Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4(16), апрель 2004г

Управление и новые социальные формы

Клиентелизм: историко-социологический очерк (1)

М.Афанасьев

феномен коммунистической клиентарности, этот "великий немой" советского образа жизни, показывает нечто существенное в исторической мутации XX столетия. Концепция тоталитаризма должна быть дополнена анализом превращенной формы клиентарных отношений, их противоречивого симбиоза с тоталитарными институтами. После этого мы сможем раскрыть содержание сегодняшнего двуединого процесса: а) изменений клиентарных отношений в постсоциалистических условиях; б) влияния клиентарных отношений на образ деятельности правящих элит, имея в виду как политико-культурные аспекты, так и институциональную среду власти. Однако сначала нужно уяснить, определить социальное содержание, логику, потенции тех отношений, которые мы называем клиентарными. Но это можно сделать не иначе, как изучив их генезис и основные историко-цивилизационные варианты.

КЛИЕНТЕЛИЗМ: ИСТОРИКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

М.Н.Афанасьев

Помимо того, что всякий не совсем абсурдный текст может быть предисловием к последующему диалогу, настоящий очерк является введением еще по меньшей мере в двух смыслах. Первое. В этом году вышла в свет моя книга "Правящие элиты и государственность в посттоталитарной России", в которой аргументируется следующая гипотеза: формы рекрутации, логику деятельности и отношения внутри властвующих групп в условиях посттоталитарной "переходности" определяют клиентарные связи. В издании пришлось отказаться от историко-социологического экскурса, а он, по правде говоря, нужен. Так что можно рассматривать предлагаемый очерк как предисловие к книге — "введение в концепт". Второе. Особенностью, чтобы не сказать странностью, нашей интеллектуальной ситуации является то, что само существование означенной теоретической проблемы (предмета научного рассмотрения) вовсе не очевидно и нуждается в доказательствах. Правда, термины патрон, клиент, клиентелизм все чаще звучат в публицистике и научной литературе, однако не более того. Удивительно, но факт: в отечественной политической социологии, насколько мне известно, отсутствуют специальные работы по клиентарным отношениям — статья автора, опубликованная в 1994 г. "Политическими исследованиями" [7], по-прежнему остается исключением. Задача ясна: нужно ввести в отечественный теоретический дискурс концепт клиентелизма (клиентарности) *.

* Терминологические нюансы будут уточнены в процессе дифференциации содержания концепта.

"ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ"

Одним из теоретических результатов мирового "обществоведческого бума" конца 80—х — начала 90-х годов стала концептуализация (во многом опиравшаяся на работы Х.Арендт, РАрона, З.Бжезинского, К.Фридриха) советского периода российской истории как эпохи становления, господства и распада тоталитарной системы [19; 25; 59; 70; 66; 67]. При этом ключевым стало понятие номенклатуры — им принято определять тип организации, способ функционирования и воспроизводства власти в советском социуме**. Заметим, что для новой — "Перестроечной" и "постперестроечной" — литературы, посвященной социалистическому периоду отечественной истории, равно как для литературы "эмигрантской", в значительной степени характерны следующие особенности: а) традиционно российская прикованность внимания к Государству, а также к противостоянию оному "критически мыслящих личностей"; б) не менее традиционное стремление к широким обобщениям историософского и системного плана [см., напр.: 22, 26; 27; 28; 39; 52; 55]. Отношения внутри правящих верхов при этом рассматриваются непременно как борьба идеологических фракций, политических групп и политиков, т.е. людей, отстаивающих определенную политическую позицию. Отход от идеологизации всех вопросов, связанных с инфраструктурой коммунистической власти и взаимоотношениями власть имущих, наметился, пожалуй, в недавних книгах О.В.Хлевнюка [70; 71]. Этот автор отмечает, в частности, что такие твердые сталинисты, как П.Постышев, Б.Шебол-даев, С.Орджоникидзе, стали жертвами Сталина не из-за политических разногласий, а из-за попыток защищать собственную автономию и престиж, формировать на вверенных им "участках работы" команды из лично преданных работников и защищать "своих людей". Не случайно наблюдавший становление партийно-советского аппарата Н.В.Вольский, чьи опубликованные в Америке воспоминания признаны ценнейшим историческим источником, столь внимателен к личным связям и взаимоотношениям тогдашних руководителей — они-то во многом и определяли "политику" [15]. В рамках своей концепции "партократии" и власти аппарата А.Авторханов отмечал особую роль "негласного кабинета" Сталина, перед "техническими сотрудниками" которого "дрожали" и "ползали" наркомы и члены ЦК [2, с.412-419]. Тема личного деспотизма и холопской службы "Хозяину" стала главной для писавшего портрет тирана А. Антонова-Овсеенко [4]. Наконец, М.Восленский в своем описании коммунистической номенклатуры специально выделил ее клиентелистско-феодальные черты [24, с. 355, 357]. И все же в целом (особенно за рамками "культа личности") межперсональные связи, пронизывающие социальную иерархию, остаются для нашей историографии, если и не терра инкогнита, то явно маргинальным сюжетом***. Такое умонастроение сложилось не вчера, а, пожалуй, еще до "эпохи исторического материализма". Устойчивое невнимание как официальной науки, так и ученой общественности к негосударственным, "нештатным", приватным властным отношениям — характерная черта российского обществоведения, отражающая существенную особенность национальной политической традиции.

** Номенклатура — рабочий термин партийно-государственного аппарата, который М.Восленский [24] истолковал как его сущностное определение, но при этом напрасно отождествил с классом [см.: 6; 62]. Наиболее содержательно концепт номенклатуры определен М.А.Пешковым [74].

*** Даже в работах, прямо посвященных "личному фактору" [см., например, 29], почему-то ничего не говорится о личных группах поддержки — важнейшем факторе распределения и осуществления власти в советском руководстве.

Иное дело — зарубежная советология. Западные историки и политологи, описывая становление, развитие и развал коммунистического режима, непременно отмечают такие обстоятельства советского политического процесса, как наличие персональных клик и "удельных княжеств" [41, с. 255-279; 64, с. 270-273; 72, с. 344-346,392-398; 82, с. 210-212,310; 84, с.54-56, 69-77]. Особую роль персональных связей патроната и клиентелы в карьерах советских бюрократов неоднократно подчеркивал известный советолог Т.Х.Ригби [89, с. 16], чей взгляд на проблему представляет попытку синтеза исторического и социологического подходов. Складывание патрон-клиентных связей, по мнению Ригби, было обусловлено определенными чертами советской системы: отсутствием иных путей к политической власти, кроме как через бюрократическую иерархию; сомнительными и скрываемыми методами найма и соперничества во властной иерархии; зависимостью служебного продвижения не от выполнения "нейтральных" правил, а от оценок начальства [90, с. 177]. Под редакцией Ригби вышли сборники, специально посвященные обсуждению темы клиентелизма в Советском Союзе. В основу теоретического семинара (1979 г.) журнала "Studies in Comparativ Communism" был положен доклад Дж. Уиллертона [91 ], в котором сделана попытка идентифицировать патрон-клиентные связи членов и кандидатов в члены ЦК КПСС 1966-1971 гг. Обзор эмпирических советологических исследований клиентелизма содержится в материалах 2-го конгресса (1983 г.) специалистов по советской и восточно-европейской политике [Й1]. Среди работ, включенных в последний сборник, особый интерес представляет исследование исторических корней политического клиентелизма в России Д. Орловского [85], специалиста по истории российской бюрократии XIX—начала XX века. На польском материале ситуацию, типологически близкую советской, рассматривали З.Бауман [77] и Я.Тарковский [88, с. 495-518]. Если Тарковский сосредоточил внимание на социопсихологическом анализе мотивов индивидов, выполняющих роли патронов и клиентов, то Бауман попытался определить "системный контекст", в котором укоренены патрон-клиентные связи. Автор подчеркивал, во-первых, непосредственное влияние "крестьянского происхождения" на политическую культуру коммунистических обществ, а во-вторых, то обстоятельство, что важнейшей характеристикой "социалистического образа жизни" оставалась неопределенность — доминирующая черта доиндустриальных обществ, лишь фокус неопределенности сместился от превратностей природы к капризам агентов социальной власти. В целом западные работы, затрагивающие проблему клиентелизма в социалистической системе, имеют преимущественно феноменологический характер — авторы подчеркивали размах и силу клиентарных связей, контрастировавшие с их официальным "несуществованием".Так, С.Н.Эйсенстадт и Л.Ронигер отметили парадоксальность советской практики: клиентелизм наиболее развит во властных верхах, но именно здесь он сталкивается с идеологическими преследованиями и совершенно нелегален [80, с. 158-159,186].

Отмеченный парадокс как раз и должен быть концептуализирован: феномен коммунистической клиентарности, этот "великий немой" советского образа жизни, показывает нечто существенное в исторической мутации XX столетия. Концепция тоталитаризма должна быть дополнена анализом превращенной формы клиентарных отношений, их противоречивого симбиоза с тоталитарными институтами. После этого мы сможем раскрыть содержание сегодняшнего двуединого процесса: а) изменений клиентарных отношений в постсоциалистических условиях; б) влияния клиентарных отношений на образ деятельности правящих элит, имея в виду как политико-культурные аспекты, так и институциональную среду власти. Однако сначала нужно уяснить, определить социальное содержание, логику, потенции тех отношений, которые мы называем клиентарными. Но это можно сделать не иначе, как изучив их генезис и основные историко-цивилизационные варианты.

ПОДХОДЫ

В западной политической антропологии и социологии описание и осмысление феномена клиентелизма стало уже едва ли не отдельной научной отраслью. Исследователями накоплен богатый материал для интересных сравнений в историческом, региональном, цивилизационном, структурно-функциональном планах. Трудно переоценить в этом отношении компаративистские сборники, вышедшие под редакцией Э.Геллнера и Дж.Уотербери [86], С.Н.Эйсен-стадта и РЛемарханда [87], Л.Грациано [88]. Тема клиентелизма пришла из антропологии в политическую науку в конце 195(Нх — 196(Ье годы и первоначально рассматривалась либо как историческая, либо как относящаяся к развивающимся странам, где клиентелизм серьезно затрудняет модернизацию. Соответствующая практика в развитых индустриальных странах относилась на счет "пережитков" или "анклавов маргинальности" (эмигранты и т.п.), что позволяло не менять генеральной теоретической схемы. Предполагалось, что в современных обществах открытость и равенство, во-первых, и рациональные институты, во-вторых, устраняют почву для клиентелизма, по меньшей мере вытесняют его на обочину социальной жизни. Эта простая и не лишенная самодовольства картина была, однако, оспорена рядом исследователей. Так, КЛегг и Лемарханд показали [83], что патрон-клиентные отношения могут развиваться и в индустриальных обществах, причем не как привнесенные извне (или оставленные в наследство), а изнутри самих институтов, воплощающих рациональность, — например, бюрократии*. Лемарханд так сформулировал возникающую в связи с этим методологическую проблему: "переход от микро- к макроанализу требует иной логики нежели та, которая применялась на локальном уровне" [87, с. 13].

* Эти выводы перекликались с исследованиями в рамках социологии бюрократии, где набирало силу "критическое" направление, сосредоточившее внимание на дисфункциях бюрократической организации [12; 61, с. 178-186]. Наибольшее влияние на взгляды цитируемых авторов, как мне представляется, оказала концепция М.Крозье [79], согласно которой поведение акторов определяется их собственными стратегиями, исходящими из данных бюрократических правил, но не сводящимися к последним.

Вехой в поиске новой парадигмы стала книга Эйсенстадта и Л.Ронигера [80]: благодаря ей дискуссия приобрела иное измерение, а это свойство произведений, называемых классическими. Авторы рассматривают связь типа патрон-клиент в контексте всеобщего обмена — как отношение, обеспечивающее контрагентов необходимыми и желаемыми ресурсами, а главное — удовлетворяющее их потребность в доверии, дефицит которого всегда ощущается в сложном обществе, где люди отчуждены друг от друга. Рассматриваемый с такой точки зрения клиентелизм из относительно маргинального теоретического предмета становится центральным пунктом, тесно связанным с базовыми теоретическими проблемами и контроверзами во всех социальных науках. В книге Эйсенстадта и Ронигера дана широкая панорама бытования патрон-клиентных отношений в разных регионах и странах, определены социальные условия, генерирующие указанные отношения, рассмотрены их символические и организационные аспекты.

Для систематизированного анализа различных форм патрон-клиентных отношений авторы предлагают следующие основания: 1) конкретная организация связей и их выходов в более широкую институциональную среду; 2) степень открытости доступа к патрон-клиентным ролям, наличие или отсутствие при этом нормативных барьеров; 3) закрепление ролей за акторами — неформальное, по взаимному согласию, либо санкционированное церемониалом и (или) договором; 4) содержание обменов: какие ресурсы обмениваются, акцентируется ли при этом власть или солидарность, какова степень обязательности отношений, насколько важны моральные ограничения; 5) стабильность патрон-клиентных связей. При этом варианты организации патрон-клиентных отношений — локальная диадическая межперсональная связь, связь патрон-посредники-клиентела ('patron-brokerage'), организационное посредничество ('organisational brokerage') — представлены как эволюционные формы. Замечу, что архаичность локального патроната и модерностъ "оргброкерства" очевидны, но вот разведение — будь то структурное, будь то стадиальное — "локальных сетей" и посредничества представляется спорным. Локальный патронат не сводится к диадическим связям. "Локальная диадическая межперсональная форма" есть, на мой взгляд, разновидность робинзонады с прибавлением Пятницы. Даже в отдельной родовой общине, не говоря уже о более сложных социальных пространствах, главы больших семей представляют интересы своих домочадцев в отношениях с вождем или старейшиной. В любых локальных сетях (именно что в сетях) наличествуют свои влиятельные посредники, к тому же локальные патронаты нигде не существуют изолированно — во всех традиционных обществах они образуют пирамиду. Посредничество как новое явление — т.е. принципиальная несамодостаточность патроната, невозможность подтвердить авторитет и влиятельность иначе, как обеспечивая-опосредуя доступ к более широким рынкам ресурсов, — отличается от традиционных локальных и надлокальных форм не организационно (либо опосредованная, либо "чистая" диадическая зависимость), а функционально — когда "игры обмена" вскрывают местные мирки и прежние акторы меняют социальные роли. Помимо типов организации авторы усматривают генеральное различие в том, какое место патрон-клиентные отношения занимают в институциональных контекстах: либо они подчинены институциональному порядку, либо выступают решающим элементом этого порядка и главным каналом обмена социетальными ресурсами. Проще говоря, патрон-клиентные отношения могут играть в обществе первостепенную или второстепенную роль. Данное положение, конечно же, верно, но чересчур общо. Организованная на его основе классификация—скорее, правда, не патрон-клиентных отношений, а обществ, в которых они сильно или слабо развиты, — несколько утрируя, свелась у авторов к следующему: с одной стороны, общества с крепкой институциональной организацией, будь то родовая или кастовая структура, аристократическая или бюрократическая иерархия, плюралистическая демократия или тоталитарный режим; а с другой — общества, в которых тоже наличествует та или иная институциональная организация, но при этом особую роль играют патрон-клиентные отношения.

Вряд ли можно признать такую классификацию особо содержательной* Подобный схема-тизм порой приводит авторов к весьма сомнительным обобщениям и выводам. Так, феодальная иерархия, наряду с родовой и кастовой, отнесена к неблагоприятным для патрон-клиентных отношений типам социальной организации, а советский социализм объединен в один класс с американским и японским социумами на том основании, что и в первом, и во втором, и в третьем существуют современные институты, которым подчинены патрон-клиентные отношения.

Итак, в политической социологии утвердилось понимание патрон-клиентных отношений как отношений преимущественно (а) личностных, частных и неформальных, основанных на (б) неравенстве в обладании ресурсами власти и разнице социальных статусов и в то же время (в) на взаимных обязательствах и заинтересованности [83, с. 151-152; 92, с. 16-18]. Ронигер и Эйсенстадт подчеркивают смешанный (точнее бы сказать — синкретичный) характер осуществляемого патроном и клиентом обмена разнотипными ресурсами, которые реализуются не дифференцирование (как, например, в договоре найма или аренды), а в "пакете". Поскольку патрон-клиентные отношения представляют собой отношения одновременно личной зависимости и межперсональной солидарности, их характер противоречив, даже парадоксален. Важными чертами подобных отношений выступают: "во-первых, весьма характерная комбинация неравенства и властной асимметрии с видимой взаимной солидарностью, выраженной в личной идентификации, личном сочувствии и обязательствах; во-вторых, комбинация возможного принуждения и эксплуатации с добровольными отношениями и обязательствами; в-третьих, комбинация подчеркнутой обоюдности, солидарности и взаимодействия патронов и клиентов с некоторой неофициальностью, полулегальностью таких отношений" [80, с. 49].

Подобного рода отношения зафиксированы и описаны в многочисленных исторических, социологических и политологических исследованиях. При этом речь нужно вести не о 'банальной "распространенности" клиентарных отношений, но о таких качественных их характеристиках, как спонтанность, универсальность, "вписываемость" в различные социальные контексты. Впрочем, констатация такой вписываемости — лишь половина дела и не самая главная: важно понять, как реализуются отношения патрон-клиентного типа в той или иной институциональной среде, как взаимодействуют клиентарные связи и социальные институты, как изменяются они—и первые, и вторые—в результате этого взаимодействия. Задача куда более сложная, чем тиражирование этикеток, когда "патрон" и "клиент" превращаются в рыцаря с оруженосцем, странствующих по эпохам и континентам.

ГЕНЕЗИС: ДВУЛИКОСТЬ ИЕРАРХИИ

Патронат очевидно вырастает из потестарных отношений (сторон) родства и свойства*. Связь патрона и клиента всегда копировала связь семейную: патрон—"отец", клиент—"сын". Но ведь по тому же образцу выстраивались и родовая централизация, и выросшее из нее "вождество"; квазисемейными чертами обладали и те формы собственно политического господства, которые принято называть патриархальными и патримониальными. Все эти асимметричные иерархические связи имеют общие биосоциальные корни: территориальное поведение, индивидуальное стремление особей к лидерству, потребность в иерархии для стабилизации сообщества [56]. Ранние формы публичной власти родните патрон-клиентными отношениями и реципрокный механизм реализации, основанный на обмене деятельностью и дарами. Важнейшим ресурсом и главной целью участников обмена являлся престиж, показателем же и способом приращения престижа было не потребление, а раздача и растрата. Поэтому неэквивалентность такого обмена вела к потере престижа со стороны того, кто не смог подарить много, и к приобретению престижа тем, кто сумел дать больше [ 1, с. 104-105; 18, с. 29]. Всеобщим было представление об обязанности "старших", "больших" одаривать и о привилегии "нижестоящих" пользоваться дарами. Две стороны этого универсального обычая замечательно характеризуют две пословицы — огузская: "Не сгубив своего имущества, человеку не прославить себя (щедростью)" [69, с. 184]; и эскимосская: "Подарки создают рабов, как кнуты собак" [43, с. 30].

* "Собственные" племянники, сыновья, зятья мужчины — это родственники, которые в определенной мере были подчинены ему. оказывали поддержку в вооруженных конфликтах, отдавали часть охотничьей добычи и т.п. Чем больше было у мужчины близких родственников и свойственников — молодых мужчин, тем выше был его престиж и выгоднее его положение в той возрастной группе, к которой он принадлежал" [5, с. 49].

Итак, патрон-клиентные отношения и первичные формы публичной власти имеют общие биосоциальные корни; и те, и другое уподобляются семейным узам; и те, и другие реализуются посредством реципрокного, но асимметричного обмена деятельностью и дарами. Полагаю, что даже вывод о параллелизме и взаимопроникновении был бы ретроспективной модернизацией – следует, видимо, говорить об изначальном синкретизме "публичной" власти и "частного" патроната. В политической антропологии первую принято персонифицировать в фигуре вождя, а вторую — в фигуре "бигмена" (М.Салинз); при этом данные персонажи разводятся типологически и эволюционно: из бигмена вырастает вождь*. ПЛ.Белков довольно убедительно показал напрасность таких построений; его вывод: "По-видимому, не существует двух внешних друг для друга типов лидерства, каждый понятен только в контексте своей противоположности. И тот, и другой определяет свою "полноту" (И.Г.Фихте) посредством синтеза того целого, которое они вместе составляют. ... Перефразируя Ю.МЛотмана, возможность быть "только собой" (бигменом) и одновременно выступать в качестве "представителя" группы (вождя) — один из исходных семиотических механизмов лидера на любой стадии развития политической культуры" [9, с. 134]. При этом механизм воспроизводства статуса лидера (в обеих его ипостасях) становится и механизмом социальной эволюции: "В естественном стремлении к самосохранению в роли родового вождя по существу, т.е. удерживая позиции бигмена, старейшина рода в зависимости от различных обстоятельств рано или поздно поднимается до уровня бигмена среди вождей" [9, с. 135]. Именно личные достоинства, харизматический потенциал локального вождя, реализующего "личное превосходство" (Б.Малиновский) и становящегося вождем вождей, определяли величину, форму и гомогенность надобщинного территориального образования — племени/вождества. Первобытный синкретизм как раз и проявляется в том, что соотношение "частные" бигмены — "публичный" вождь оборачивается проблемами централизма — децентрализации, унитаризма — федерации, автократизма - аристократизма и т.п. — в зависимости от нашей аналитически точки зрения.

* См., например, мнение Л.Е.Куббеля о "плутократическом" пути политогенеза как более древнем в сравнении с военным и аристократическим [44, с. 136].

Тот или иной индивид, став благодаря каким-то выдающимся достоинствам и заслугам родовым предводителем, выступал как "хозяин церемоний" и распорядитель общественного фонда**. Таким образом, его личный престиж превращался уже в престиж рода, и наоборот, "богатство вождя рассматривалось как магически необходимое для процветания всего коллектива" [58, с. 321]. Могущество знатной персоны зависело от места, занимаемого в иерархической системе "власти-собственности" [16]. Возможность приоткрывать или прикрывать общественную кормушку, отмечает Н.Н.Крадин, "была важным фактором усиления зависимости подданных (наверное, не будет ошибкой сказать, что в первую очередь это справедливо в отношении ближайшего окружения вождя) от предводителя вождества" [43, с. 30]. Разного рода зависимые люди — клиенты, невольники, жены, дети, домочадцы — были объектом накопления, а их число — показателем престижа [58, с. 322]. Еще раз отметим единство механизма лидерства вождя-бнгмена в рамках личной клиентелы, в отношениях с рядовыми соплеменниками в целом и во взаимоотношениях с другими знатными людьми (к последним, помимо членов правящего клана, могли относиться старейшины родов и вожди ассоциированных общин, дальние родственники вождя и просто разбогатевшие общинники***). В этой завязи угадываются и будущий патронат, и вассалитет, и политические отношения власти-подданства. В первичном контексте "власти-собственности" невозможно разграничить частную клиентелу вождя-царя и государственную клиентелу, пленников, переселенцев, должников, а со временем также ремесленников, торговцев, артистов, строителей, администраторов и профессиональных воинов — всех тех, кто был занят в общественном секторе, превратившемся во дворцовый комплекс.

** "Редистрибуция могла использоваться 1) для потребления на традиционных праздниках, что потенциально должно было способствовать повышению престижа щедрого вождя; 2) для покрытия затрат на обеспечение различных общественных работ; 3) в качестве страхового фонда для массовых раздач в голодные периоды; 4) для персонального потребления вождя, его домочадцев, слуг и приближенных" [43, с. 29].

*** В нестратифицированных и слабоцентрализованных индийских племенах, например, нередким было положение, "когда один общинник мог иметь одновременно несколько покровителей, которых именовал "отец": один помог ему получить жену, другой помог землей, третьим был сам вождь..." [49, с 99].

Наряду с функциями перераспределения широкие возможности для общественной карьеры, проявления личной доблести и укрепления личной власти давала война. В результате походов и дележа трофеев "около правителей или вокруг военных предводителей (при функциональной разграниченности элиты) постепенно концентрируется круг профессиональных воинов — дружина, которая слабо связана с традиционными общественными структурами и ориентирована на личную преданность своему военачальнику" [43, с. 36]. Нечто похожее происходило и в процессе колонизации [49, с. 101-102]. Заметим выявленный политантропо-логами алгоритм, характерный для эволюции рассматриваемого нами типа отношений. Военно-колонизационное лидерство, будучи связанным с архаической организацией (отрядом юношей-воинов) [45], перерастая во власть — долгое время неформальную — конкурирующих знатных предводителей, приводит к разрушению и отмиранию традиционной системы [см., например, 86].

Последний сюжет подвел нас к новому проблемному полю: как уживаются патрон-клиентные отношения с прогрессирующей социальной стратификацией и усложнением структуры общества? Л.С.Васильев выстраивает эволюционный ряд из трех основных систем неравенства: 1) выросшая из рангово-ролевой родовой организации иерархическая стратификация (страты замкнуты — вплоть до эндогамных каст); 2) возникшее уже в сложившихся государствах, т.е. в сложных, этнически неодносоставных обществах, правовое неравенство: "свои"

— полноправные, "чужие" — неполноправные (от не вполне равных близких или метисованных групп до рабов); 3) появившееся в результате приватизации имущественное неравенство — уже не как функция должностного положения, а на основе частной собственности. Все три системы "сосуществовали (по мере своего возникновения) параллельно, взаимовлияя друг на друга и к тому же весьма изменяясь за счет этого взаимодействия" [17, с. 364; ср.: 54; 57]. Важным фактором развития социального неравенства и одновременно ответом на него и выступали патрон-клиентные отношения. Последние, как подчеркивают Эйсенстадт и Ронигер, будучи вертикальными связями индивидов, а не организованных корпоративных групп, по всей видимости, подрывают горизонтальную групповую организацию и солидарность клиентов

— так же и патронов, но особенно клиентов [80, с. 49].

Место в институциональной среде и социальная роль патрон-клиентных отношений могут быть и бывали различными. Попробуем выделить их главные тенденции и основные историко— цивилизационные варианты.

ТРАДИЦИОННОСТЬ РАЗНООБРАЗИЯ

Широкое распространение в древности имела кастовая система, а тенденция кастеизации социальных страт была, видимо, универсальной. В Индии, где в силу политических обстоятельств и благодаря брахманизму касты стали (остались) базовой социальной структурой, они жестко закрепили первобытную специализацию (прежде всего сам принцип) родов и племен, привязали ремесленные профессиональные группы, с одной стороны, к городской знати и купечеству, а с другой — к доминирующим (владеющим землей) в сельской местности кланам. Так сложилась многокастовая община. "Определенные крестьянские хозяйства обладали в рамках этой системы как бы правом на традиционный наем или на труд определенных профессий ремесленников. Последние, по существу, были несвободны, прикреплены к этим хозяйствам, передавались по наследству, разделялись при разделе самого хозяйства между родственниками и т.д." [68, с. 69]. В городе ремесленники часто работали в домах знатных людей и жили под их защитой. Отношения традиционного найма облекались в форму "фиктивного родства" [47, с. 67]. Помимо ремесленников в Индии традиционно существовали обширные неимущие слои населения, не столько продававшие рабочую силу, сколько отрабатывавшие даже не пожизненную, а наследственную задолженность. Но эта эксплуатация сопровождалась целым рядом социальных обязательств, хозяин как бы опекал своего неприкасаемого. В свою очередь, работник должен был всегда и везде защищать интересы хозяина в любых конфликтных ситуациях, даже если это противоречило интересам его собственной касты. В то же время обладание правом на чужой труд, труд неприкасаемых, было элементом престижа для хозяина-землевладельца. Его положение в деревне во многом определялось и тем, сколько человек из низших каст было у него в услужении" [68, с. 89]. Как видим, патрон-клиентные отношения встроены в кастовую систему, выступая ее непременным элементом, элементом необходимым, но подчиненным. Автономия личных связей сильно ограничена; при этом контроль реализуется не только и не столько государством, но прежде всего обычаем, ритуалом, традиционными формами сообщества и общественного сознания*. В качестве элемента кастовой системы патрон-клиентные отношения выполняют присущие им компенсаторные, стабилизационные, консервативные функции, а вот их индивидуализирующие, приватизирующие, антитрадиционалистские потенции (например, роль альтернативного механизма ускоренной социальной карьеры) остаются под спудом.

* Как подчеркивает А.А.Куценков, "постоянство образа жизни — предмет заботы не только самой касты, но всего общества, ибо любая перемена в поведении любой группы воспринималась как незаконное покушение на права и привилегии других" [47, с. 94].

Централизованное регулирование земледелия** и значительное общественное хозяйство — будь то "царские поля" в Египте, "великие организации" в Месопотамии или государственный, корпоративный (знатных родов) и храмовый хозяйственные комплексы в империи инков — были сопряжены с государственным деспотизмом, ростом царской клиентелы и администрации. Госаппарат, выраставший из сильной и жесткой родовой иерархии**, интегрировал племенную аристократию вплоть до полной ее "бюрократизации", как это произошло в Китае [48, с. 114]. Для древних империй Востока, Тропической Африки и Америки характерно, "что понятия частного пользования, владения и собственности складывались на базе государственной собственности и противопоставления ей. Как правило, расширение частной собственности за счет государственной осуществлялось в периоды ослабления центральной власти. Наоборот, в ходе нового усиления централизации нередко происходило поглощение частных владений государственной собственностью" [53, с. 76]. Мощная традиционная структура власти (власти-собственности) блокировала дезинтеграционные тенденции частнособственнических отношений, определяя жесткие границы и условия существования частного сектора [см.: 16, с. 84-90; 18, гл. 1]. В результате дворцовая и провинциальная знать, статус, привилегии, богатство и могущество которой зависели от служебного положения*** превращалась, по определению М.А.Чешкова, в класс-государство" [73]. Следует подчеркнуть, что "класс-государство" возвышался, опирался, а низами своими срастался с плотной сетью родственных, квазиродственных и корпоративных сообществ: кланов, общин, цехов, гильдий, землячеств и т.д. [см., например, 63, с. 28-40]. Родовые и земляческие связи пронизывали и сам госаппарат. Так, синологи указывают, что основной ячейкой традиционного китайского общества всегда был клан****, а социальное поведение китайцев определяет клановая этика: "социальный холизм" ("группоцентризм") и крайний "фамилизм" (семья — главная ценность), забота о сохранении "лица", отсутствие действенной модели отношений индивида с другими людьми, если они не объединены какого-то рода "связями" [65, с. 21, 33-35]. Означенное наложение административной системы на решетку клановых связей не просто создает институциональную среду, но определяет смысл и логику функционирования патрон-клиентных отношений. Последние служат для повышения статуса индивида и его семьи в родовой, корпоративной, государственной (уездной, провинциальной, столичной) иерархиях; эти же связи используются, чтобы смягчить давление институциональной системы, обеспечить известную свободу от обязательных правил и предписаний. В клановой бюрократической организации китайского общества, воплощающей тип эволюционного развития традиционной системы власти-собственности, патроном почти всегда выступает иерарх, начальник: от старшин пятидворок и десятидворок до императора. "Естественность" (а потому и устойчивость) традиционной китайской империи проявляется, в частности, в том, что некоторые важные ее учреждения и процедуры суть не что иное, как институционализированные патрон-клиентные отношения. Например, институт "тени" (инь) давал возможность чиновникам предоставлять, в соответствии с полученным рангом, протекцию и защиту своим сыновьям, младшим братьям, внукам и правнукам, что обеспечивало не только благоприятные условия для начала карьеры, но и смягчение — вполне легальное! — уголовного наказания сыну благодаря чину отца. Однако официальный протекционизм отнюдь не исчерпывался узаконением семейственности — наряду с экзаменами и продажей должностей (в разные эпохи соотношение способов набора чиновников было различным) важнейшим каналом выдвижения являлись рекомендации соответствующего уровня: самого императора, высоких сановников, областных и уездных руководителей [13, с.283-284].

** Э.С.Кульпин в рамках концепции экологической стабильности подчеркивает определяющее значение для "восточного" варианта развития следующих доминант: а) благоприятная природа и ограниченная потребность в частной собственности; б) эффективные, экофильные, консервативные, самодостаточные технологии (не путать с техникой), требующие постоянной дисциплины и организации больших групп людей [46].

** Особое значение этого генеалогического фактора в формировании древних империй подчеркивает Ю.Е.Березкин [10; И].

*** Интересное сравнение служилого статуса знати Востока со статусом европейского дворянства проводит С.В.Волков [23].

**** "Клан (цзу, цзун, цзя и др.) представлял собой группу ведущих самостоятельное хозяйство семей, носивших одну фамилию, объединенных чувством родства, солидарности, а также взаимными правами и обязанностями, выполнения которых в Китае требовал не только обычай, но и закон. Они заселяли часть деревни, отдельную деревню или, реже, несколько деревень" [цит. по: 65, с. 250].

Совершенно иначе обстояли дела в империях кочевников — племенных союзах, объединяемых ханами, чьи права исходили, по идее, из старшинства в генеалогической иерархии родов и племен. Имманентно присущая кочевым обществам частная собственность на скот вела к расслоению, бедняки вступали в клиентные отношения с обеспеченными скотовладельцами. Такие связи представляли собой широкий спектр отношений, на одном полюсе которых находилась внешне безвозмездная раздача скота обедневшим соплеменникам, а на другом — явная эксплуатация [42, с. 196]. Из зависимых бедняков-эров собирались личные дружины и челядь бегов. Без зависимых бег не мог поддерживать свой престиж, лишившийся же скота эр не мог прожить без материальной помощи и защиты бега [33, с. 224-225]. Война во многом определяла образ жизни номадов, в том числе отбор правителей. Важным инструментом и в то же время соучастником этого отбора выступала дружина, комплектовавшаяся и функционировавшая уже не как клановый и общинный, а как патримониальный институт. В силу эколого-экономических и военно-политических особенностей жизни кочевников, "какой бы властью ни обладал правитель, его наследник, даже если получал престол в силу законных притязаний, чаще всего был вынужден все начинать сначала" [42, с. 206]. Отметим, что личная клиентела и харизма-патримониальная власть стали центральными элементами общественной жизни номадов, хотя вполне высвободиться и сформировать новую надплеменную систему эти элементы могли лишь в случае завоевания земледельческих цивилизаций, уже в рамках "экзополитарных" (Н.Крадин) образований. Возможность откочевать от государя, "качание" власти между деспотизмом и смутой, безграничье и крайности — все эти евразийские обстоятельства вызывают у человека, изучавшего русскую историографию, ощущение чего-то знакомого и важного. Заметим и это.

Раннее развитие частной (семейной) собственности не связано исключительно с кочевым скотоводством. Например, археологический и этнографический материал Юго-Западной Азии, по оценке Ю.Е.Березкина [11], свидетельствует о потестарной организации земледельческих народов, отличающейся от выраставших из иерархии родов протоимперских пирамидальных объединений. Речь идет об акефальном, децентрализованном, но многочисленном сообществе, единство которого поддерживалось сложным переплетением связей достаточно равноправных семейных групп, — "автономной догосударственной протогородской общине" (Ю.Березкин), где родственные отношения не играли определяющей роли, земля же находилась не в общинной, а в частной собственности. Но как же подобное сообщество избегало концентрации богатств и власти в руках немногих семей? Во-первых, за счет патлачевидных раздач-дарений, которые в жестко стратифицированных обществах лишь подтверждали социальное размежевание, а в "предполисных" общинах выполняли скорее функции поравнения и солидарности. Во-вторых, за счет несовпадения статусной и имущественной иерархий; последнюю институциональную особенность следует отметить особо: ей предстоит сыграть важную роль в истории "Запада". Вероятно, именно с указанным типом общины были генетически связаны города Месопотамии, которые, согласно А.Оппенхейму, складывались первоначально из владельцев земли, имевших одинаковый статус и различавшихся посвоему благосостоянию [54, с. 90-91 ] *. М.Вебер видел в торговых центрах Месопотамии и Сирии, особенно же Финикии исторических предшественников античного полиса: "Союз ханаанских городов был объединением сражавшихся на колесницах городских рыцарей, клиентела которых состояла, как это было в ранний период греческого полиса, из обращенных в рабство крестьян-должников. Аналогичным было, по-видимому, положение в Месопотамии, где "патриций", т.е. полноправный житель города, имевший земельные владения и экономически способный нести военную службу, отличался от крестьянина; главные города получали от царя иммунитетные грамоты и свободы. Но с ростом власти военного царства все это исчезло и здесь" [20, с. 326]. Итак, при значительной автономии больших семей и раннем развитии частной собственности не столь крепкая родоплеменная структура** могла уступить место институту гражданства [см.: 20, с. 335, 337; 54, с. 95] — расширение социального пространства и усложнение его организации могли идти не по пути деспотии, а по пути политии*** , т.е. не по схеме: патронат племенного вождя (вождя родовых вождей) — власть царя, а по схеме: патронаты бигменов-старейшин — власть патрициата.

* "В социальном плане единство месопотамского города нашло отражение в отсутствии каких бы то ни было сословий, а также этнических и племенных объединений. Составляющая народное собрание община граждан управляла городом под предводительством какого-либо должностного лица, но это, как правило, касалось лишь общин древних, богатых и привилегированных городов. ... Разумеется, в собрании подобного типа, которое вовсе не было "демократическим" в западном смысле этого часто неправильно употребляемого термина, не могли не проявиться олигархические тенденции. Это собрание скорее напоминало племенное собрание, в котором согласие достигалось выражением всеобщего одобрения при фактическом руководстве наиболее влиятельных, богатых и старых сограждан" [54, с. 89].

** Весьма интересна в этой связи обратно пропорциональная зависимость ритуальной оформленное™ инициации от степени доминирования семейного уклада, отмечаемая П.Л.Белковым в контексте его теории эволюции средств управления: инициация — вождество — государство [8, с. 89,90]

*** Концептуальную оппозицию деспотия — полития хорошо раскрыл М.В.Ильин [30; 31].

Возникающую в результате политическую организацию принято называть аристократией. Следует уточнить, что само политологическое противоположение аристократии и демократии возникает и имеет смысл именно в рамках указанного варианта развития, выявляя игру заложенных в нем потенций. Неизбежным спутником такой эволюции была, говоря словами М.Вебера, постоянная угроза тирании со стороны харизматических военных героев, опиравшихся на наемную охрану [20, с. 327].

СЕМЕЙСТВЕННОСТЬ И ГРАЖДАНСТВО

Герои "гомеровского века" — это вожди военно-торговых предприятий [14, с. 143-144, 151], как правило, представители знатных родов, так называемые "лучшие", они же — "жирные" и "пожиратели даров" (Гесиод). Набеги, торговля, имущественное расслоение, подхлестывая друг друга, размывали традиционную родо-племенную структуру. Аристократические семьи, и до этого державшиеся сплоченными и многочисленными группами, обрастают все более широким окружением из родственников, друзей, домашней челяди, задолжавших общинников. Поднимающаяся колонизационно-военная аристократия подминает власть баси-левса и стариковского совета, выхолащивает и оттесняет народную сходку [21, гл. 3]. Все это характерно для Афин и других полисов, втянутых в морскую колонизацию. Наоборот, закрытая спартанская община сохранила патриархальные родовые порядки и "известного рода пренебрежение к семейному началу" [21, с. 187], не давшие развиться частному патронату. Эскорт греческого вождя составляли, с одной стороны, друзья-соратники, а с другой — зависимые и подневольные люди (о рабах мы здесь не говорим). Связи вассально-дружинные и сеньориальные еще совмещены в тесном кругу, различаясь скорее не институционально, а именно характером личных отношений. Однако, несмотря на широкое распространение личной зависимости и покровительства, в древней Греции не произошло растаскивания общины на персональные патронаты. Основой расцвета полиса стала его эгалитаризация (при любых формах правления), стимулируемая глубоким чувством солидарности граждан. В Афинах социальный компромисс и реформы, переселенческое движение и распространение рабского труда привели к значительному сокращению доли деревенской бедноты — наемники-граждане в классическую эпоху были исключением [3, с. 296-297].

В литературе высказывалось мнение, что результатом означенных процессов стало отсутствие отношений типа клиентелы в древней Греции [87, с. 21-22]. Действительно, такой своеобразной институциональной крепы, каковой в латинской цивитас выступала клиентела, в греческом полисе не было. Это, однако, вовсе не означает отсутствия клиентарных отношений.Ведь сама полисная демократизация проходила благодаря "союзу честолюбия и нищеты против знати" (А.Боннар), когда члены аристократических родов, возглавляя одну из народных групп ("партий"), устанавливали режим "популярной монархии" (Виппер)* . В демократических полисах бывшие аристократические дружины с их обязательными пирами маргинализировались, но занимались не только дебошами: участники гетерий поддерживали друг друга в суде и на выборах, активно использовали право частного обвинения для судебного преследования противников. С упадком полисных форм общежития в эпоху эллинизма возможности и значение частного патроната возросли — но уже на основе синтеза аристократической традиции Эллады и царской традиции Востока.

* Сошлюсь также на авторитетное мнение Г.С.Кнабе, полагающего бесспорным "факт существования в Греции, как и в Риме, наряду с прочими социальными микромножествами также сообществ, которые собирались вокруг аристократических лидеров и оказывали им помощь в достижении их политических целей. Демосфен сравнивал политические группировки в Афинах с симмориями, в каждой из которых господствует "гегемон", т.е. самый богатый и сильный, а еще триста человек готовы кричать ему в лад..." [34,c. 215].

Если для Греции были характерны патронатные группировки, восходившие к дружине военного вождя (и далее к архаическим "мужским союзам"), то в Риме преобладали социальные микрогруппы семейно-родового происхождения [34, с 214]. Их прообразом была фамилия, ядро которой состояло из кровных родственников, а периферия — из клиентов, т.е. лиц, зависящих от "отца семейства". Т.Момзен называл клиентов полусвободными-полузависимыми, в юридическом плане сближая их с рабами, — клиентами были чужеземцы, принятые под покровительство рода, их потомки, а также вольноотпущенники [51, кн. 1, с. 60-62]. И Л .Маяк полагает, что возникновение клиентелы "было результатом расслоения внутри gentes, а также между gentes" [50, с. 157], так что первыми клиентами являлись обедневшие родичи**. Автор недавно опубликованного исследования по истории долгового вопроса в архаическом Риме ЛЛ.Кофанов, соглашаясь с выводами английского коллеги А.Уотсона, подчеркивает юридическую независимость и правоспособность клиентов: последние были вправе участвовать в выборах, заключать любые юридические сделки, выступали в суде в качестве истцов и ответчиков, а также коллективными поручителями своего патрона [40, с. 40-44,96-97] ***. Все эти права и главное — право на выделение участка общинной земли — переселенец, деградировавший соплеменник, незаконнорожденный или вольноотпущенник получали, становясь младшим членом рода и принимая имя его главы. Связь патрона и вступившего в семью клиента была священной — преступление ее влекло сакральную кару, что было закреплено даже в "Законах XII Таблиц", одна из статей которых (VIII, 21) гласит: "Патрон, обманувший своего клиента, да будет проклят". В царском и раннереспубликанском Риме клиенты представляли собой значительную группу, служившую, по определению С.И.Ковалева, "главной социальной опорой патрициев" [37, с. 62] в их противостоянии растущему плебсу****.

** "Сначала выявились сословные различия внутри populus между патрициями и клиентами, а затем началось формирование классов-сословий патрициев и плебеев" [32, гл. IV, с. 49]. и

*** Поэтому неправильно сводить древнейший институт клиентелы к вольноотпущеничеству (отношения патрон — вольноотпущенник возникли гораздо позднее самого института клиентелы), либо к отцовской власти: "Институт клиентелы как искусственного родства в доклассовых и раннеклассовых обществах вообще был весьма разнообразным" [40, с.42]. Связь генезиса клиентелы с первобытными формами искусственного родства отмечена автором верно, однако прямое распространение понятия клиентелы на эволюцию всех этих форм — как индивидуальных, так и коллективных; как вертикальных (вассалитет), так и горизонтальных (породнение равных) — представляется все же произвольным и излишним.

**** Интересно следующее замечание Л.Л.Кофанова: "Система взаимопомощи и круговой поруки объясняет тот факт, что в начале V в. до н.э. patres и клиенты представляются достаточно сплоченной политической силой, отстаивающей свои привилегии в борьбе с плебсом. Однако само появление плебса, противостоящего патрициям и клиентам, говорит о том, что система патроната, в эпоху Ромула имевшая всеобъемлющий характер, в VI-V вв. постепенно утрачивает его" [40, с. 43-44].

Итак, клиентела, будучи частной зависимостью, выступала и важнейшим элементом организации родов, соединением коих составлялось Римское государство. В результате последующего ослабления сакральных родовых связей, в частности, закрепления права патронов и клиентов на взаимные имущественные притязания, а с другой стороны, отмены долгового рабства и включения плебеев в состав civitas (установления военного порядка гоплитов, по М.Веберу) — то есть в результате расширения доступа к экономическим и политико-административным ресурсам — патронат потерял значение конституирующего социум института. Клиентела заняла место в ряду разнообразных микрогрупп: общинных, соседских, амикальных, составлявших внутреннюю ткань римского общества, "универсальную стихию существования" (Кнабе) римлян. Подобные объединения могли входить в административно-правовую структуру государства — фамилия, сельская община, квартальные коллегии в городах, коллегии жрецов официальных культов, либо быть сугубо частными — дружескими, земляческими, культовыми — кружками. Как отмечает Кнабе, в историографии принято отделять частные сообщества от официальных, "между тем, суть дела — во всяком случае социологическая и социально-психологическая — состоит как раз в том, что частные и общественные функции в них обычно нераздельны" [34, с. 203; см.также: 35, с. 304-305; 36]. Амикальные и клиентельные связи составляли "инфраструктуру" римской политики: от "партий" республиканского периода до совета принцепса в эпоху Империи. Вебер, подчеркивавший большую роль клиентелы во все периоды римской истории, связывал ее с патримониальной организацией господствующего слоя и государственного управления: "В Риме в значительно большей степени, чем в любом античном полисе, господство сохраняли, вновь захватив его после временного поражения, знатные роды ярко выраженного феодального типа"*.

* При этом в положении клиентов оказывались не только отдельные люди. "Победоносный полководец брал под свою защиту союзные города и страны, и этот патронат сохранялся в его роде. Так, клиентами рода Клавдиев были Спарта и Пергам, иные фамилии имели клиентами другие города, принимали их послов и представляли в сенате их интересы. Нигде в мире отдельные, формально частные фамилии не обладали таким патронатом. Таким образом, задолго до возникновения монархий частные лица уже обладали властью, которой обычно располагают только монархи" [20, с. 436, 437].

Форму традиционной патрон-клиентной связи принимали и складывавшиеся в поздней Римской империи отношения колоната. Таким образом, клиентела эволюционировала, "приспособившись к новой ситуации, в которой определяющую роль играли формальные отношения собственности, постепенно теснившие позднеантичные неформальные отношения лиц" [38, с. 117] **. Частное покровительство использовалось клиентами-колонами для укрывательства от налогов. Правительство, борясь с антифискальными проявлениями "неправедных патронатов", постаралось интегрировать функцию защитника города или села, издавна выполнявшуюся "могущественными"; из числа последних стали избирать официального патрона, который утверждался префектом претория и формально императором. Так в результате развития имперской бюрократии, древней традиции патроната и общеантичных порядков самоуправления возник новый институт — дефенсор плебса [см.: 38, с. 19-132].

** В обстоятельном и тонком исследовании А.В.Коптева развитие колоната рассмотрено в контексте эволюции позднеантичной общественной системы.

Эволюция патроната отличалась существенными особенностями на Западе и на Востоке Империи. Западные патроцинии имели сильно выраженный партикулярный характер; здесь чувствовалось влияние "кельтской клиентелы" [см. 85], тон задавали крупные земельные магнаты; по мере ослабления централизованного контроля дефенсоры теряли значение, статус колонов снижался до крепостного. Варварское право, не знавшее зависимости от места жительства, превратило последних в сельских сервов. На Востоке институциональный и культурный контекст был иной — административно—полисный. Синтез позднеимперских порядков, традиций восточных деспотий и греческого права определил византийский вариант эволюции крепостного права и феодализма.

1. Аверкиева Ю.П. Индейцы Северной Америки. М.. 1974.

2. Авторханов А. Происхождение партократии. Т. 2. Франкфурт н/М., 1983.

3. Андреев Ю.В. Аграрные отношения в Аттике V-1V вв. до н.э. — В кн.: Античная Греция. Проблемы развития полиса. T.I. M., 1983.

4. Антонов-Овсеенко А. Портрет тирана. Нью-Йорк, 1980.

5. Артемова О.Ю. Первобытный эгалитаризм и ранние формы социальной дифференциации. — В кн.: Ранние формы социальной стратификации. М., 1993.

6. Афанасьев М.Н. Бюрократия как социально-политический феномен. — "Вестник Академии наук", 1989, №7.

7. Афанасьев М.Н. Клиентела в России вчера и сегодня. — "Полис", 1994, № 1.

8. Белков П.Л. Социальная стратификация и средства управления в доклассовом и предклассовом обществе. — В кн.: Ранние формы социальной стратификации. М., 1993.

9. Белков П.Л. Вожди и бигмены (о механизме становления вождества). — В кн.: Ранние формы политической организации. М., 1995.

10. Березкин Ю.Е. Инки. Исторический опыт империи. М., 1991.

11. Березкин Ю.Е. Вождества и акефальные сложные общества. — В кн.: Ранние формы политической организации. М., 1995.

12. Блау П. Исследования формальных организаций. — В кн.: Американская социология. Перспективы. Проблемы. Методы. М., 1972.

13. Бокщанин А.А. Очерк истории государственных институтов Китайской империи. — В кн.: Феномен восточного деспотизма. М., 1993.

14. Боннар А. Греческая цивилизация. Т. 1. М., 1992.

15. Валентинов Н. (Н.Вольский) Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: Годы работы в ВСНХ во время НЭП. М., 1991.

16. Васильев Л.С. Феномен власти-собственности. — В кн.: Типы общественных отношений на Востоке в средние века. М., 1982.

17. Васильев Л.С. Социальная структура и социальная мобильность на традиционном Востоке. — В кн.: Классы и сословия в докапиталистических обществах Азии. М., 1986.

18. Васильев Л .С. Проблемы генезиса китайского государства. М., 1983.

19. Васильев Л.С. Кризис социализма. — В кн.: Через тернии. М., 1990.

20. Вебер М. Город. — Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994.

21. Виппер Р.Ю. Лекции по истории Греции. — Виппер Р.Ю. Избранные сочинения в 2-х т. Ростов н/Д., 1995.Т.1.

22. Власть и оппозиция. Российский политический процесс XX столетия. М., 1995.

23. Волков С.В. Социальный статус служилых слоев в дальневосточных деспотиях. — В кн.: Феномен восточного деспотизма. М., 1993.

24. Вселенский М. Номенклатура. Господствующий класс СССР. Лондон, 1984; М., 1991.

25. Гаджиев К.С. Тоталитаризм как феномен XX века. — "Вопросы философии", 1992, N° 2.

26. Геллер М. Машина и винтики. История формирования советского человека. М., 1994.

27. Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. М., 1995.

28. Гордон Л.А., Клопов Э.В. Что это было? М., 1989.

29. Зубкова Е.Ю. Маленков и Хрущев: личный фактор в политике послесталинского руководства. — "Отечественная история", 1995, № 4.

30. Ильин М.В Слова и смыслы: Деспотия. Империя. Держава. — "Полис", 1994, N° 2

31. Ильин М.В. Слова и смыслы: Полития. Республика. Конституция. — "Полис", 1994, № 4.

32. История Древнего Рима (под ред. В.И.Кузищина). М., 1982.

33. Кляшторный С.Г. Основные черты социальной структуры древнетюркских государств Центральной Азии (VI — X вв.). — В кн.: Классы и сословия в докапиталистических обществах Азии. М., 1986.

34. Кнабе Г.С. Человек и группа в античности. — Кнабе Г. С. Материалы к лекциям по обшей теории культуры и культуре античного Рима. М., 1994.

35. Кнабе Г.С. Римский обед. — Там же.

36. Кнабе Г.С. Жизнь в Риме. Эпоха Ранней империи. — Там же.

37. Ковалев СИ. История Рима. Л., 1986.

38. Коптев А.В. От прав гражданства к праву колоната. Формирование крепостного права в поздней Римской империи. Вологда, 1995.

39. Коржихина Т.П., Сенин А.С. История российской государственности. М., 1995.

40. Кофанов Л.Л. Обязательственное право в архаическом Риме. М., 1994.

41. Коэн С. Бухарин. Политическая биография. М., 1988.

42. Крадин Н.Н. Структура власти в государственных образованиях кочевников. — В кн.: Феномен восточного деспотизма. М., 1993.

43. Крадин Н.Н. Вождество: современное состояние и проблемы изучения. — В кн.: Ранние формы политической организации. М., 1995.

44. Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М., 1988.

45. Кулланда С.В. Царь богов Индра: юноша-воин-вождь. — В кн.: Ранние формы политической организации- М., 1995.

46. Кульпин Э.С. Традиционный Восток: факторы стабильности (экологические аспекты). — В кн.: Феномен восточного деспотизма. М., 1993.

47. Куценков А.А. Эволюция индийской касты. М., 1983.

48. Кычанов Е.И. Основные каналы социальной мобильности в Китае при династиях Тан и Сун (VII — XII вв.) — В кн.: Классы и сословия в докапиталистических обществах Азии, М., 1986.

49. Маретина С.А. К проблеме универсальности вождеств: о природе вождей у нага (Индия). — В кн.: Ранние формы политической организации. М., 1995.

50. Маяк ИЛ. Рим первых царей. М., 1983.

51. Момзен Т. История Рима. М., 1936.

52. Наше Отечество (Опыт политической истории). Т. 2. М., 1991.

53. Нуреев P.M. Азиатский способ производства как экономическая система. — В кн.: Феномен восточного деспотизма. М., 1993.

54. Оппенхейм А. Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации. М., 1990.

55. Осмыслить культ Сталина. М., 1989.

56. Плюснин Ю.М. Проблемы биосоциальной эволюции. Новосибирск, 1990.

57. Попов В. А. Историческая динамика общественного расслоения и тенденции классогенеза в параполи-тейных обществах. — В кн.: Ранние формы социальной стратификации. М., 1993.

58. Попов В.А. "Хождение в Абомей в сухое время года", или к вопросу об инверсиях полюдья. — В кн. Ранние формы политической организации. М., 1995.

59. Рашковскй Е.Б. Опыт тоталитарной модернизации России в свете социологии развития. — "МЭиМО", 1993, №7.

60. Сигал Л.И. Тоталитаризм как историко-культурный феномен. — мВестник Академии наук", 1989, №9.

61. Смелзер Н. Социология. М., 1994.

62. Социальная природа и функции бюрократии. Круглый стол "МЭиМО". — "МЭиМСГ, 1989, №№ 2, 4,5, 6,7.

63. Социальная структура Китая: XIX — первая половина XX в. М., 1990.

64. Такер Р. Сталин: Путь к власти. М., 1990.

65. Тертицкий К. Китайцы: традиционные ценности в современном мире. М., 1994.

66. Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989.

67. Тоталитаризм и социализм (Сборник Института философии АН). М., 1990.

68. Традиционные структуры и экономический рост в Индии. М., 1984.

69. Хазанов A.M. Социальная история скифов. М., 1975.

70. Хлевнкж О.В. 1937: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992.

71. Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993.

72. ХоскингДж. История Советского Союза. 1917-1991. М., 1995.

73. Чешков М.А. Очерки истории феодального Вьетнама. М., 1967.

74. Чешков М.А. Развивающийся мир и посттоталитарная Россия. М., 1994.

75. Широкова Н.С. Институт клиентелы у древних кельтов. — В кн.: Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. Л., 1984.

76. Янборисова Р.В. Основные закономерности и тенденции социального и потестарно-политического развития оромо Эфиопии в XVI-XIX веках. — В кн.: Ранние формы политической организации. М., 1995.

77. Bauman Z. Comment on Eastern Europ. — "Studies in Comparativ Communism", vol. XII, № 2-3 (1979).

78. Connor W.R. The New Politicians of Fifth-Century Athens. Princeton, 1971.

79. CrozierM. The Bureaucratic Phenomenon. Chicago, 1964.

80. Eisenstadt S.N., Roniger L. Patrons, clients and friends. Interpersonal relations and the structure of trust in society. Cambridge, 1984.

81. Jozsa G. Political Seilschaften in the USSR. — In: T.H.Rigby and B.Harasymiv, eds.. Leadership Selection and Patron-Client Relations in the USSR and Ygoslavia: Sel. papers from the 2d World Congress for Soviet and East-Europian studies, L., 1983.

82. Keep J. Last of the Empiers. A History of the Soviet Union 1945-1991. N.Y., 1995.

83. Lemarchand R. and Legg K. Political Clientelism and Development: A Preliminary Analysis. — "Comparative Politics", vol. 4, № 2 (1972).

84. Murarka D. Gorbachov. The Limits of Power. L., 1988.

85. Orlovsky D. Political Clientelism in Russia: the Historical Perspectiv, — In: T.H.Rigby and B.Harasymiv, eds., Leadership Selection and Patron-Client Relations in the USSR and Ygoslavia. L.t 1983.

86. Patrons and Clients in Mediterranean Societies. Ed. by E.Cellnerand J.Waterbury. LM 1977.

87. Political Clientelism, Patronage and Development. Ed. by S.N.Eisenstadt and R.Lemarchand. L., 1981.

88. Political Clientelism and comparative perspectives. — "International Political Science Review", vol. 4, № 4 (1983).

89. Rigby Т.Н. A Conceptual Approach to Authority, Power and Policy in the Soviet Union. — In: Authority, Power and Policy in the USSR: Essays dedicat to Leonardo Shapiro. London, 1980.

90. Rigby Т.Н. The Soviet Leadership: Towards a Self-Stabilizing Oligarchy? — "Soviet Studies", vol. XXI1, №2(1970).

91. Willerton J. Clientelism in the Soviet Union. — "Studies inComparativCommunism", vol. XII, №2-3 (1979).

92. Wolf E. Kinship, Friendship and Patron-Client Relations in Complex Societies. — In: Social Anthropology of Complex Societies. L., 1966.

Окончание следует

АФАНАСЬЕВ Михаил Николаевич, кандидат философских наук,
сотрудник Администрации Президента РФ.

"ПОЛИС", номер 6, 1996г
(с) "Полис"

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (1)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница