Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4(16), апрель 2004г

Управление и новые социальные формы

Клиентарные связи против отчуждения

М.Афанасьев

Ни родовые, ни общинные, ни межперсональные связи не решают проблемы социальной консолидации и не могут спасти социум от превращения в "кучу рассыпанного песка" (Сунь Ятсен), в арену "войны всех против всех" (Гоббс). Для этого требуется выработка более широких — надлокальных, национальных и международных форм солидарности... Распространенность клиентарных отношений в обществе свидетельствует о кризисе социальной солидарности.

КЛИЕНТЕЛИЗМ: ИСТОРИКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК*

М.Н.Афанасьев

АФАНАСЬЕВ Михаил Николаевич, кандидат философских наук, сотрудник Администрации Президента РФ.

* Первая часть работы опубликована в "Полисе" № 6 за 1996 г.

ГОСПОДСТВО В РАЗДРОБЛЕННОМ ОБЩЕСТВЕ

В средиземноморском ареале патрон-клиентные отношения всегда были обязательным элементом любого цивилизационного орнамента. Однако логической завершенности их развитие достигло, конечно, в европейском феодализме. Атрибуты феодализма: доминиум (соединение власти, собственности и управления), вассальная иерархия (примирение — борьба центробежных и центростремительных политических сил), сеньория (сочетание землевладельческих прав господина и наследственных держателей) (см. 25, с.70—74, 288—291? — хорошо известны, но от этого не менее удивительны. Всякий социум противоречив, средневековый — воистину парадоксален. Привычные словосочетания "феодальное государство", "расщепленная собственность" суть оксюмороны. А ведь к списку фундаментальных противоречий нужно еще прибавить конфликтную природу соседской общины, противоположность светского мира и церковного клира, совмещение "воинствующего" коллективизма с ярким индивидуализмом рыцарского (да и не только) этоса... Картину не проясняли попытки описать и понять средневековье посредством рационалистических категорий экономического детерминизма. Как указал М.Блок, "было бы совершенно неверным видеть в отношениях сеньора и его подданных только экономическую сторону, как бы важна она ни была. Сеньор является господином, а не только руководителем предприятия. Он располагает по отношению к своим держателям политической властью, набирает из них в случае надобности свои вооруженные силы, а в качестве компенсации распространяет на них свое покровительство..."**. Создатель школы "Анналов", трактовавший феодализм как систему связей личной зависимости, сделал акцент на древности и спонтанности их происхождения (8, с. 124,125). А.Я.Гуревич, подчеркивая органическую связь традиционного индивида, точнее, большой семьи, с землей-отчиной, показал, что владение, присвоение и дарение в раннефеодальную эпоху означали не возможность отчуждения, а ту или иную комбинацию межличных отношений, укорененных в родстве и племенной принадлежности (13). С этой точки зрения генезис феодализма предстает не как сумма экспроприации мелких земельных собственников и королевских земельных раздач феодалам, но как сочетание апроприации — подчинения свободных общинников магнатам и пожалований королевским слугам в виде даней и кормлений, то есть не как передел собственности, а как установление и разделение личного господства над людьми. При этом "личный характер в средние века имели не только общественные отношения, но и отношения политические: публичная власть принимала форму частноправового отношения, при котором подданные государя оказывались на положении его вассалов, а самая власть приобретала характер патримониальный" (13, с.58).

** Блок так резюмирует это рассуждение: "Конечно, не один франкский, а позднее и не один французский барон ответил бы так же, как и шотландский горец, когда его спросили, какой доход приносит ему земля:

Европейское средневековье — динамичная, кризисная эпоха смены социально-групповых форм жизнедеятельности человека: происходит распад родов и больших семей, трансформируются общинные связи; с другой стороны, наблюдается рост отношений территориально-соседских, отношений господства и подчинения, а затем — становление коммунальных союзов, развитие территориально-политических связей. Патронат выступал продуктом и одновременно фактором этой грандиозной трансформации, опосредующим звеном между слабеющими родо-племенными структурами (плюс распадающимися позднеантичными институтами) и европейскими нациями. Если античная клиентела вождей-аристократов была подчинена общинно-городскому порядку или встраивалась в выросшие на его основе более широкие политические формы, то королевская дружина сама стала политической формой раздробленного и смешанного общества.

Дело, однако, не сводится к форме политической власти — так же, как оно не сводится к землевладению. Скажем, в Византии, где имперская власть контролировала развитие крупного землевладения и формирование зависимого крестьянства, "этот контроль в целом оказался фактором, обусловившим не ускорение, а замедление темпов развития феодализма в империи" (21, с.64). В Скандинавии же — европейском регионе, географически и социально наиболее удаленном от памятников античности, становлению крупного землевладения и феодальной пирамиды препятствовала жизнестойкость свободных общин. Но во всех ареалах становящейся Европы патримониальное господство магнатов, более или менее зависимых от центральной власти, было основной формой защиты и покровительства, в которых нуждались отнюдь не только бесправные и обездоленные. В формуле В.А.Закса — "как в социальном, так и в юридическом плане для средневекового норвежца все общество делилось на три части: его сторонников, противников и "нейтральных людей"" (14, с. 158) — норвежца может заменить любой европеец. Тогдашний житель Европы "для сохранения правоспособности не мог полагаться на публичные институты, а должен был искать поддержки у какого-либо могущественного человека или коллектива" (14, с. 157). Поэтому патронат можно назвать, используя выражение Марселя Мосса, "тотальным социальным фактом" средневековья. И феодал, и крестьянин, как подчеркивает Ж. Ле Гофф, "были "людьми сеньора", хотя для одного это слово имело благородное значение, а для другого — уничижительное" (19, с.269). Внутри сельской общины "несколько домохозяев — чаще всего ими были богатые крестьяне, но иногда просто потомки наиболее уважаемых родов—господствовали в общине, решая ее дела к своей выгоде" (19, с. 270). В городах власть также сосредотачивалась в руках могущественных знатных семей (10) — их господство Ле Гофф назвал даже "городским эквивалентом феодальной тирании". По образцу патроната христиане выстраивали свои сакральные связи с небесными заступниками во главе с Господом*. Показательно, что Петрарка — автор не только стихов, но, по мнению Л.М.Баткина, самого статуса писателя как частного лица — этот статус, собственно, выдумал, вообразил (создал образ): "Это ведь не могло означать тогда возможности обойтись не только без места в сословной иерархии, не только без конкретной службы (скажем, на содержании у коммуны или в качестве чьего-либо придворного и т.п.) — но и вовсе безо всякого высокого покровительства и защиты" (5, с. 102).

* "С XII в., — отмечает Ю.Е.Арнаутова, — оформляется специализация святых , которые стали считаться покровителями не только определенных местностей, но и определенных занятий и ситуаций, в которых обращение к святому-патрону давало наибольший эффект. По самым грубым подсчетам, примерно половина всего пантеона европейских святых покровительствовала страдающим определенными болезнями. Возрастание страха перед смертью в высокое средневековье вызвало к жизни также 24 патроната, призванных "защитить от смерти"..." (3, с. 158).

Сказанное выше согласуется с известным тезисом о том, что патрон-клиентные связи крепнут, когда официальные социально-политические институты слабы и не обеспечивают людям устойчивой, безопасной социальной обстановки (см., например, 43, с.18). Но здесь нужно добавить: частные союзы защиты и покровительства в определенных условиях могут стать институционализированной формой управления — и не только в локальных, но в обширных и сложных социальных пространствах, — беря на себя определенные функции институтов публичной власти или даже полностью их замещая. Такое гипертрофированное развитие получил патронат в средневековой Европе. На Западе, подчеркнем это особо, патронат был не только результатом кризиса традиционной организации, но формой, в которой шел поиск нового синтеза. Противоречивое становление новоевропейской социальности, отраженное и концептуализированное ЭДюркгеймом в категории дифференциации, исторически шло через развитие (и преодоление-снятие) связей патримониального господства и зашиты. Однако через еще не означает благодаря. Средневековое общество — даже самое раннее и бедное — было сложной комбинацией различных социальных порядков: сеньория, вассалитет, королевская власть, церковь, соседская община, город. Сами патронатные формы — будь то феодальная клятва или сеньориальный обычай — могли деградировать до султанизма (М.Вебер) и крепостничества, а могли ограничивать произвол и развивать культуру договора. Возможности таких разных эволюции заложены в природе патрон-клиентных отношений, а стало быть, факт реализации той или иной из них нуждается в дополнительных объяснениях. Контекст оказывается важнее.

СОЦИАЛЬНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ПРОТИВ ЛИЧНОГО ГОСПОДСТВА

Одной из важнейших революций средневековья было создание горожанами, а затем и селянами местных коммун. В отличие от вассального договора, связывавшего высшего с низшим, коммунальное братство было объединением равных — право членов сословия (право состояния) заменяло личные клятвы верности и покровительства; феодальной вертикальной иерархии было противопоставлено горизонтальное общество (10, с.346; 19, с.272). Это горизонтальное измерение составило в дальнейшем существенную сторону европейского абсолютизма и становления территориального государства-нации, которое, актуализировав античные понятия политии и республики, развило их сначала в теорию "полицейского" государства, а затем — до основ современного конституционализма. Новый Свет, где не было ничего подобного огромным феодальным поместьям Европы, сразу формировался как мир среднего класса с характерным для него демократическим, упрощенным, популистским правосознанием (35, с.43—46). Размышляя о становлении демократии в Америке, А. де Токвиль обратил внимание на изначальную слабость аристократии: даже на Юге богатые землевладельцы "не пользовались тем влиянием, каким располагает аристократия в Европе, поскольку у них не было никаких привилегий; в результате того, что земля возделывалась с помощью рабского труда, они не имели арендаторов, и, следовательно, сама система патроната здесь отсутствовала" (32, с.57). В демократическом обществе даже связь слуги и хозяина — лишь временное и свободное соглашение. "Один из них по своей природе не ниже второго и подчиняется ему лишь временно, на основании договора. В пределах, оговоренных условиями этого контракта, один из них — слуга, второй — хозяин. Во всех остальных отношениях они являются равноправными гражданами и людьми" (32.С.419).

Читая у В.Зомбарта о становлении духа капитализма, обратим внимание на то, как постепенно изменяется содержание понятий клиент и клиентела. Докапиталистическое, принципиально расходное хозяйство было ориентировано на пропитание и достойное содержание человека, соответствующее его положению в обществе. Быть сеньором значило жить "полной чашей" и давать жить многим, — быть клиентом означало искать пропитания и защиты около сильного. С пробуждением страсти к денежной наживе "клиентство" стало одним из источников последней: "войти в милость к богатым горожанам исключительно в надежде воспользоваться долей их богатства" (15,с.31). Рыночные отношения в мещанской среде превратили клиента в потребителя, заказчика товаров и услуг. Однако у буржуа старого стиля (до промышленного переворота) в сознании и хозяйственной деятельности доминировал еще "статический принцип", определявший, в числе прочего, отношение к конкуренции и клиентеле. "Клиентела имеет еще значение огороженного округа , который отведен отдельному коммерсанту, подобно территории в заморской стране, которая предоставлена торговой компании как ограниченная область для исключительной эксплуатации.... Строжайше воспрещена была всякая "ловля клиентов": считалось "нехристианским", безнравственным отбивать у своих соседей покупателей" (15, с.123). Только в XIX в. складывается хозяйственный этос "современного экономического человека". Покупателя теперь отыскивают и нападают на него. Отношения продавца и покупателя, производителя и потребителя, нанимателя и работника утратили личный характер, сделавшись составными частями делового механизма*.

* Как отмечал применительно к земельной ренте А. де Токвиль, "В аристократиях аренда выплачивается не только деньгами, но также уважением, привязанностью и услугами. В демократических странах арендная плата ограничивается только деньгами" (32, с.422).

Не только экономическое, но вообще социальное действие индивидов становится все более вещным и экономным — целерациональным, по М.Веберу. Экспансия анонимных механизмов рынка и бюрократии разрушает наличные связи патримониального господства, традиционные формы групповой солидарности. Но не обеспечив лишившимся привычной среды обитания индивидам нового убежища, социальная машинерия вызывает отчуждение, фрустрации и "бегство от свободы" (Фромм). Так как патрон-клиентные отношения являются хорошо известной, естественной формой защиты, модернизация отнюдь не ведет сама по себе, автоматически к их свертыванию. Если развитие евро-американской цивилизации пошло именно в таком направлении, то произошло это не только в силу социальной дифференциации и рационализации, но и благодаря активному поиску новых гражданских форм защиты и солидарности. Результатом поиска стали: постепенная демократизация политических систем; расширение возможностей самоорганизации и представительства коллективных интересов (здесь трудно переоценить появление профсоюзов и их следствия — коллективных договоров, ставших методом регулирования отношений между работодателем и работниками); активная социальная политика; развитие административного права и системы административных судов, обеспечивающих правовую защиту от произвола государственной администрации**. Новые цивилизационные институты явились суммой действий весьма различных, часто противоборствующих социальных сил. Общим при этом было стремление выработать рациональные общеобязательные правила жизни сообщества и социального поведения индивидов. Изначальным правилом, идеологическим кредо и боевым девизом индустриальной либеральной цивилизации Севера стало отторжение любых форм личной зависимости и господства, не основанного на законе. Отношения личной преданности и покровительства теперь воспринимаются как поведение не вполне социальное, "недообщественное", сугубо приватное, установление же подобных связей в публичных сферах и сетях обмена социетальными ресурсами оценивается как подрыв устоев и коррупция институтов. Многочисленные структурно-функциональные социологические описания и толкования так часто воспроизводили этот порядок вещей, что сами уже стали его элементом, то есть превратились, как отметил РАрон (4, с.20, 21), а столетием раньше — К.Маркс, в своего рода идеологию индустриализма (капитализма, по Марксу). В рамках этой парадигмы роль патрон-клиентных отношений хорошо определяет термин, предложенный К. Ланде (39, 40) — "приложение" (addenda): их место — в щелях и на обочинах современного индустриального, открытого общества, они развиваются там, где не дорабатывают публичные правовые институты.

** "Принципы и институты административного права, — подчеркивает Э.Аннерс, — созданные в буржуазном государстве XIX и начала XX вв., стали составлять основу политики благосостояния в демократических парламентских государствах XX в. В каждой такой стране возникло огромное число государственных и муниципальных органов управления, направленных на решение коллективных задач или заботы о социальной и экономической защите индивида. Поэтому в промышленно развитом обществе административное и тесно связанное с ним социальное право на практике зачастую имели большее значение для индивида, чем гражданское право (1, с.326).

Нарисованная картина не то чтобы принципиально неправильна, но существенно неполна — и в описании современного социума, и в части эволюции патрон-клиентных отношений. Между тем в классике социологии — в работах М.Вебера — мы можем увидеть более сложную реконструкцию индустриального общества, не сводящуюся к объективным тенденциям рационализации и бюрократизации, относительно которых этого автора чаще всего цитируют. Нас интересует здесь веберовский анализ эволюции господства и политических отношений. Становление современного политического союза Вебер связывает с экспроприацией "частных" носителей управленческой власти в пользу князя, который проводит ее (экспроприацию) с помощью профессиональных чиновников и в противоборстве с парламентами и сословными функционерами. В этом отношении современные республики не отличаются от абсолютистских монархий. Вебер подчеркивает однотипность их политического устройства: вожди — революционные или выборные — распоряжаются властными ресурсами и управленческим штабом, который отделен от средств политического предприятия. Такое предприятие сегодня невозможно представить без партий, выдвигающих "руководящих политиков" и обеспечивающих им поддержку на выборах. Вебер, как и М.Я.Острогорский, выделяет три исторических типа политических партий. Партии парламентских аристократов были сугубо патримониальными образованиями, мало отличавшимися от свиты придворных. По мере того как буржуазные контрэлиты теснили консервативную аристократию, получили распространение партии уважаемых людей: "каждый депутат патронировал должности и вообще все вопросы в своем избирательном округе, а чтобы снова быть избранным, поддерживал связь с местными уважаемыми людьми" (11, с.674). Расширение избирательного права, необходимость массовой вербовки сторонников и организации приводят к формированию партийного предприятия плебисцитарного типа.

Тут интересно сравнить оценки Острогорского и Вебера, Первый характеризует партию современного типа как машину, подчеркивая анонимность, бюрократический и закулисный характер функционирования партийного механизма — системы кокусов (избирательных комитетов) . Прийдя к выводу, что лидеры стали пленниками организации, превратились в ее "фонограф", Острогорский указывает задачу: "нужно, чтобы превосходство характера и ума, иначе говоря, истинное управление лидеров, вытесненное политическим машинизмом, было восстановлено в своем праве..." (24, т.2, с.274). Вебер тоже отмечает новую роль партийной организации, но эта организация по-прежнему пронизана связями личной преданности и покровительства; партийные чиновники приспосабливаются "к личности вождя, оказываются под сильным воздействием его демагогических качеств; материальные и идеальные интересы чиновников находятся в тесной связи с ожидаемым получением при его посредстве партийной власти, а труд ради вождя сам по себе приносит огромное внутреннее удовлетворение" [11, с676]. С точки зрения Вебера, иначе и быть не может, так как всякое политическое предприятие — предприятие претендентов, есть вербовка свиты; вожди и их свита—необходимые жизненные элементы любой партии. Восхождение "плебисцитарной формы" Вебер рисует аналогично союзу князя с управленцами-профессионалами против аристократов; господство бюрократическое выступает рука об руку с господством харизматическим. Без элемента харизмы, равно как без профессионализма политика вообще несостоятельна*. Харизматическое же господство наряду с идеальным моментом — личным даром вождя подразумевает отношения личной преданности и доверия. По мнению Вебера, "выбирать можно только между вождистской демократией с "машиной" и демократией, лишенной вождей, то есть господством "профессиональных политиков" без призвания, без внутренних, харизматических качеств, которые только и делают человека вождем. Последнее же предвещает то, что нынешняя партийная фронда обычно называет господством "клики"" (11, с.688).

* Эта двусторонность выражена двумя значениями немецкого слова beruf — профессия, призвание. Работа Вебера так и названа: Politik als Beruf.

Политика не является единственным заповедником патрон-клиентных отношений. Индустриальное предприятие и бюрократический аппарат, задающие структурно-институциональные и функционально-поведенческие матрицы современной социальности, при ближайшем рассмотрении оказываются вместилищами социальной "контрабанды" — неформальных отношений зависимости и покровительства. Патерналистская практика латифундий и купеческих домов была заимствована промышленными капиталистами. Хотя в середине XX в. многие считали, что с распадом большинства семейных фирм и разрушением локальной замкнутости фабричных сообществ патернализм ожидает крах, он не только по-прежнему остается стержнем воспроизводства социальных отношении в сельском хозяйстве, но и проникает в "святая святых" — современную хозяйственную корпорацию (26, с.151,152). При этом патерналистские стратегии менеджмента подпитывают преданность работников фирме. Исследования по социологии зафиксировали серьезные отклонения реального функционирования административных учреждений и повседневных отношений внутри персонала от официальных правил и инструкций — то есть от веберовского идеального типа бюрократии (7; 30, с.178—186). Разновидностью подобных дисфункций являются "параллельные властные отношения", развитие которых М.Крозье связывает с зонами неопределенности, не устранимыми никакими безличными правилами (37, с.158,163). Как полагает Крозье, индивиды действуют в условиях, определяемых установленными правилами, но исходя из собственных интересов и стратегий, то есть выступают акторами, а не агентами*.. Разделяя эти методологические установки, КЛегг приходит к выводу, что бюрократизация современной жизни не только не исключает, но реально порождает клиентелистские связи: в организациях наличествуют удобные и побудительные мотивы клиентелистской активности (41, с. 197). Замечательные иллюстрации этого содержит книга Патрика Райта о его работе в "Дженерал Моторс": в управленческом аппарате гигантской корпорации процветают фаворитизм и угодничество, влияющие не только на расстановку и продвижение кадров, но даже на стратегические решения руководства (28,гл.З).

* "Стратегический" подход, призванный преодолеть схематизм и детерминистские крайности структурно-функционального анализа, включает в себя эмоциональную компоненту. "Этот аффективный Аспект функционирования организаций, — отмечает П.Ансар, — позволяет также обратить внимание на культурный характер стратегий акторов. В самом деле, цели и ставки, те значения, которые они обретают для различных категорий акторов, не идентичны в разных культурах и субкультурах. В рамках одной культуры повышается роль безопасности и поддержания солидарности внутри определенной категории работников, тогда как в рамках другой культуры высокой ценностью обладает кооперация в пределах всей организации" (2, с. 130).

Итак, тезис о "приложении" нужно скорректировать: речь идет не только о пережитках, вытесняемых на периферию социума по мере развития и экспансии индустриальных технологий и идеологий, но о части современного образа жизни. Будучи элементарными, можно сказать, натуральными (имеющими глубокие биосоциальные корни) отношениями доминирования и подчинения, лидерства и авторитета, покровительства и подзащитности, патрон-клиентные и все подобные им — клиентарные — связи воспроизводятся внутри современных институтов, влияя на их функционирование — вплоть до формирования гибридных структур и псевдоморфозов (Шпенглер), о чем подробнее будет сказано ниже. Клиентарные отношения далеко не всегда не только отмирают, но динамично видоизменяются, адаптируясь к ускорению и усложнению социальных процессов. Индивидуальных патронов и посредников ("брокеров") могут заменять партии, профсоюзы или иные институционализированные центры власти и влияния. Фирменный патернализм, сменяя патернализм хозяйский, стал элементом менеджмента и средством обеспечения долгосрочных перспектив прибыльного развития предприятия. Описанные Острогорским и Вебером "боссизм" и "лоббизм" в американской политической системе, несмотря на все последующие социальные изменения и ограничения, не сошли со сцены. Новые законы, регулирующие лоббистскую активность и финансирование избирательных кампаний в США, вызывают к жизни нетрадиционные формы темных сделок и закулисных личных связей — например, комитеты политического действия, в частности, персональные комитеты**. Примеры "индустриальной" эволюции патрон-клиентных отношений можно найти во всех развитых странах и в разных социальных секторах.

** Через эти комитеты влиятельные или стремящиеся к влиятельности члены конгресса финансируют избирательные кампании менее влиятельных или просто рядовых членов конгресса, чтобы те, кого финансируют, поддержали (проголосовали "за") тех, кто финансирует, когда они хотят сохранить или получить руководящие должности" (17, с.24).

Сказанное, однако, не отменяет того, что в современном обществе патрон-клиентные отношения играют гораздо более скромную и уж никак не главную роль, да и "прорастают" они в новой институциональной среде и шире—в ином цивилизационном контексте, не просто мимикрируя, но существенно изменяясь. Современное общество является принципиально открытым: социальные статусы и ресурсы могущества подвижны, разнообразны и распределяются посредством конкуренции формально равноправных участников. Конкуренция введена в определенные легальные рамки, каналы обмена и распределения основных ресурсов институ-ционализированы. Логика функционирования современных институтов — анонимно-рациональных, либеральных и демократических по своему идеалтшгаческому устройству — действительно не предполагает и даже прямо отвергает патримониальное господство и личную зависимость, что делает отношения подобного рода не только второстепенными, но и нелегитимными. Как отмечают Эйсенсталт и Ронигер, нелегитимность не сводится к моралистической оценке, предполагая кроме прочего наличие социальных сил, которые противодействуют воспроизводству патрон-клиентных отношений: противодействие это возникает из мобилизации прав клиентов, равно как из активности центральных элит или людей, занимающих властные позиции вне клиентелистских связей (38, с Л 85). В таком социальном контексте, не обретя силы в законе и теряя традиционное оправдание, со слабым символизмом, "расколдованные", используя выражение Вебера, — патрон-клиентные отношения, испытывая влияние вещных отношений купли-продажи, становятся менее стабильными и менее обязательными для участников. Разделение экономической, политической , административной, идеологической власти обусловливает то, что "в отличие от традиционного контекста индивиды в развитых индустриальных обществах выполняют альтернативные роли патрона и клиента в зависимости от секторов, в которых осуществляется обмен" (41, с. 199).

Таким образом, именно конституционное ограничение социального могущества и демонополизация доступа к его ресурсам, достигаемые противоречивым сочетанием либерализма и социального равенства, противопоказаны патрон-клиентным отношениям. Цивилизованная же реализация этих принципов предполагает не только необходимый набор институтов, но и достаточно развитую гражданскую культуру.

КЛИЕНТАРНЫЕ СВЯЗИ ПРОТИВ ОТЧУЖДЕНИЯ

Как бы то ни было, институты либеральной цивилизации ослабляют патрон-клиентные отношения, их роль и значение в жизни социума и индивидов. В свою очередь, распространенность и сила клиентарных связей являются индикатором эффективности, либо неэффективности современных институтов — индикатором, говорящим о действительной социальной интеграции на новых основах больше, нежели такие верные, но поверхностные критерии модернизации, как уровень индустриального развития и многопартийные выборы в парламент. Например, на юге развитой Италии, где феодальная пирамида распалась в XIX в. на осколки личной и родственной зависимости с элементом внеэкономического принуждения — клиентелы и парентелы, современную социальную жизнь по-прежнему определяет семейноцентризм и клиентарная структура, которая является его органическим продолжением в политической сфере (20, с Л 08—113). Клиентелизм неотделим от функционирования правящих политических партий Италии, он пронизывает деятельность муниципалитетов, индустриальных корпораций госсектора, всю разветвленную парагосударственную систему, включающую массу учреждений, организаций и фондов (18, гл.3). Результатом этой практики являются гипертрофированный рост "третичного сектора экономики" (услуги и государственная администрация), неэффективность государственных инвестиций и предприятий, коррупция институтов управления и деформация политической культуры. Схожая в этом отношении ситуация сложилась в странах Латинской Америки, где еще в колониальный период контроль над регионами и муниципиями осуществляли местные каудильо — предводители кланов сельской аристократии. Как отмечают политологи, бурное капиталистическое развитие не поколебало систему коронелизма, которая приспособилась и к государственному корпоративизму, и к авторитарному правлению, и к нынешним демократическим учреждениям, обусловливая особенности бразильской политической культуры ("президенциализм", олигархический регионализм), поведение депутатов и партийных политиков*.

* Большинство бразильских партий, по оценке Э.Жагуарибе, отмечены печатью клиентелизма и личного влияния современных "касиков", — "в сущности, они представляют собой не более, чем аппарат для поиска новых связей с привилегированными слоями и деятелями; государство для таких партий является всего лишь объектом раздела на сферы влияния" (цит. по: 23, с.224).

В странах, где традиционные структуры мощнее, а модернизация имеет еще более неорганичный, заимствованный и даже насильственный характер, современные социальные механизмы и вовсе превращаются в институциональные гибриды, а то и во внешний декорум неотрадиционалистских феноменов. В отсутствие "среднего класса" носителем тенденции к экономическому развитию здесь являются представители административного аппарата, При этом предприимчивые чиновники ("бюрократические капиталисты") используют свое положение, чтобы собирать дань с предпринимателей, которые действуют в обстановке определяемой канцелярскими факторами не меньше, чем рыночными**. Предприимчивость сводится в основном к умению ладить с правительственными органами и представляющими их чиновниками. Само преобладание дискреционного госрегулирования поощряет нечестность и усугубляет рост монополизма (22, с.235—236). Правящие группы развивающихся стран, связанные с госсобственностью и управлением, имеют синтетическую природу, отличную и от традиционных верхов, и от капиталистического класса, и от функциональных групп типа бюрократии или менеджмента (см. 36), к тому же процессы их консолидации и самоопределения не завершены. Инфраструктуру этих правящих групп, как правило, не составляют непосредственно "первичные" общности (семья, клан), но тем более ее не определяют и "вторичные" общности типа добровольных ассоциаций; фракции внутри правящего слоя обычно представляют собой группы лиц, связанных с лидером личностными отношениями и образующих сеть личностных связей.

** В результате богатство сосредоточивается у власть имущих, заинтересованных не в производственных капиталовложениях, а в непроизводительных расходах, чтобы удержать власть. Воспроизводство такого порядка вещей Ф.Риггс определил как "негативное развитие" (42, р.492).

А.Б.Зубов в своем исследовании политической культуры стран Востока, формирующейся на стыке традиции и парламентской демократии, выделяет ее харизматическое измерение — внутренне связанную с теократическим (в противоположность западной антропократии) основанием власти персонализацию политики, когда в центре внимания находится сумма личных достоинств лидера*. Отсюда — превращение политической партии в средство и знак связи с лидером ("опосредованно личные ориентации"), усвоение принципов через веру в лидера ("псевдоидеологизация"), распространенность независимой баллотировки и смены партийного мандата, с одной стороны, и "перетекание" электората (он следует за своим депутатом) — с другой, склонность к переизбранию одного и того же политика, наследственное лидерство. Картина в целом: "отдельные внутрь себя ориентированные сообщества образуют как бы сходящиеся к центру круги, точки которого сгруппированы в пирамиды иерархических патро-натов"(16,с.349).

* "Новоевропейскому принципу "ненаправленного прогресса" традиционное сознание кажется всех культур единодушно противопоставляет направленный к концу света, или кальпы "регресс". При доминировании в обществе идеи "ненаправленного регресса" идеологическая борьба за будущее развитие государства неизбежно теряет свою остроту и в значительной степени подменяется соперничеством личностей, так как если общество в целом не может противостоять закону "духовной энтропии", то отдельная личность, как полагают носители трансцендентного сознания, "забывая заднее и простираясь вперед", в состоянии преодолеть для себя естественное разрушение мира направленным усилием к Богу..." (16, с. 285).

Особый случай представляет собой Китай, где коммунистический режим, претендовавший на тотальное переустройство общества, нанес серьезный удар по традиционным структурам, в которые, как отмечалось выше, были встроены связи личной зависимости. Но именно последние оказались живучими**- Более чем двухтысячелетняя традиция поручительства в чиновной среде, предполагавшая преданность и благодарность рекомендованного своему поручителю, дала о себе знать в возникновении фракций и клик в аппарате власти КПК (33, с. 146—170). Встала в новых условиях и традиционная проблема отношений "центра" и "мест" (33, с. 197— 237) — вплоть до возрождения феномена "местных императоров", т.е. местных руководителей, ставших бесконтрольными властителями на подчиненных им территориях (31, с. 260). С началом реформ в КНР наблюдается возрождение кланов (6; 31, с.249—258), главы которых стремятся либо стать официальными местными руководителями, либо устанавливают тесные неформальные связи с действующими руководителями***.

** По оценкам исследователей, специально изучавших данный вопрос, отношения "патрон-клиент", основанные на "личной преданности" (шли) и "человеческих чувствах" (женщин), наблюдались в КНР и в деревне, и на промышленных предприятиях, "как между руководителями и рабочими, так и между членами и главами неформальных групп (пай)" [см. 31, с. 281—282].

*** Как указывает "Фачжи жибао", многие местные лидеры, воспользовавшись падением авторитета центральной власти, превратились в "деревенских, земельных, зерновых и даже ирригационных удельных князей". Крестьяне легко попадают под влияние местных царьков, потому что потеряли "психологическое равновесие" в результате реформ, обостривших социальное неравенство (Цит. по: "Известия", 9 июня 1994 г.).

Вызывая мутации современных институтов, патрон-клиентные отношения изменяются и сами. Теряется их сакральное измерение, идеология связей становится более "материалистической", отношения акторов — более формальными, их мотивы — более рациональными и утилитарными: продвижение по службе, электоральная поддержка, увеличение прибыли. Ком-мерционализация и, с другой стороны, огосударствление общественной жизни меняют ресурсы социального могущества, пути их достижения и обмена, а следовательно и лицо господствующих групп. Традиционные патроны вынуждены встраиваться в новую систему власти — либо в качестве посредников ("брокеров"), обменивающих свое локальное влияние на блага, предоставляемые экономическими и политическими институтами, либо переориентируя собственную деятельность на новые властные ресурсы: капитал, посты в государственной бюрократии, профессиональная компетентность. Усиление роли государства делает разветвленный аппарат управления, предпринимательства, регулирования и распределения структурообразующей основой правящего слоя****, соответственно именно функционеры управленческого аппарата становятся ключевыми фигурами в сетях клиентарных связей*****.

**** При этом каждая функциональная группа — администраторы, технократы, политики, военные — "имея свою общественную функцию и соответствующую сферу деятельности, связана в то же время и с определенным аспектом госсобственности и представляет ее то как административное, то как идеологическое, то как экономическое отношение" (27, с. 233).

***** Вот как выглядит модернизированная клиентарная система в Италии. "На местах ее зачастую возглавляет представитель партийной бюрократии или каких-либо органов государственно-монополити-ческого регулирования. Он оперирует старыми и новыми инструментами: распределяет строительные подряды, выдает всякого рода лицензии, влияет на распределение средств, выделяемых местными или центральными органами власти, обусловливает наем на государственные предприятия и т.д. Новая клиентела на юге почти повсеместно вытеснила старую во главе с нотаблем — представителем земельной аристократии или аграрной буржуазии" [18, с. 109].

В качестве нового явления, обусловленного смыканием клиентарных структур с современными бюрократическими организациями, в литературе обычно называется возникновение, наряду с зависимостью от персонального патрона, зависимости от определенного учреждения. Однако феномен "коллективного патрона" сам по себе не нов : в истории не так уж редко встречалась личная зависимость от организаций — не только от таких персонализированных, как царский дворец, но также от более или менее анонимных, как, например, храмы и монастыри. Своеобразие ситуации заключается не в наличии коллективного патрона и не в том, что, как подчеркивают Эйсенстадт и Ронигер (38, с.247), такой коллективный актор обладает монопольным доступом к тем или иным ресурсам власти. Всякие организации господства действуют как публичные монополии, при этом, однако, деятельность публичных институтов в современном обществе подчинена законам и рациональным правилам. Рассматриваемый же нами феномен состоит в том, что именно современные организации используют ресурсы власти и влияния для создания круга зависимых и послушных лиц; эксклюзивные решения, принимаемые в пользу последних, обусловлены не нормативными правилами и не содержанием официальной деятельности, будь то экономическая эффективность или социальная справедливость, а стремлением поддерживать отношения авторитета и зависимости*. Другими словами, в таких случаях организация действует уже не как рациональная бюрократия или капиталистическое предприятие, но как патрон, питающий свою клиентелу.

* Н.К.Кисовская говорит о "клиентелярном использовании власти'1 в Италии. "Принцип" дать, чтобы что-то получить", даже если это "что-то" — законное право гражданина, государственного и частного предприятия, организации и пр., "право есть услуга" — господствует сверху донизу как в традиционной клиентеле, так и на других, более высоких уровнях: во взаимоотношениях с местной и центральной властью, с партийным аппаратом правительственных партий, внутри партий, внутри госсектора и т.д."

Отношения между коллективными, либо между коллективным и индивидуальным акторами, строящиеся как подобие межперсональных патрон-клиентных отношений, лучше называть иным, более общим термином. Именно в таком широком плане, охватывающем и отношения патронов и клиентов, и подобные им отношения любых акторов, в настоящей работе употребляются определения клиентарность, клиентарные отношения. Что касается термина кли-ентелизм, часто используемого в политологической (но не исторической) литературе, то он либо фиксирует феномены неотрадиционной клиентарности (ср.: традиция — традиционализм) , т.е. перенесение традиционных связей типа "патрон-клиент" в современную институциональную среду, либо имеет в виду форму коррупции современных публичных институтов.

Повсеместная распространенность клиентарных отношений, вызывающая мысль об их необходимости или неизбежности для модернизации, обусловлена функциями, которые они выполняют в обществах переходного типа. Как мы уже выяснили, связи личного господства и зависимости были важной составляющей традиционных структур, их неотъемлемым элементом, само вычленение которого является аналитической процедурой — по аналогии с дифференциированностью институциональной и приватной сфер в современном обществе. В процессе долгой эволюции традиционных социумов патрон-клиентные отношения выступали формой "очеловечивания", патриархализации социальных институтов** и, более того, способом их строительства, которое мыслилось не творением, а повторением — воспроизведением первичных, привычных форм общежития. В то же время межперсональный обмен услугами, лежавший в основе таких связей, делал возможным развитие договорных отношений, личных прав и мог способствовать процессу индивидуализации. В условиях кризиса традиционных структур и общественных идеалов гибкие и относительно автономные патрон-клиентные отношения, будучи старым испытанным способом "штопки" социальных связей и превращения "чужих" в "своих", оказались естественной и потому повсеместной формой освоения (для кого-то — присвоения) новой действительности. В зависимости от глубины кризиса и конкретной социокультурной ситуации, отношения личного господства и покровительства могут быть актуализированы в более или менее человекообразных и культурно содержательных, либо в примитивных, грубо насильственных, асоциальных, точнее варваризирующих социум формах — вроде генеральских клик в послереволюционном (1911г.) Китае или итальянской мафии. При этом мафия, "триады" и подобные им образования успешно модернизируются, что делает их особенно опасной для цивилизации формой внутреннего варварства***.

** "Абстрактная формула двигалась обратно к "реальному человеку", наделенному, однако, какими-то абстрактными, магическими возможностями. Навязчивое выявление "человеческого лица" государственной власти, доходившее в крестьянских представлениях буквально до смакования "одомашненности", семейности отношений в ее высшем органе, не упраздняло чувства дистанции..." (12, с.94).

*** Как отмечает П.Арлакки, нынешний мафиози способен сочетать идеи и ценности, типичные для индустриального общества, со своими традиционными взглядами и самым архаичным образом действий. Восприимчивый к новым идеям научно-технического прогресса и экономического развития и способный быстро усваивать новые методы производства, потребления и жизни, современный мафиози проявляет достаточную степень реакционности, жестокости и кровожадности в наиболее ответственные моменты своей жизни" (цит. по: 9, с. 110).

Патрон-клиентные отношения могут в известной мере компенсировать маргинализацию и классовый раскол общества. Во-первых, традиционные формы найма, основанные в той или иной степени на личной зависимости работника от работодателя, связывают массу "избыточного" населения и снижают его давление на современные формы производства, тем самым превращаясь в функциональную периферию индустриального сектора (34, с.210,212). Во-вторых, на основе традиционных и неотрадиционных отношении могут создаваться достаточно эффективные формы найма и менеджмента в самом индустриальном секторе. Широко известен японский опыт создания в рамках фирмы высокоинтегрированной общности и воспитания у сотрудников чувства "одной семьи". Китайские предприниматели (КНР, Тайвань, Сингапур) стремятся перенести в фирму уже имеющиеся родственные отношения — создавать либо небольшие предприятия на основе родственных структур, либо большие фирмы, где глава предприятия контролирует работу через своих родственников, назначенных на ключевые посты (31,с.303—304).

Конечно, капиталистическая эффективность сама по себе не обеспечивает ни снятия социальных конфликтов, ни гуманизацию социума — конкурентоспособными могут быть и рабовладельческие плантации, и мафистские предприятия (9). Поэтому особый интерес представляют старания предпринимателей и менеджеров стран Востока гармонизировать отношения внутри производственных микрогрупп на основе таких традиционных моральных норм, как взаимный обмен услугами, великодушие, стремление понять другого. В то же время патерналистские формы не только горизонтальной, сколько вертикальной солидарности, ориентированные не на институционализацию конфликта, а на достижение консенсуса индивидуальным путем, используя те же моменты неравенства в качестве стимулов (20, с.110—111), подрывают солидарность "клиентов", их ассоциирование на предприятии и особенно вне его, затрудняют выработку культуры гражданской активности и диалога.

Итак, роль патрон-клиентных отношений в условиях модернизации можно определить как убежище: они отвечают потребности индивидов в защите от нарастающего отчуждения и от давления анонимных социальных механизмов. Клиентелизм питается, а часто целенаправленно паразитирует на недоверии людей к официальным институтам и формам социальной интеграции. Не случайно именно социологи, работающие с проблематикой развивающихся стран и полагающие главной проблемой их устойчивого развития расширение и институционализацию общественного доверия (29), увидели и концептуализировали тот момент в социальном содержании, в интенции патрон-клиентных отношении, который делает их постоянным спутником цивилизации. Эйсенстадт и Ронигер подчеркивают, что в основе воспроизводства патрон-клиентных отношений, как и других интерперсональных отношений (дружбы, породнения или псевдородства), лежат реакция на утрату первичного родового доверия между индивидами и стремление к его воссозданию. Отвечая на потребность в интимности и непосредственности человеческих отношений, "личные связи" не приемлют и даже прямо противополагают себя всякому опосредованию, "овнешнению" и формализации, то есть всякому институциональному порядку. Тем не менее, в случае использования таких связей в качестве каналов обмена ресурсами власти, они сами подвергаются ритуализации и отчуждению. Когда институционализированные формы общежития пользуются общественным доверием, интерперсональные связи — более или менее интегрированные в институциональную среду, играющие более или менее заметную роль в социальной жизни—скорее косвенно поддерживают институциональный порядок. В условиях же кризиса институтов и социального отчуждения "личные связи" противопоставляются официальным учреждениям и процедурам — вплоть до "лиминального", порогового (В.Тэрнер) протеста во всем его традиционном многообразии: от тайных сект до массовых восстаний, от коммунитарных общин до "народных" царей и императоров. Но именно отрицание существующего институционального порядка приводит акторов, стремящихся возродить доверие между индивидами, к проблеме его (доверия) институционализации. "Хотя попытки создать область доверия поверх данного институционального порядка воспроизводятся во всех обществах, они никогда не достигают желаемого — они никогда не осуществляются действительно вне институционального порядка" (38, с.301).

* * *

Ни родовые, ни общинные, ни межперсональные связи не решают проблемы социальной консолидации и не могут спасти социум от превращения в "кучу рассыпанного песка" (Сунь Ятсен), в арену "войны всех против всех" (Гоббс). Для этого требуется выработка более широких — надлокальных, национальных и международных форм солидарности. Кроме того, "личным связям", выполняющим функции связей социального обмена и регулирования иерархических отношений, присущи все пороки данного социума с его несовершенными институтами и культурной недостаточностью. Патрон-клиентные отношения, как мы видели, несут на себе большую или меньшую печать деспотизма и потестарности; искомая в них первобытная микрогрупповая солидарность, будучи агрессивно противопоставлена политийным, гражданским отношениям и институтам, становится формой внутреннего варварства, влекущего общество в "родимый хаос". Распространенность клиентарных отношений в обществе свидетельствует о кризисе социальной солидарности. Анализ социального содержания и эволюции этих отношений показывает, что сложность гуманизации социальных связей не только в "объективных" препятствиях, но в ее — гуманизации — интенциальной и экзистенциальной противоречивости.

1. Аннерс Э. История европейского права. М., 1994.

2. Ансар П. Современная социология. Функционалистский и стратегический подход. — "Соиис", 1996, №2.

3. Арнаутова Ю.Е. Чудесные исцеления святыми и "народная религиозность" в средние века. — В кн. Одиссей. Человек в истории. 1995. М., 1995.

4. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993.

5. Баткин Л.М. Два Петрарки или все-таки один? — В кн.: Одиссей. Человек в истории. J995. М., 1995.

6. Бергер Я.М. Некоторые тенденции социального развития современной китайской деревни. — "Проблемы Дальнего Востока", 1993, № 2.

7. Блау П. Исследования формальных организаций. — В кн.: Американская социология. Перспективы Проблемы. Методы. М., 1972.

8. Блок М. Характерные черты французской аграрной истории. М., 1958.

9. Васильков Н. Метаморфозы итальянской мафии. — "МЭиМО", 1992, № 7.

10. Вебер М. Город. — Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994.

11. Вебер М. Политика как призвание и профессия. — Избранные произведения. М., 1990.

12. Гордон А.В. Крестьянство Востока: исторический субъект, культурная традиция, социальная общность. М., 1989.

13. Гуревич А.Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М., 1970.

14. Закс В.А. Отражение общественной структуры в судебной практике средневековой Норвегии. — В кн.: Классы и сословия средневекового общества. М., 1988.

15. Зомбарт В. Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного экономического человека. М., 1994.

16. Зубов А.Б. Парламентская демократия и политическая традиция Востока. М., 1990.

17. Зяблюк Н.Г. Проблемы финансирования избирательных кампаний в США. — "США: экономика, политика, идеология", 1996, № 3.

18. Кисовская Н.К. Государственное предпринимательство и политическая борьба в Италии. М., 1977.

19. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992.

20. Лисовский Ю.П. Южный вопрос и социальные конфликты в Италии. М., 1979.

21. Литаврин Г.Г. Особенности социальной структуры византийского крестьянства в IX—XI вв. — В кн.: Классы и сословия средневекового общества. М., 1988.

22. Мюрдаль Г. Современные проблемы "третьего мира". М., 1972.

23. Окунева Л. С. Политическая мысль Бразилии: теории развития, модернизации, демократии. М., 1994.

24. Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. М,, 1930.

25. Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в России. М., 1988.

26. Радаев В.В. Четыре способа утверждения авторитета внутри фирмы. — "Социологический журнал", 1994, №2.

27. Развивающиеся страны: закономерности, тенденции, перспективы. М., 1974.

28. Райт Дж.П. "Дженерал Моторс" в истинном свете. М., 1985.

29. Ронигер Л. Общественное доверие и консолидация латиноамериканских демократий. — "МЭиМО", 1994, №6.

30. Смелзер Н. Социология. М., 1994.

31. Тертицкий К. Китайцы: традиционные ценности в современном мире. М., 1994.

32. Токвиль А. де. Демократия в Америке. М , 1992.

33. Традиции в общественно-политической жизни и политической культуре КНР. М., 1994.

34. Традиционные структуры и экономический рост в Индии. М., 1984.

35. Фридман Л. Введение в американское право. М., 1993.

36. Чешков М.А. Критика представлений о правящих группах развивающихся стран. М., 1979.

37. Crozier M. The Bureaucratic Phenomenon. Chicago, 1964.

38. Eisenstadt S.N., Roniger L. Patrons, clients and friends. Interpersonal relations and the structure of trust in society. Cambridge, 1984.

39. Lande C.H. Networks and Groups in SouthEast Asia: Some Observations on the Group Theory of Politics. — "American Political Science Revierf", LXVll, 1 (1973).

40. Lande C.H. Political Clientelism in Political Studies: Retrospect and Prospects. — "International Political Science Review", vol. 4, № 4 (1983).

41. Legg K. Comment on Advanced Industrial Societies. — "Studies in Comparativ Communism", vol. XII, №2—3(1979).

42. Riggs F.W. Administration in developing countries. The theory of prismatic society. Boston, 1964.

43. Wolf E. Kinship, Friendship and Patron-Client Relations in Complex Societies. — In: Social Anthropology of Complex Societies. L., 1966.


"ПОЛИС", номер 1, 1997г
(С) "Полис"

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница