Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4(16), апрель 2004г

Управление и новые социальные формы

Второе пришествие (1)

С.Чернышев, В.Криворотов

В самом начале 1989 года в издательстве "Молодая гвардия" увидела свет книга С.Платонова "После коммунизма". Трудно было бы подобрать более неудачный момент для подобного издания. Ведь эта работа, написанная еще до восхода светила гласности, претендовала - ни много ни мало - на принципиально новое прочтение теории Маркса, формирование на этой основе самосознания общества, адекватного предстоящим переменам, и в конечном итоге - идейное и теоретическое вооружение завтрашних центров власти, грядущего субъекта реформ в нашей стране. И все это преподносится читателю теперь, в ту пору, когда одно лишь упоминание Маркса и "коммунизма" в ином контексте, кроме тотально-отрицательного, превращается в серьезную угрозу для репутации! К изумлению публикаторов книги (автор умер в 1986 году), ее ждал успех

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ
БЕСЕДЫ
МОСКВА
1990
В самом начале прошлого года в издательстве "Молодая гвардия" увидела свет книга С.Платонова "После коммунизма". Трудно было бы подобрать более неудачный момент для подобного издания. Ведь эта работа, написанная еще до восхода светила гласности, претендовала - ни много ни мало - на принципиально новое прочтение теории Маркса, формирование на этой основе самосознания общества, адекватного предстоящим переменам, и в конечном итоге - идейное и теоретическое вооружение завтрашних центров власти, грядущего субъекта реформ в нашей стране. И все это преподносится читателю теперь, в ту пору, когда одно лишь упоминание Маркса и "коммунизма" в ином контексте, кроме тотально-отрицательного, превращается в серьезную угрозу для репутации!
К изумлению публикаторов книги (автор умер в 1986 году), ее ждал успех, который принял даже слегка шокирующие формы: исчезновение с прилавков в считанные часы, длинные очереди записавшихся и розыгрыши поступивших экземпляров в лотерею, цена на черном рынке, доходящая до 15 номиналов, и почетное место на прилавках отделов, реализующих книги по коммерческим ценам, где-то между "Анжеликой - маркизой ангелов" и "Нео-тантрой".
По остроумному замечанию обозревателя С.Кредова, "ощущение такое, что публикаторы хотели передать труд С.Платонова через головы современников будущим поколениям. Неожиданно из масс современников высунулось сто тысяч рук - и тираж был мгновенно поглощен."
Однако, в отличие от упомянутых собратьев по рыночному успеху, книга "После коммунизма" породила серьезный отклик в общественном сознании, не утихающий и по сей день. После первой эмоционально-образной реакции Даниила Гранина в "Комсомольской правде" последовал профессиональный обмен мнениями в "Книжном обозрении" и "Коммунисте", а также целый спектр рецензий, мнений и читательских откликов от центральных изданий и вплоть до Щелковской районной газеты "Время" и "Аlma Mater" из Тартусского университета. Помимо этого и целый ряд других признаков свидетельствует, что интерес к посмертно изданному труду С.Платонова, как минимум, не ослабевает, идет вглубь. Перед вами его второе издание...
Похоже, книга задевает какой-то болезненный нерв нашей общественной жизни, отвечает на скрытую, но от этого еще более жгучую потребность.
Книгу "После коммунизма" нельзя назвать даже "неоконченной" - скорее это только начатая работа, оборванная обстоятельствами жизни и смерти автора, слепок его духовной эволюции. Уже хотя бы поэтому она поднимает гораздо больше волнующих вопросов, чем дает определенных ответов. Вот почему особый интерес представляют пояснения и свидетельства людей, лично знавших С.Платонова и связанных с ним узами духовного родства. В беседах, составляющих раздел "Второе пришествие" настоящего издания, участвуют двое из публикаторов книги "После коммунизма", душеприказчиков С.Платонова и хранителей его архива - Виктор Криворотов и Сергей Чернышев.

 

К оглавению

 

Второе пришествие . Мифы русской революции

МИФ ВТОРОЙ

1. Поделить чтобы умножить

 

Обозреватель: Мы не сделаем ни шагу вперед, не дав подлинного ответа на триединый вопрос: кто мы такие? где мы находимся? куда идем? С чего бы вы начали, чтобы ответить на него?
Чернышев: С чего-то очень конкретного, близкого и понятного всем. Помните, Маркс все начинает с товара. Вот и давайте начнем с колбасы, – в качестве обобщенного символа тех материальных и социальных благ, что нынче в большом дефиците. Обратим внимание на один печальный парадокс. Как могло получиться, что именно наше общество, которое объявило обеспечение изобилия колбасы для всех и каждого своей стратегической целью, которое подняло колбасу до символа благосостояния и включило в программные документы, – как же вышло, что именно в этом обществе колбасы-то и не оказалось? И это в то время как многие другие народы, не вознося колбасу на пьедестал и вовсе не тратя на нее лишних слов, давно выбились из худшей нищеты и имеют ее в избытке!
Тут публицисты, к счастью, потрудились на славу и облегчили наш труд. Видимо, все дело в том специфическом способе, которым было решено обеспечить вожделенное изобилие колбасы. Он известен: "давайте у всех все заберем, сложим в большую кучу, а потом централизованно разделим поровну." Сейчас все эту идею осудили, и слава богу. Возникает вопрос, откуда она взялась и как попала на нашу почву?
Криворотов: Все наши лучшие умы заклеймили эту идею, другое дело, что трудящиеся почему-то с этим упорно не хотят согласиться. Они с упоением читают Попова, Шмелева. А потом, как только несчастный арендатор получает на два батона колбасы больше, они немедленно начинают стирать его с лица земли, ведут себя точно так же, как общинники в Сибири в прошлом веке: стоит только одному из односельчан чуть-чуть выбиться в люди, как ему пускают красного петуха, – не высовывайся! Вы посмотрите, что сейчас делается в Верховном Совете. Выясняется, что мы не можем форсировать экономическое развитие в сторону рынка потому, что оно дает имущественную дифференциацию, а этого социум наш не приемлет.
Обозреватель: И даже Николай Иванович Рыжков сказал: "Нас народ не поймет. Надо с ним посоветоваться". А мы знаем, как советуются с народом. И главное – народ ведь выскажется против!

Чернышев: Даже Михаил Сергеевич поругивает уравнительность, но как-то абстрактно. Вот у нас возник такой новый жупел – "уравнительность". Это некий призрак: он плохой, все это знают, но никто его не видел. Мало мы разобрались с этим вопросом, надо разобраться по-настоящему: почему же этот принцип плох и как он связан с нашей историей, с нашими принципами, какое место там занимает. Ведь он всем вбит в нутро. Несмотря на то, что Селюнин его осудил, Сидоров из города Великие Луки вроде бы все понял, но обновленное сознание его в одну сторону толкает, а живот – в другую, прежнюю.

2. В поисках корней уравниловки: русская община?

Криворотов: В принципе, конечно, всеобщую уравнительность, круговую поруку и т.п. можно приписать русской общине, что успешно и делается. Но это прием не вполне корректный.
Чернышев: Из общины можно было извлечь и противоположный идеал – предприимчивости, конкурентной свободы. В ней они оба содержались. Надо было что-то с русской общиной сделать, чтобы одно начало возобладало полностью, а другое исчезло.
Криворотов: Речь идет вот о чем: идеология во многом сформировала существующую социальную структуру нашей страны.
Обозреватель: Всякими репрессивными мерами, разумеется?
Криворотов: Был момент выбора, свободы, в котором, если вы создадите одни условия – вырастет одно, если другие – другое.
Чернышев: Сейчас, например, никакой общины уже нет. Что мы на нее пеняем? А широкие массы населения настроены на монохроматичную волну уравнительной справедливости. Они совсем не похожи на общинников. Все лютые частные собственники, сидят по квартирам, соседей не знают и знать не желают. Но стоит кому-то чуть-чуть начать жить побогаче, вдруг поднимается бешеный писк, помои льются полным потоком, и осуществляется великий принцип уравнительного коммунизма: "Я не желаю вкалывать так, как он, но я не позволю ему жить лучше, чем я".
Криворотов: Американское общество реагирует на социальную дифференциацию совершенно по-другому. Если выясняется, что Джон заработал на сколько-то тысяч долларов больше, то Боб, когда узнает это, говорит: "Ух, черт возьми, надо было мне его как-то обскакать".
Обозреватель: Как произошла такая штука с нашим народом? И почему именно у нас это выросло?
Чернышев: Конечно, если бы эта же доктрина была наложена на англо-саксонский социум, она бы имела там меньший успех. Конечно, роль самой основы, роль материала, из которого это было сделано, нельзя игнорировать. Но на русскую общину была наложена мощная доктрина сверху, и проведена большая целенаправленная деятельность, которая не могла не быть при этом страшно кровавой. Это так просто задешево не дается – истребить вторую половину целостности.
Криворотов: Власть советов жесткими методами была заменена властью комбедов, чтобы собирать с деревни продовольственную дань. Советы, в которых доминировал середняк, на грабительские методы идти не желали. Они были заменены маргиналами, людьми, которые как раз и хотели "отнять и разделить" и которые составляли меньшинство в деревне. Вот когда они получили целенаправленную доктринальную и военную помощь из центра, когда им дали возможность, рычаги власти и благословили именно на то, чтобы жечь богатых соседей, выселять их, истреблять, делать что угодно, – после этого данное начало победило.
Обозреватель: Но, видимо, Маркс не зря заинтересовался этой общиной и целый период жизни этому посвятил. Видимо, русская община давала каким-то образом эту уравнительную доминанту.
Криворотов: Не давала. Ситуация была обратной. Бедняков было меньшинство. На уровне НЭПа возникло очень ровное крестьянство с доминированием середняка. Когда выяснилось, что нужно отнять и разделить, - потребовалось их просто всех выселить.
Обозреватель: Но можно ли было в среде общины быть богатым и бедным в зависимости от труда?
Чернышев: Богатые совершенно необходимы в любой общине. У богатого своя роль. Он должен помогать.
Криворотов: Ситуация с классической крепостнической общиной была следующей: поскольку существовала круговая порука – община должна была платить налоги как целое. А если там все бедные, то община не заплатит. Для этого там должны были быть богатые. В случае чего богатый крестьянин заплатит подать за бедного. Структура богатый-бедный для общины совершенно нормальна. Но вот ситуация с преобладанием слоя середняков возникла именно на уровне НЭПа. Это можно специально обосновать.
Чернышев: Давайте сейчас только зафиксируем этот вывод: русская община сама по себе не могла породить тотальную уравниловку. Это была одна из тенденций в ней, которая имела место. Но на нее должна была быть наложена жесткая доктрина, подкрепленная не только идеологически, но и с позиции сильной власти, чтобы выбить противоположное начало.

Криворотов: Можно даже сильней сказать: искусственно была заторможена имевшаяся в ней тенденция, и община была насильственно возвращена ко временам крепостничества. После революции произошло третье закрепощение крестьян в нашей стране, считая с Ивана Грозного.

3. В поисках корней распределительной справедливости: доктрина большевиков?

Чернышев: Итак, вывод. У нас существует доктрина, в центре которой идея уравнительно-распределительной справедливости. Она была доктриной власти, которая реализовала эту доктрину, опираясь на определенные элементы общины. Они в известной степени давали эту возможность.
В доктрине большевиков мы обнаруживаем с самого начала во всей красе принцип распределительной справедливости. Откуда он у них взялся? В начале века велась дискуссия по поводу этого принципа. Все слышали о ней, как о названии, но мало кто читал, поскольку сборник "Вехи" после революции не переиздавался. Были такие плохие люди "веховцы", которые именно об этом и говорили. Они предсказали все, к чему приведет нас принцип распределительной справедливости: экономический крах, голод, истребление врагов народа, – все это было предсказано Франком, Бердяевым, Булгаковым ровно в те годы, когда принцип был индоктринирован.
Криворотов: Это было написано на всех заборах. Все социал-демократы, начиная с Плеханова, это предрекали: Цезаря предрекали, восточную деспотию. Если вы возьмете недавно изданный томик Бухарина – он тоже там все это анализирует и полагает, что на основании приобретенного опыта он то как раз видит выход из этой коллизии.
Чернышев: Поскольку мы в своем культурном развитии успешно миновали не только мировую общественную мысль, но и от своей отечественной тоже убереглись, "Вехи" – вещь сейчас по-настоящему неизвестная. Там обсуждалась именно эта коллизия, говорилось о том, откуда взялся принцип распределительной справедливости, чему он противостоит и что будет, если мы будем на него опираться. Сейчас, правда, модно цитировать мысль, которую высказал С.Франк: если мы хотим что-то справедливо поделить, то сначала мы должны это иметь. А чтобы иметь, надо сперва производить. И острейшая проблема общества – российского, а не советского – уже тогда была осознана как доминирование принципа распределительной справедливости и вытеснение принципа производящей свободы. И они предупреждали, что если этот принцип победит (а Бердяев еще за два года до этого предсказывал, что большевики – носители этого принципа победят, это неизбежность), тогда произойдет то-то и то-то.
Криворотов: Это все впитала большевистская культура, была выработана определенная позиция по этому поводу, которой сейчас можно не касаться. Большевики знали все это и сознательно поставили во главу угла принцип распределительной справедливости. Конечно, некоторые испытывали колебания. Но все они: Зиновьев, Каменев с их "октябрьским эпизодом" и выходом в 1918 году из правительства, и Троцкий, который, наоборот, очень активно участвовал в делании революции – они эту позицию имели и исходя из нее действовали. Другое дело – что из этого вышло. Но все было сказанО: имеющий уши услышал, кто-то принял, кто-то решил действовать по-другому.
Чернышев: То есть уровень рефлексии, осознания тогда был гораздо выше, чем сейчас. Наше общество по сравнению с девятисотыми годами малокультурно, не обладает элементарным самосознанием. Дискуссия, которая идет, бессвязна, бесструктурна. Позиции четко не очерчены, корни не выявлены. Даже основная коллизия – а она та же самая – сейчас не определена.
Обозреватель: В этой полемике с большевиками веховцы и прочие ...

Криворотов: Они не с большевиками полемизировали, в том-то все и дело. Это была оформленная тенденция, которая значительно больше, чем сами большевики.

4. Распределительная мания русской интеллигенции

Чернышев: Когда-то я узнал из статьи Кистяковского в "Вехах", что проблема отсутствия правового общества и правового сознания никакого отношения к большевикам не имеет и что все это имело место еще задолго до революции. Точно так же и распределительная справедливость вовсе не была принципом большевиков, который вычленял бы их из прочих. В русской интеллигенции было мощное течение, для которого идеал содержался в распределительной справедливости. Большевики были одни из них, причем не самые интересные...
Криворотов: Это было основным, доминирующим течением во всей социал-демократии. То есть нетоварный, распределительный социализм, в общем, доминировал. Фактический отказ от него, то, что западная социал-демократия отшатнулась от этого, пошла по другому пути, – результат нашей революции. Это называлось "русский апокалипсис".
Обозреватель: То есть наша революция сыграла положительную роль для Запада, как устрашение. По Жванецкому.
Криворотов: Кропоткин, когда писал книгу о французской революции, сказал, что революция во Франции плохо повлияла на эту страну, но она была очень полезна для всего остального мира.
Чернышев: Мы ищем того злодея, который на нашу чистую почву принес проклятую идею распределительной справедливости. Тут выясняется из "Вех" совершенно невероятная вещь: оказывается, это была доминирующая идея русской интеллигенции. Интеллигенция ее уже имела до того, как занялась Марксом. Она была одержима идеей, что достаточно все справедливо поделить, устроить на этой почве отношения, и тогда людские нравы, соответственно, изменятся к лучшему.
Криворотов: Надо сделать ремарку. Существовали течения в народничестве, в которых начинало доминировать нечто противоположное. Это течения эсеровского плана, ориентирующиеся на товарное производство.
Чернышев: Всегда существуют противоположные тенденции. Не было еще такого несчастного уродливого социума, в котором доминирующая тенденция не была бы уравновешена противоположным принципом.
Криворотов: Но идея распределительной справедливости была в социализме чуть ли не main stream, самое понятное – отнять и разделить. Противоположная идея, – она появилась только с историческим опытом. И, кстати, даже не в формальном социализме, связанном с социал-демократией, а скорее в таких местах, где опиралась на социальные слои уже товарного хозяйства, крестьян, которые вступили на рынок и т.д.

Чернышев: Итак, эта тенденция существовала как таковая, доминировала без Маркса, до Маркса, и, по-видимому, никакого отношения к нему не имела. По крайней мере, Маркс сам и марксизм к этому отношение имеет не более чем ко всему прочему. Из этих интеллигентов выросли и эсеры, и меньшевики, и прочие разные тенденции, и большевики в том числе. Все они были одержимы идеей распределительной справедливости, и "Вехи" предостерегали всю русскую интеллигенцию, а не только большевиков, к чему это приведет. Они предостерегали, но толку от этого предостережения не было: то ли поздно было, то ли не в той форме, то ли вообще не вразумить русских словом.

5. Исток и тайна уравнительности: социализм? марксизм?

Чернышев: Мы прошли часть пути назад, убедились, что этот принцип был нам врожден. По-видимому, к научному социализму как таковому он не имеет прямого отношения. Когда социализма еще не было, эта тенденция уже была, она примеряла разные одежды, в том числе, ей особенно понравились одежды социалистические. Марксизм вызвал безумный восторг у части сторонников этого принципа...
Давайте займем до предела прагматическую позицию. Мы дошли уже до такого состояния, что готовы признать, что у нас не социалистическая страна, потому что социализм для нас всегда был чем-то светлым, чистым, где свободно дышит человек и много еды. Сейчас мы оглядываемся по сторонам и видим такие страны. Мы едем туда и видим, что все кругом вольно дышит, негров не бьют, куча колбасы и социальной защищенности. Возникает вопрос: нам колбаса нужна или наши принципы? Вот тут-то и выясняется, что нам колбасы очень хочется, и с каждым днем все сильнее, но мы не можем расстаться с принципами. Дело не в Нине Андреевой. Человек, который ради колбасы бросает свои принципы, боюсь, никогда, ни в каком обществе идеалом быть не может.
Обозреватель: Вы все свели к колбасе, хотя мы хотим социальной защищенности, хотим непопранного достоинства.
Криворотов: Это тоже имеется, это в Швеции все есть. Напомним, колбаса – широкое понятие. Материальные формы жизни, грубо говоря.
Чернышев: Мы хотим жить как культурные западные люди. Чтобы еда была, машина, дача, хозяйственное мыло, чтобы на улицах не нападали разбойники... Мы хотим, чтобы все это было, как у них, но плюс к тому же еще было как-то социалистично. Тогда возникает вопрос: чего же мы хотим на самом деле? Мы начинаем расспрашивать людей. Люди делятся на части. Меньшая, но пополняющаяся часть считает: “Ради бога, пусть это будет феодально, рабовладельно, но только дайте, дайте мне то же, что в Швеции”. Другая часть говорит: “Да, мы всего этого хотим, но чтобы это соответствовало нашим принципам”. Она пока доминирует и не дает меньшей части пуститься во все тяжкие.
Криворотов: Поскольку большая часть просто не терпит социального неравенства, то она находит оправдание этой позиции в марксизме. Даже если сейчас мы скажем, что этого в марксизме нет, а там что-то совсем другое, возникает длительнейшая работа, связанная с тем, как эту часть населения расколдовать. Ведь речь идет на самом деле об изменении социального характера нашего общества. Для того чтобы начать этот процесс, нужно по крайней мере снять идеологическую блокировку, то есть показать, что все это не имеет отношения к социализму.

Чернышев: Итак, до этого момента мы прекрасно обходились без Маркса. Мы выяснили, что в нашем обществе имеется большинство, которое желает колбасы, но при этом не желает поступаться принципами, не желает, чтобы ему ее давали на тех же условиях, как в Швеции. Оно нутром просто чует, что арендаторов и кооператоров надо бить. И оно не понимает, что тем самым истребляет саму возможность иметь колбасу. В него вмонтирован этот принцип распределительной справедливости. И имеются идеологи-антиколбасники, которые стоят на страже и говорят: нет, этого нельзя, потому что это антисоциализм, антикоммунизм, антиленинизм, антимарксизм. Здесь появляется, наконец, Маркс, упоминаемый в качестве источника тех табу, которые запрещают нам нормальным, цивильным образом иметь и потреблять пресловутую колбасу.

6. “Уничтожение частной собственности” – кощеева игла уравниловки

Криворотов: Расколдовывание этой ситуации, которая на самом деле есть ситуация порочного круга, – существует большинство, ориентированное на это, и существует надстройка, которая и ориентирует это большинство, – это отдельная проблема.
Чернышев: Вы видите, мы пришли к этому честно. Мы не занимались теорией, Марксом, марксизмом. Мы занимались колбасой. Теперь мы добрались наконец-то до тех людей, которые запрещают нам ее иметь именем Маркса. Давайте возьмем катехизис, на который нам указывает большинство, и попытаемся выяснить, какие именно положения запрещают нам это.
Ну тут еще большой вопрос, что было бы, если все это разрешили. Но это другой вопрос. Будем считать, что вся беда в том, что нам запрещают. Берем катехизис и смотрим, ищем, где там написано, что надо собрать все в кучу и разделить. Нам указывают, как же, вот написанО: уничтожение частной собственности. Это и означает, что мы берем колбасу, являющуюся частной собственностью, и все то, посредством чего ее производят, сваливаем в общую кучу и делим поровну. Приехали. Можем поздравить друг друга – мы наконец-то выяснили, где же сочленяется Маркс с уравнительной справедливостью. Выясняется, что "коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности." А это последнее, – что очевидно всем и каждому, не может быть оспорено никем и никогда, – сводится к тому, что надо, во-первых, перебить помещиков и капиталистов, забрать у них и у всех прочих все добро и централизованно разделить поровну. Как еще можно понять уничтожение частной собственности? – отнять и разделить, чтобы она стала общей.
Криворотов: Мы подошли к исходному тезису раннего Платонова. То есть, отнять и разделить – это, грубо говоря, уничтожение частной собственности или нет?
Чернышев: Мы стоим на развилке трех дорог, из которых по первой мы уже ходили, -спасибо, пойти по второй пока, слава богу, не позволяют принципы, а третью мы не видим в упор. И вот, как скала, как гранит, вкопанный на километр в землю, мы стоим на месте и не сдвигаемся, смотрим, как все сыплется, валится.
Второй, последовательный путь, по которому мы в этой логике должны были бы пойти – это разоблачить Ленина и большевиков в том, что они задумали удушить народ хлебной монополией: собрать хлеб и раздавать даже не для того, чтобы было поровну, а чтобы все зависели от центра. Это все можно при желании вычитать из ленинского тома, там действительно это в известном смысле содержится. Разобравшись с Лениным, надо было бы устремиться вперед, т.е. назад. Там у нас имеется Маркс. Добраться до него, потом все это отринуть, как кошмар, осудить гневно, выкинуть отовсюду, показательный суд устроить, указать, что вот те самые люди, из-за которых получилось все это...
И вот мы уже примериваемся чтобы вцепиться в бороду Маркса. Но на самом деле мы страшно непоследовательны. Вместо всей этой ругани надо честно сказать себе и другим: дорогие товарищи (или уже господа?), вот этот принцип, вот исток, вот ядро, – но в то же время это то, чем коммунисты могут выразить всю свою теорию. Тогда давайте от этого откажемся, – от уничтожения частной собственности, – пока не поздно, причем со всеми вытекающими из этого последствиями. Сделаем выводы. А то что-то долго мы толчем воду в ступе...
Обозреватель: Это вы слишком быстро хотите. Тут только первые ласточки. Это же никак с официозом не стыкуется.
Чернышев: Понимаете, если сравнить две тенденции – скорость исчезновения колбасы и скорость приближения к этой раскрепощающей идее, то совершенно ясно, что первая на два порядка больше. Тогда на что мы надеемся в этой дискуссии? Несмотря на то, что целые ушаты вылиты на Ленина и Маркса, несмотря на все проклятия и могучую разрушительную работу – тенденция очень медленная. Мы должны откровенно это признать, и только с этого момента мы получим какой-то шанс.

Криворотов: То есть если все это будет так продолжаться, то через некоторое время даже связанные с этими разговорами люди потеряют к ним интерес, поскольку со всей очевидностью встанет вопрос о том, как выжить. Предприятия будут заняты только тем, как бы получать вторую зарплату в долларах, иначе семья помрет с голоду и т.д.

7. Маркс против колбасы?

Чернышев: Нам остается только, доведя до логического конца негативную разрушительную работу, приписать все это Марксу. Все идет именно к этому, никаких других тенденций в нашем обществе пока нет. Возникает вопрос: есть альтернатива или нет?
Криворотов: Была одна попытка Лисичкина оправдать Маркса в этом вопросе, но достаточно робкая. Общественность его не поддержала. Общественности Маркс надоел хуже горькой редьки. Она хочет крови.
Чернышев: Мы видим сегодня, вроде бы, только один путь – полностью отринуть Маркса, расплеваться, забыть, проклясть и начать на ровном месте. В общем-то унылая перспектива. Некоторые новые индустриальные страны, буквально слезшие с дерева, и то уже лет за двадцать вон куда ушли. Это мы куда сразу попадем? Тогда у нас опять ничего нету. Потом, опять же, принципы...
Криворотов: Напоминаю, это уже будет пятый случай отказа от верований, начиная от язычества. Печальные прецеденты уже были.
Чернышев: Существует ли выход из этого? Выход существует, правда, об этом никто не знает. И трагедия общества, в котором мы находимся, состоит именно в этом.
Дело в том, – и именно здесь точка прорыва, – что Маркс-ученый вовсе не призывал в качестве уничтожения частной собственности пускать в расход помещиков и капиталистов. Вообще говоря, это не имеет к нему никакого отношения. Он вовсе не отождествлял экспроприацию с отъемом и делением поровну, – он не был ненормальным. А ведь все, что мы до этого описывали, ведет к тому, что Маркс был просто ненормальным. То есть если предположить, что он просто призывал отнять и разделить, то это нормально, значит, он просто был обывателем, филистером. Но обыватели не садятся и не начинают со стонами и проклятиями, губя свою блестящую карьеру и безусловную философскую гениальность, которую признавали все, не начинают писать всю свою жизнь какую-то громадную неудобоваримую книгу. Если нам всего-то и надо учинить революционное насилие, отнять и разделить, то причем здесь "Капитал"?
Криворотов: Тогда он не просто был обыватель, получается, что он был просто ненормальный. Но это слишком странно, чтобы быть правдой. Поэтому мы можем все это принять на свой счет, но Марксу этого приписывать не надо.

Чернышев: Может быть, мы разберемся все-таки, из любви если не к Марксу, так хотя бы к себе, к тому, что мы так много на него потратили времени, сил, мы его все учили, конспектировали, цитировали в наших трудах, угробили половину отечественной бумаги на издание трудов Маркса и марксистов. Может, перед тем, как в порыве самоуничижения просто все это выкинуть на помойку, не разбираясь, мы в качестве последнего упражнения все-таки попытаемся понять, как это помрачение могло нас постигнуть? Решимся задать себе этот последний вопрос, тем более, как говорят нам публицисты, грядет Страшный Суд. Здесь мы доходим до того пункта, с которого начинал С.Платонов.

МИФ ТРЕТИЙ

1. Доказательство не от противного, а от реального

Обозреватель: Наконец-то мы добрались до сути. Что же все-таки С.Платонов, в отличие от всех нас, смертных, понимал под уничтожением частной собственности?

Чернышев: Только, во-первых, не С.Платонов, а К.Маркс. А во-вторых, С.Платонов начал именно с этого пункта и наглядно доказал на своем примере, что это было ошибкой, начинать с этого было нельзя.
Обозреватель: Но почему непонятно, ведь он же приводит прямые, бесспорные цитаты, он взывает к здравому смыслу читателя?
Криворотов: А Вы полагаете, у нас мог сохраниться здравый смысл среди всей этой хозяйственной и иной бессмыслицы, в царстве "шиворот-навыворот", в экономическом зазеркалье? Понятно, что если нормальный человек читает у Маркса: "Труд уже стал свободным во всех цивилизованных странах; дело теперь не в том, чтобы освободить труд, а в том, чтобы этот свободный труд уничтожить", а потом выходит на улицу и видит лозунг: "Владыкой мира станет труд", то в его душу начинают закрадываться робкие сомнения... Но, во-первых, часто ли вам приходится видеть у нас сегодня человека, который читал бы Маркса? А во-вторых, если такое несчастье раньше и случалось, ему охотно приходили на помощь бесчисленные кафедры общественных наук, которым не привыкать к истолкованию подрывных пассажей из "Ветхого завета" с точностью до наоборот.
Чернышев: Цитаты, даже вопиюще-бесспорные, не могут быть доказательством для догматического, мифологического сознания. Таким доказательством могут стать лишь некие реалии, неопровержимые в своем существовании.
Мы знаем как минимум две таких реальности. Первая – это существование и успешное развитие западного общества, коему, коль скоро это капитализм, давно уже надлежало погибнуть в тисках общего кризиса. А вторая – это сама жизнь Маркса, ее общеизвестные, но совершенно неосмысленные нами факты. С нее и начнем.
Обозреватель: И вы утверждаете, будто эти факты могут служить доказательством того, что Маркс разумел под "уничтожением частной собственности" нечто совершенно иное и что мы по сей день видим весь мир и самих себя в перевернутом изображении?

Криворотов: Мы ничего не утверждаем. Факты свидетельствуют за себя. Пора уже не о перестройке и ускорении, а о душе подумать. А мы все играем в жмурки. Нужно только разуть глаза и взглянуть окрест.

2. Зачем пролетариату “Капитал”?

Чернышев: Давайте честно постараемся ответить на вопрос: насколько жизнь Маркса, известные ее факты соответствуют аксиоме, гласящей, что конечный вывод марксистской мудрости состоит в насильственной экспроприации экспроприаторов. Эта гипотеза является основой официальной биографии Маркса. Официальная биография Маркса гласит, что он баловался философией где-то до 1848 года, писал всякие работы, про которые принято говорить превосходные слова, но заглядывать в них не принято, потом сел и написал "Коммунистический Манифест". В нем он провозгласил, что коммунисты должны уничтожить частную собственность, и в этом заключается вся теория коммунизма. Маркс лично создал Международное товарищество рабочих, "Манифест" же был его программным документом. Потом грянула революция 1848 года. Потом I Интернационал. Еще одна революция грянула в 1871 году. Он во всем этом активно участвовал. В промежутках, в свободное от революционной работы время, он писал "Капитал", чтобы вооружить пролетариат революционным теоретическим оружием. "Капитал", очевидно, был написан для того, чтобы глубоко и всесторонне обосновать ту самую мысль, что основное для коммунизма – это уничтожение частной собственности, т.е., по идее, "Капитал" должен быть большим "Манифестом", где поподробнее объясняется то же самое.
Криворотов: Для чего конкретно нужен "Капитал" в смысле теоретического обеспечения борьбы пролетариата? Что говорится по этому поводу в катехизисе? Там есть два тезиса. Первый тезис состоит в том, что в "Капитале" разоблачена до конца тайна капиталистической эксплуатации. Второй – в том, что в "Капитале" научно доказана неизбежность пролетарской революции и победы коммунизма. Но ведь известно, что указанное разоблачение Маркс совершил почти одновременно с "Манифестом" в лекции 1847 года. Имеется в виду "Наемный труд и капитал". Содержание, которое он сообщал рабочему классу, не превышало нескольких десятков страниц. Конечно, там имелись отдельные неточности, но пролетариат этих нюансов был понять не в силах.
Чернышев: Для нужд политической работы, для полемики это было более чем достаточно. Зачем понадобилось еще несколько тысяч страниц разоблачения, неясно. Для полемики с буржуазными специалистами? Но кто читал эту полемику?

Криворотов: Нельзя ничего, никаких иных функций "Капитала" обнаружить и при более пристальном взгляде на рабочее движение в течение последующих ста тридцати лет. Ничего, кроме этой тайны капиталистического накопления и неизбежности экспроприации собственности. Сам рабочий класс об этом, в общем, не подозревал. Рабочий класс как-то сумел ограничиться следующими двумя утверждениями: а) нас надувают, у нас отбирают, б) надо отнять обратно.

3. Неизбежность самоотрицания капитала не сулит победы коммунистам

Чернышев: Теперь вторая функция, вторая роль "Капитала" в обеспечении пролетариата. Вроде бы, без научного обоснования пролетариат тоже как-то борется, но он не убежден, что его победа закономерна и неизбежна. Странная мысль: если капитал как форма производства гибнет экономически, и если это неизбежно – тогда зачем еще нужен класс экспроприаторов, которые с оружием в руках все это осуществляют? Чтобы ускорить неизбежную гибель? Получается, в принципе, класс может и не очень стараться, все равно ведь гибель неизбежна.
Однако в "Капитале" при самом пристальном внимании не обнаруживается такого математического доказательства неизбежности победы пролетариата в революции. Неизбежность имманентного самоотрицания капитала как формы есть, а неизбежность гибели капитализма как строя в огне пролетарской революции оттуда не совсем усматривается, к тому же если капитал гибнет имманентно, то какая разница, есть огонь революции или его нет?
Криворотов: В рукописях 1857-59 годов Маркс слой за слоем вскрывает, обнаруживает весь механизм того, как капитал самоотрицается.
Чернышев: Самоотрицание, экономическое самоисчерпание капитала как формы, а не капитализма как строя. При этом он может находиться уже не в роли господствующего, а в роли управляемого отношения, в роли одного из укладов. Строго говоря, это самоотрицание может, например, наступить, когда капитализм как строй сто или тысячу лет как перестал существовать... К экспроприации эта неизбежность имеет очень опосредованное отношение.
Криворотов: Рабочий класс, естественно, об этом содержании "Капитала" подозревать не мог. Тем более, что исходя только из основного текста, без рукописей 1857-59 годов в этом почти невозможно было разобраться. Поэтому такое понимание отпадает. Что касается того, что рабочему классу нужно не только победить, но и доказать затоптанному противнику, что все произошло закономерно, то тут возникают некоторые вопросы. Они состоят в том, что любая борьба идет исходя из неких реальных материальных детерминант, потребностей, а не из фанатичного желания послужить орудием гегелевской логической необходимости.

Некоторые вообще рассматривают "Капитал" как своего рода апологию капитализма. Смотрите, какое экономическое совершенство, как все красиво крутится и работает. Если рассматривать положительный пафос книги, то он двойственен. С одной стороны, там раскрывается тайна капиталистического накопления, там содержится идеология. С другой стороны, в принципе, книга объективистская сама по себе, она может быть растолкована как угодно. Это как ситуация с несчастным Фаустом, который в конце книги кричит лемурам, копающим ему могилу: "Ребята, вы там копайте пошибче оросительные каналы, преображайте землю". Он убежден в том, что идут мелиоративные работы, а они роют ему могилу. "Капитал" – нечто в таком роде. Он может быть рассмотрен при желании так, что он пророчит гибель капитализму, а может быть рассмотрен и наоборот.

4. Недописанное и непостижимое введение к никчемной книге

Чернышев: Еще ряд неприятных вопросов по поводу "Капитала", которые обязательно необходимо задать. Представляет ли "Капитал" собой завершенное произведение? Говорят, конечно, что Маркс написал еще второй и третий том. Не дописал немножко. Энгельс поправлял, редактировал, издавал. Как он редактировал – отдельный вопрос. Во-вторых, даже с учетом того, что там есть второй и третий тома, публикации разнообразных вариантов "Плана шести книг" показывают, что с точки зрения логического содержания всей структуры жизненного труда Маркса три написанных тома "Капитала" – это, в свою очередь, лишь одна из четырех частей первой из шести книг, которые он наметил.
Криворотов: "Капитал вообще" – это исходное, очень абстрактное понятие, которое само по себе с жизнью не соотносимо. Он должен был его раскручивать и конкретизировать, получая в процессе этого все необходимые аспекты, например, в отдельном томе рассмотреть уклад, связанный с землепользованием, потом через акционерные формы добраться до реальной экономики, до международной торговли, до мирового рынка. Все это он сделать не успел. Он застрял на 1/24 пути. Поэтому полученный текст страшно абстрактен. Абстрактен, потому что конкретными должны быть его дальнейшие конкретизации. Возможно ли это физически для одного человека – другой вопрос. Но замысел автора был таков.
Чернышев: Это что касается завершенности. Теперь, был ли "Капитал" понят современниками? Когда Энгельс, наконец, получил первый том после долгих лет ожиданий и усилий заработать на жизнь себе и многодетной семье Маркса, его разочарованию не было границ, и его ответ, если сделать поправки на рыцарскую деликатность Энгельса и его безграничную любовь к другу, расшифровывался примерно так: "Дорогой Карл, ни один нормальный человек понять такого никогда не сможет". Сам он осилить "Капитал" тоже не смог. Это было очевидно. Бедный Маркс переделывал всю первую главу по советам друга и соратника. От переделки она стала еще непонятнее. Потом он перенес часть первой главы в приложение. Приложение уже никто решительно не читал, кроме Шкредова. Это была печальная история. Потом, отчаявшись убедить Маркса все это переделать, Энгельс пытался как-то пересказать то, что он смог понять, в "Анти-Дюринге". К счастью, у Маркса не нашлось времени внимательно прочесть "Анти-Дюринг".
Криворотов: Поэтому все так и закончилось убеждением, что, во-первых, надо экспроприировать частную собственность плюс, во-вторых, что рабочих надувают в процессе капиталистического производства. Смысл этот остался нетленным, не был ни поколеблен, ни расширен, ни убавлен, ни прибавлен.
Чернышев: "Капитал" не был понят современниками. Не потому, что они были глупые, а потому, что Маркс не дал им такого шанса. Он начинал во времена младогегельянства и продолжал по инерции писать на этом гегелевском языке. Пока он написал первый том, на дворе миновало два десятилетия, и младогегельянцы, которые и сами-то были неким реликтом, оазисом в культуре, исчезли вообще. Исчезли люди, которые понимали Гегеля. Потом Гегель опять входил в европейскую моду, но это случилось много позднее. Маркс оказался в новом мире, где никто на этом языке не говорит. К тому же, непонятно, зачем вообще было читать эту книгу – никому не известного автора, который годами молчал, как вулкан Везувий, а потом вдруг взорвался. За эти долгие годы он уже исчез из мира науки, исчез и возник в совершенно другой сфере, где никто не знал доктора Маркса.

Криворотов: В сфере экономической тем временем хозяйственная практика вела к совершенно другому типу науки, совершенно другому типу доказательства. Это то, что Маркс называл эпигонами классиков: Адама Смита и т. п. Возникла некая новая линия зарубежной экономической науки, до сих пор являющаяся главенствующей, в которой то, что говорил Маркс, было просто не нужно, поскольку неизвестно было, что с этим делать и как это надо использовать.

5. Никто так и не понял Маркса ни полвека, ни век спустя

Чернышев: Дальше это непонимание успешно продолжалось. История его заботливо хранила и передавала как эстафету. Владимир Ильич в мрачные годы реакции и войны конспектировал "Науку логики" Гегеля – и вдруг его осенило. Так вот, оказывается, на каком языке написан первый том "Капитала"! А там еще какие-то загадочные слова были, а мы-то их пропускали... Так выходит, "никто из коммунистов не понял Маркса полвека спустя!!"
Поскольку такими странными вещами, как чтение "Науки логики", кроме Ильича никто не увлекался, а Иосиф Виссарионович потом для простоты все это вообще прикрыл, вкупе с Гегелем – мудрое ленинское открытие и по сей день остается справедливым. Это можно проследить во множестве примеров на современниках: Маркса никто не понимает, языком, на котором написана книга, никто не владеет. Это совершенно иной мир. Завершил тенденцию Д.И.Розенберг, который заботливо пересказал коммунистический "Ветхий Завет", и теперь мы имеем дело чаще всего не с оригиналом, а только с Мишной и Гемарой, марксистским Талмудом, который с "Капиталом" связан больше по форме, чем по существу. По крайней мере, это касается первой главы. В остальном в книге имеется масса душераздирающих описаний того, как женщины превращаются в проституток, а дети таскают в шахтах вагонетки – это, конечно, можно читать, Гегель для этого не требуется. Но понять, зачем все это именно в данном месте книги – уже чрезмерное требование.
Криворотов: Представление о том, что книга обосновывает, грубо говоря, нашу политическую практику, возникло из естественного желания подогнать все под банальную схему, в которой для каждого уважающего себя движения обязательным является наличие священной книги, толстой и, вероятно, мудрой, поскольку непонятной. Есть своя Библия, читайте, – в ней, как во всякой Библии, ничего не понятно, но мудро невероятно.
Чернышев: Возникает вопрос. Коль скоро книга была недописана, а тем временем вырос марксизм, масса ученых, кафедр, – почему бы им не довести дело до конца? Тем более что все наши общественные науки заклинают, уговаривают друг друга, требуют. "Маркс не оставил нам Логики с большой буквы, – писал Ильич, – но он оставил логику "Капитала..." Так давайте завершим это историческое завещание гения! Почему бы не написать "Капитал акционерный", тем более вроде это очень актуально, почему бы не довести эту книгу до уровня международной торговли, до мирового рынка? Коллективный труд, монография – у нас эта схема отработана. Разделить фронт работ между институтами – Институт марксизма-ленинизма взял бы в этом деле роль головного подрядчика. Почему никто не пытался? "Капитал" как был недостроенным фундаментом, так и лежит в руинах. Почему наши славные общественные науки наперебой убеждают друг друга это делать, но к делу даже не приступают? Ответ понятен: потому что никто толком не понимает даже, в каком смысле эта работа может быть закончена. Если уж люди не в силах понять первую главу первой книги, не в силах уяснить, то ли это начало, то ли это законченный труд, – о каком завершении может идти речь?
Криворотов: В Библии были "Бытие", "Исход" и т.д., потом пророки, потом Евангелия, потом были "Деяния апостолов". Они писали послания, разъясняли, – а здесь ни писания, ни предания, никакого развития нет. Очередной наместник бога пишет шесть томов "Ленинским курсом", но потом, как только истекает мандат неба, – их сдают в утиль, и кроме "Капитала" вроде бы опять ничего нет. В Библии все-таки довольно четко соблюдена хронология. Есть Ветхий Завет, а есть Новый. Во-вторых, там понятно, что к чему. Видно движение доктрины, видно начало и виден конец. Здесь даже непонятно, где начало, а где конец.

Чернышев: Начало – это там, где сказано, что в науке нет торных путей. А конец, по идее, должен бы быть там, где "Бьет час капиталистической эксплуатации..."

6. Автор “Капитала” истратил жизнь впустую

Чернышев: Получается странная картина. Эта книга священна. Маркс ее писал всю жизнь. Но вот, зачем он ее писал – непонятно. Не было задачи, которая бы решалась написанием этой книги. Далее история блистательно подтвердила, что она никому не была нужна, потому что она так и осталась невостребованной, непрочтенной, непонятой, лежащей в стороне. Тогда на что потратил человек всю свою жизнь?
Посмотрим, как выглядела бы жизнь Маркса без книги. Предположим, он ее вообще не писал, просто вместо написания "Капитала" были в его жизни многолетние темные провалы. Рассмотрим оставшуюся жизнь. Вот он гениальный философ, молодой доктор наук, все его уважают, он пишет какие-то труды, покуда гегельянские, и все более вызревает как последовательный коммунист. Пролетариат ничего не понимает в его ранних работах. Потом там появляются отдельные понятные фразы. На 20 зубодробительных страниц – одна человеческая фраза, о том, что "пролетарии могут..." – дальше что-то непонятное, – "только уничтожив капитал". "Философия находит в пролетариате материальное оружие, а пролетариат в ней духовное", – уже вроде полегче. Потом дело доходит до "Манифеста", где уже почти все фразы, кажется, понятны, если убрать кое-что, к примеру, про общность жен, про уничтожение брака (нам не привыкать вычеркивать), – но все остальное очень благостно. "Каждый по способностям", "всестороннее гармоническое"... Про то, что государство надо уничтожить – тут, правда, непонятно, но Владимир Ильич потом по рабоче-крестьянски все разъяснил. Вот он наконец-то провозгласил, что надо уничтожить частную собственность и экспроприировать экспроприаторов. Последнее было сказано, правда, гораздо позднее. Отлично. Будучи всеми уважаемым философом, Маркс, гордо отринув философскую карьеру, забыв про нее, начинает созидать Союз Коммунистов. При этом он пишет "Манифест", достигает больших успехов, создает Международное товарищество рабочих. Пишет замечательные публицистические работы: "18 брюмера" и т.п., иногда печатается в газетах. Они с Энгельсом затевают военную энциклопедию, пишут для нее статьи. Потом руководит Интернационалом, долго борется с уклонами: правыми и левыми. Потом "Критика Готской программы", где написано, что надо рынки позакрывать, – и все польется полным потоком... Без "Капитала" жизнь его более или менее имела бы оправдание.

Криворотов: Вместо этого загубил здоровье, загубил свою семью, испортил карьеру, отошел от практического участия в международном рабочем движении. Помер он не очень-то и в почете, хотя Энгельс и произнес пламенную речь. Получается, что Маркс всю жизнь был одержим каким-то злым демоном, и в результате родилась загадочная книга, которая никому не нужна. Она вообще дискредитирует коммунистическое движение, нас с вами. Другое дело, если бы ее спрятали в спецхран. Так нет, мы провозгласили, что она всем нужна, священна, издавали массовым тиражом.

7. Маркс был маниакально одержим этим бессмысленным трудом

Чернышев: Теперь давайте посмотрим открытыми глазами на его жизнь, как это все выглядело. Человек 40 лет пишет книгу. В 1844 году он работает над рукописью, где через каждую страницу: "капитал", "капитал", "капитал". Садится писать книгу. Через неделю пишет, что ему осталось еще три недели работы, через три недели – что еще два месяца... Через два месяца выясняется, что он ничего не пишет, а только конспектирует. Потом он три года конспектирует, эти конспекты где-то пылятся годами, а он начинает болеть. Энгельс постоянно шлет ему деньги. Самое печальное то, что этот цикл неизменно заканчивается болезнями, довольно долгими. Он покрывается фурункулами, не может сидеть, лежать. В это время он начинает заниматься политикой. Если посмотреть, когда были пики его политической активности, то выясняется, что это было обычно в период болезней. Но едва недуги отпускали – начинался новый виток гибельной спирали, бесконечная ночная работа; и в очередном письме он бросал с досадой: я не поеду на очередное заседание конгресса, потому что моя книга в сто раз важнее всей вашей политики... Жена у него была просто ангел во плоти. Долготерпеливая. Где-то лет через двадцать подобного счастья она все-таки однажды в сердцах прокляла свою жизнь, его самого и его книгу.
Тогда получается, что итоги работы над книгой следующие. Первый и главный – что он загубил свое здоровье и всю свою жизнь. Эта книга физически убивала его, периоды работы все уменьшались, а периоды болезней становились все больше, все глубже. Она последовательно загоняла их семью в нищету. Все силы уходили, как в прорву, в эту книгу. Но все напрасно. Книга так и не была закончена. Она никому не была нужна. Она никем не была понята. У этой титанической работы не нашлось наследников и продолжателей.
Криворотов: Картина, конечно, довольно печальная. Человек нигде не работал, ничем не занимался, писал всю жизнь каббалистическую книгу, а существовал только благодаря тому, что ему помогал приятель, да дядюшка наследство оставил.
Чернышев: Получается, что эта книга была проклятием всей его жизни. Это не наше открытие. Если мы посмотрим его собственные письма друзьям, письма жены, Энгельса, выясняется, что проклятием эту книгу считали все. Она делала всю жизнь цикличной. Циклы всегда были связаны с тем, что сначала, как свет надежды, его озаряла новая идея. Все сложилось, структура видна, сейчас сажусь, пишу, издаю, получаю огромные деньги, расплачиваюсь с долгами, приобретаю большой авторитет в научных кругах, пролетариат со знаменами, с его именем на устах: "Вот он, наш вождь, духовный и идейный". Дальше начинались все эти копания, работа шла вглубь, быстро зарывалась, проваливалась в какие-то пропасти смысла, возникала необходимость читать все новые источники, конспектировать. Три года в библиотеке, конца-края не видно, фурункулы, болезни, проклятия, семейные проблемы, политика, интриги, нищета.
Итак, вся жизнь шла безысходным циклом, причем все время ощущался нарастающий страх перед этой проклятой книгой. Не писать было тоже нельзя. По-видимому, это давно уже была не столько тяга, сколько рабство: ведь он же должен, ведь он же великий ученый. "Капитал" должен потрясти основы, от Маркса все ждут этого. Это не было так явно, скорее это все время подсознательно ощущалось. Эту книгу уже надо было написать во что бы то ни стало: самоутвердиться, оправдаться перед женой, хоть как-то окупить деньги Энгельса, уплатить по векселям и т.д. Он так долго плыл к этому берегу, что позабыл, ради чего, что хотел на нем найти: лишь бы доплыть. А с годами – лишь бы прекратились эти мучения, это проклятье...

Книга организовала всю его жизнь, выстроила ее основные циклы. Тогда возникает вопрос: она стала смыслом жизни – и одновременно проклятием. Получается, что смыслом жизни было проклятие, бессмыслица. Так был он ненормальным или не был?

8. Так все же гений или шизофреник?

Криворотов: Если мы исходим из аксиомы, что уничтожение частной собственности есть насильственная экспроприация – этот вывод неизбежен: он был ненормальный, одержимый... Но стоит лишь предположить, что он знал, зачем писал эту книгу, и все остальное становится понятным. Непонятно только одно, главное – как все это соотносится с коммунизмом? Остальное можно объяснить амбициями, особенностями его теоретической работы, тем, что он не мог писать абстрактно, он должен был влезать в материал. Можно объяснить многое научной генеалогией, тем, что писал на заведомо непонятном языке – он был младогегельянец, не мог с этим расстаться и другого языка не знал. Только не понятна цель. Какое она имеет отношение к коммунизму, к коммунистическому движению, к уничтожению пресловутой собственности?
Чернышев: Он был страшно отрезан от жизни. Он был где-то среди маргиналов. Но все остальное объяснимо. Правда, такие объяснения демистифицируют образ, приземляют его, но, по крайней мере, не требуют гипотезы о шизофрении. Это был, безусловно, гений, настоящий, земной. Это признавали и друзья, и противники. Перед ним преклонялся основоположник философского сионизма Мозес Гесс. Его глубоко чтил до конца дней своих творец экзистенциализма, крупнейший мыслитель первой половины века Николай Бердяев. Но мы-то исходим из аксиомы, что частную собственность надо уничтожить революционной экспроприацией, – а он взял и сел за "Капитал". Беда в том, что когда он обещал написать книгу, когда он выдавал авансы, он должен был людям объяснить, зачем он ее пишет. Издатели считали, что это теоретическое оружие пролетариата, Энгельс – тоже. Пролетариат надо было, с точки зрения Маркса, вооружить для экспроприации экспроприаторов. Почему же Маркс считал, что эта книга необходима для уничтожения частной собственности? Здесь нет другого выхода: или он был ненормальным... Или под уничтожением частной собственности имелось в виду что-то абсолютно другое! Его жизнь демонстрирует это, доказывает.

Пока это доказано негативно, "от противного". Теперь это осталось доказать позитивно. Если мы с новой точки зрения посмотрим на его жизнь, то, может быть, мы поймем тогда, что за этим стояло. Тогда нужно идти от "Манифеста" не вперед, а назад, в более ранние работы, чтобы проверить этот тезис. Как только мы заглядываем туда, мы сразу видим, что под уничтожением частной собственности он действительно имел в виду совершенно другое.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница