшней культуре означает вот что: быть нарушителем в отношении наследия и мудрости прошлого, отбросить традицию, как бесполезный вес при прыжке в будущее; полностью рассеять ее.
Но таким образом трансгрессивное общество позволяет молодежи расти среди нас варварами, не цивилизуя их. И варвары становятся нецивилизованными взрослыми, приобретают силу и власть без понимания глубоких мотивов цивилизации; каждое новое поколение должно начинать с нуля, вновь обретая за свой счет (ценой крови) запас мудрости, который сэкономил бы ей труд и кровь. Это начинание с нуля, повторение тех же ошибок и того же опыта на собственной шкуре поколением за поколением, противоположно прогрессу. Можно сказать, что «прогрессизм» имеет такой результат: он больше не передает прогресс.
Действительно, наши юноши живут в сложнейшей технической и юридической цивилизации, в которой они рождены, как дикарь, живущий в первозданном лесу. Как охотники-собиратели Палеолита, они имеют и приобретают технические изделия (телефоны, автомашины, напитки в банках) так, словно они растут на деревьях, словно они «природные»: т.е. даны однажды и навсегда, без усилия и ответственности человека. Они ломают автомобили, телефоны, стадионы, и, в общем, рамки законности, с бездумной безответственностью, из-за которой игнорируют, что плоды цивилизации нуждаются в постоянном поддержании и заботе. Варвар, выросший среди нас, убежден, что аспирин, избавляющий его от боли, компьютер, на котором он играет, ядерная физика и представительная демократия «уже здесь», словно фрукт первозданного леса, а не как блага, которые изобретены, ремонтируются и совершенствуются. Он бежит от всякого знания, что цивилизация в целом является артефактом, который теряется без поддержания, и который портится, если и сам он не заботится о нем.
Но особенно важно отметить, что молодые, будучи нецивилизованными варварами, уважают регрессивные действия и моды, мечтают о примитивных решениях, далеких от высот современной сложности (и навязывают их). Неомодернистские дикари, они предаются всем видам cargo cult: обожание глобального Интернета сочетается в них с самым неопределенным и ядовитым антиглобализмом; примитивизм сочетается с пароксизмом культа сотового телефона; жадность к артефактам типа Кока и Нутелла – с бредом о «нетронутой природе» и причудами экологизма; самый твердый буржуазный эгоизм, жадность к благосостоянию индустриальной цивилизации – с морализаторским хныканьем о «справедливости» и «Третьем Мире»; насилие – с «пацифизмом». Сущность cargo cult – желание материальных благ цивилизации без понимания неизбежных следствий.
Один из наиболее опасных эффектов этого регрессивного повторения молодежи – первоочередное использование насилия – что свойственно примитивным. Прямое действие, как говорит идеология анархистов, не случайно взорвавшаяся с развращающей силой среди молодых антиглобалистов. То, что их насилие прекрасно мирится с их заявляемым «пацифизмом», «никогда больше война», отказом от воинской службы и сатанизацией военного, униформы и армии, является другим симптомом – и не меньшим – их незнания цивилизации. Отношение между войной и насилием – одно из наиболее сложных, относительно которого нецивилизованному очень легко запутаться.
Молодой неоварвар убежден, что «мир» (тот, в котором он, на свое счастье, родился и вырос) является «естественным» состоянием общества, а война – «неестественна». На деле естественное состояние совместной жизни – насилие, произвол, убийство. Поэтому в течение тысячелетий вырабатывались нормы (в том числе внутренние: воинская честь, которая останавливает убийство женщин и детей, пленных и безоружных), чтобы канализировать насилие, сократить его до extrema ratio (до минимума). Вся цивилизация есть усилие уменьшить насилие до этого extrema ratio. А «война» является институтом, трагическим артефактом, чтобы избежать того, что насилие превратится в убийство без разбора, чистый произвол вооруженных над безоружными. Военная этика, униформа, усилие не низводить солдата до убийцы, даже сила вооружений под четким и ответственным командованием, являются некоторыми из сложных правил этого сложного артефакта. Правила очень хрупкие, трудные для исполнения, но тем более достойные культивирования, чтобы не превратить мир в бесконечную психиатрическую клинику.
Новые варвары, Пятое Сословие, скваттеры, которые видят себя протагонистами будущего, ничего не знают об этом тысячелетнем усилии. Для них мир – не трудный продукт договоров, уголовных кодексов, этических правил чести и аккуратных балансов военных сил. Они отказываются допускать, что хорошая армия предотвращает больше войн, чем создает; они, варвары, верят, что достаточно отменить армии, чтобы сделался «мир», который является естественным стремлением всех людей (но особенно Каина, который сказал бы, что «естественное стремление всех людей» – произвол). Так и получается, что Карло Джулиани, пацифист и отказник от военной службы, стремился раскроить голову карабинеру, и был им убит выстрелом из пистолета. Он полагал, что карабинер в опасности не станет стрелять, потому что его, карабинера, «правила» (которые Карло Джулиани презирал) это ему запрещали. Бедный Джулиани узнал, таким образом, поздно и на своей шкуре, как насилие срывает хрупкие, трудные правила «войны». Жертва своего «естественного устремления» и того, что не был цивилизован.
В осажденном Сараево сербские (по мнению автора – прим. перев.) снайперы, которые три года прицельно стреляли в женщин и детей, все были моложе 20 лет: лишь в таком варварском возрасте убивают не задумываясь и с удовольствием. Чаще всего именно футбольные хулиганы, болельщики «Динамо Красная Звезда», были задействованы в убийствах, вооруженные карабинами с оптическим прицелом из сербских арсеналов. К удивлению, никто из них не хотел войны: они хотели только спокойно убивать женщин и детей, с разрешения сербской нации. Когда НАТО повело войну против хулиганов и их хулиганского государства, отряды пацифистов и «строителей мира» вышли на площадь «против войны», в защиту права снайперов убивать спокойно. (Типичная трактовка событий в СМИ стран НАТО в рамках демонизации сербов – см. К.Г. Мяло, «Россия и последние войны ХХ века. Прим. перев.) Есть опасность, что и наши молодые «пацифисты» быстро найдут тех, кто даст им винтовки с оптическим прицелом и автоматы.
Я уже говорил, но повторяю снова: понять молодых означает, прежде всего, не строить в отношении них иллюзий. Не считать их взрослыми и цивилизованными, исповедующими законные идеи, имеющими собственную «личность». Прежде всего, надо понять, что, как в Пятом Сословии (среди парий, маргиналов и слабоумных), так и в подростке «личность» летуча, потому что только начинается. Подросток не имеет собственного «я» и не желает его.
Специалисты по рекламе, демагоги, поклонники тоталитаризма знают, как использовать в своих интересах импульсивный стадный дух молодежи. И как его возбуждать. Здесь рождается тревожная загадка: откуда они идут, кто их создает и доминирует над ними, этими «коллективными атмосферами», которым подчиняется молодежь (и Пятое Сословие)? Святой Павел намекал на демоническую сферу, которую назвал «силы из воздуха»: воздух в древние времена был символом именно изменчивых психических состояний. Сатанические силы из воздуха были сущностью, способной двигать людьми через коллективное внушение, анонимные прихоти, состояния духа, «дух времени». Во время кризиса, когда сами взрослые инсценируют коллективную ярость, протест, задиристость, молодые являются наиболее беззащитной жертвой заразной психической болезни, именно потому, что еще не имеют личности; в такие времена электрическая нервозность распространяется и среди маргиналов Пятого Сословия, передавая им коллективное беспокойство. Те и другие готовы стать орудием «сил из воздуха».
Очевидно, существуют современные колдуны, манипулирующие «из воздуха» коллективной психикой, умеющие использовать ее для своей выгоды.
Copyright "mmm", 2002.

полностью книга М.Блонде опубликована на Форуме
http://vif2ne.ru/nvz/forum/0/archive/49/49284.htm
http://vif2ne.ru/nvz/forum/0/archive/76/76736.htm
http://vif2ne.ru/nvz/forum/0/archive/76/76738.htm

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница