Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4(16), апрель 2004г

Управление и новые социальные формы

Старый Порядок в России: клиентарное измерение

М.Афанасьев

Патримониализм и клиентелизм не являлись некими отклонениями или пережитками, но составляли внутреннюю форму российской бюрократии, определяя образ мысли и поведения властвующих- служащих, то есть характеризуя образ властвования. В условиях жесткой иерархии, нацеленной на централизацию и монополизацию власти, клиентелизм выступал в самых грубых, вынужденных формах. Согласно законодательству о государственной службе, начальник был обязан наблюдать за поведением и «обхождением» своих подчиненных, от него зависело возбуждение и прекращение уголовного преследования подчиненного за должностное преступление. Рядовой чиновник мог быть уволен со службы своим начальником за неспособность или неблагонадежность без сообщения ему мотивов увольнения. Ясно, что при таком административном порядке служебная подчиненность была необходимо сопряжена, сливалась с личной зависимостью. Космизму державинской строки - «Я царь, я раб, я червь, я бог» - в чиновном российском космосе пародийно отвечала заповедь: «Я начальник - ты дурак; ты начальник - я дурак».



РАЗДЕЛ II
СТАРЫЙ ПОРЯДОК В РОССИИ:
КЛИЕНТАРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Глава 2. Клиентелизм и бюрократия

Московская служба наследовала феодальной системе княжеско-боярского вассалитета и кормлений, но
нацелена была на экспроприацию политической и шире - социальной самостоятельности аристократии, на
превращение княжья, боярства, детей боярских, дворян не столько даже в частных лиц (частных господ),
сколько в агентов верховной власти. Служилое государство сокрушило феодализм, однако уже внутри себя
воспроизвело аристократическую, сеньориально-клиентельную тенденцию. Последнюю выражало и
местничество московского боярства, и выделение сановной, титулованной знати в среде служилого класса.
Наконец, вольность, дарованная дворянству указами 1762 и 1785 гг., европеизация имперского стиля и
господского быта усилили аристократическую тенденцию и одновременно привели к известной
противоположности, даже противоречиям между дворянством (не только радикальной дворянской
интеллигенцией, но и косной помещичьей средой) и бюрократией, наполовину разночинской, но в верхах
своих вполне дворянской.1 Не менее важно выражение сеньориально-клиентельной тенденции
непосредственно в административной практике, в быстро растущем аппарате управления. В.О.Ключевский,
описывая областное управление русских удельных княжеств: широту власти наместников и волостелей,
создававших управленческий штат из своих же дворовых людей, отсутствие постоянного
правительственного контроля, - затруднился определить такую систему как централизацию либо местное
самоуправление и назвал ее локализацией управления2. Ключевский противопоставлял наместнику удельного
периода его административных преемников - воеводу и губернатора; полагаю, что нужно теперь
подчеркнуть именно преемственность. Хотя воевода - не самостоятельный наместник (он исполняет
подробные наказы и предписания из Москвы) и не кормленщик (казенные доходы ведает целиком на
государя, кормов от населения получать не должен), на деле он - почти бесконтрольный распорядитель судеб
местного населения, а скудость правительственных средств оставляет воевод и весь их штат кормиться «от
дел». В 1720 г. князю Гагарину, губернатору сибирскому, скопившему безмерные богатства за счет
обворовывания казны и грабежа населения, пришлось отрубить голову. Но и в XIX в. генерал-губернаторы и
губернаторы были похожи на владетельных князей, чиновничество губернского города «N» - на
губернаторскую дворню, и пословица «до Бога высоко, до Царя далеко...» отнюдь не потеряла своей
злободневности.
Пожалуй, термин локализация можно применить для обозначения важной тенденции уже в приказно-
воеводском, а потом и в имперско-бюрократическом управлении. Образующаяся терминологическая
напряженность здесь весьма кстати: она выражает противоречивость описываемого социального процесса.
Нужно уяснить, удержать в понятии это внутреннее противоречие. Речь ведь идет не о естественной,
«монадной» локализации социальных ячеек традиционного типа. Нет уже речи ни о феодальном иммунитете,
ни о «нормальной» феодализации слуг-министериалов. В российском случае локализация суть
неожиданный результат, «эмерджентный эффект» (Будон) государственной, самодержавной централизации
социального управления, а точнее - эффект освоения структуры самодержавной власти ее агентами. Это
локализация власти внутри патримониальной бюрократии, причем такой, где отмеченная Вебером
экспроприация ресурсов и атрибутов самостоятельной власти у членов «штаба управления» проведена с
невиданной для Европы последовательностью! К столь противоречивому результату вел уже размер царского
«штаба управления» - русской служилой системы, ее, так сказать, удельный объем в обществе;
административные дистанции огромного размера умножались к тому же географическим простором
Отечества. Следующими причинами локализации управления и роста персональной начальственной власти
были последовательная монополизация властных полномочий на всех уровнях административной иерархии
в руках соответствующего начальника и отсутствие контроля снизу - со стороны деградировавшего
земского, посадского, корпоративного самоуправления3. Следует подчеркнуть, что сила мелких и крупных
начальников стала русским обычаем, однако, не опираясь ни на традиционный, ни на договорный баланс
социальных статусов и интересов, она не имела достаточной собственной легитимности. Всеобщая рознь
правящих и подвластных почти не смягчалась промежуточными местными согласиями, - вера в
Православного Царя, охраняющего Россию, принимала на себя всю тяжесть оправдания суровости и
несуразностей государственного быта. Формулу массового сознания: «Царь хочет, да бояре не дают», которую

1 См., напр.: Секиринский С.С. Дворянская вольность и царская служба: «наследие Петра» против идей Монтескье и
Констана // В раздумьях о России (XIX век). Отв. ред. Е.Л.Рудницкая. М., 1996.
2 См.: Ключевский В.О. Боярская Дума. С.112, 113.
3 В XV-XVI вв. происходило сокращение числа выборных земских должностей и сосредоточение большинства функций
(судебно-административных, фискальных и др.) в руках земских судей или старост. С конца XVI в. развивается воеводское
управление. «После первой Крестьянской войны воеводский суд или становится единственным на местах, или же получает
значение промежуточной верхней инстанции по отношению к земско-волостному. Нередко он фактически является судом
высшего порядка: воевода решает обжалованные ему дела земских судов без обращения в Москву. Усиливается тенденция
превращения земских институтов в простой придаток воеводского управления...» (История крестьянства СССР. Т.2. С.282.)


обычно толкуют как выражение «монархических иллюзий» народа либо «народности самодержавия», -
нужно прочувствовать в ее чрезвычайной, взыскующей напряженности.
Самоуправство и своеволие администраторов достигали такой степени, которая требует учета и
поправки в наших теоретических рассуждениях о всеохватности и всемогуществе государства в России.
Каково действительное содержание государственной регламентации и государственного управления, если,
например, даже при вздыбившем Россию Петре I его Правительствующий Сенат годами не мог добиться
предоставления приходно-расходных ведомостей ни из московских приказов, ни из губерний?4
Государственный контроль - скорее навязчивая идея российских самодержцев, нежели административная
действительность самодержавия. Титанические усилия по реализации такого контроля были не просто
тщетны - прирастающая телесность чиновного мира в самой себе несла отрицание государственного порядка
как идеологической сверхзадачи, мыслилась ли та в категориях православного благочестия или «по-
лицейского государства». Царь Алексей Михайлович, ополчившись на «злохитренные московские обычаи»,
поверх обычной системы приказных учреждений поставил Приказ Великого Государя тайных дел. Царь
Петр Алексеевич учредил целую систему новых контрольных институтов: Сенат, фискалитет, прокуратуру;
установил жесточайшие наказания (смертная казнь, вечная ссылка с вырезанием ноздрей и отнятием всего
имения) за лихоимство. Екатерина II в «Учреждении об управлении губерний» 1775 г. возложила на
генерал-губернаторов «строгое и точное взыскание чинить со всех подчиненных мест и людей, о
исполнении законов и всего отнесенного к их званию и должностям». Павел I проводит сенатские ревизии; по
результатом одной из них он приказал уволить всех (!) чиновников Вятской губернии. Александр I при
формировании министерской системы создает Главное управление ревизии государственных счетов,
которое в 1836 г. было переименовано в Главное управление государственного контроля. При Николае I
императорская канцелярия становится органом непосредственной связи верховной власти с ведомствами и
учреждениями, учета личного состава чиновников и контроля за их карьерой. И что же? «Чиновничество
царит, - пишет А.И.Герцен по живом наблюдении, - раскинулось беспрепятственно, без оглядки... Все меры
правительства ослаблены, все желания искажены - и все с видом верноподданнического раболепия и
соблюдением всех канцелярских форм».5 Московский губернатор Закревский буквально терроризировал
столицу. Генерал-губернатор Западной Сибири Пестель завел открытый систематический грабеж в своем
крае. Пензенский губернатор Панчулидзев за взятки покрывал любые преступления, включая и убийства.
Генерал-губернатор Восточной Сибири Руппер запретил свободную торговлю хлебом, разрешая ее отдельным
лицам по своему усмотрению, устанавливал собственные налоги. Полнейший произвол царил на
Правобережной Украине в 15-летнее управление генерал-губернатора Бибикова (впоследствии - министр
внутренних дел); его правитель канцелярии Писарев брал колоссальные взятки, обложил ежегодной данью
губернаторов.6 И так далее, и тому подобное. Следует отдать должное наблюдательности Ф.Броделя -
толкуя о том, что в России «все замыкалось на всемогуществе государства» (испомещение дворян,
организация негоциантов, контроль за важнейшими видами обмена), историк тут же подчеркивает, что
«имелись лазейки: подчинение приспосабливалось к странным вольностям»7.
Вольность управляющих в России выражалась прежде всего в непомерных поборах, лихоимстве. Само
по себе «кормление от дел» - отнюдь не только российское явление, оно известно всем традиционным, а
также феодальным обществам и уходит корнями в глубокую архаику: обмен деятельностью, услугами и
дарами. В XVII в. «почесть» челобитчиков еще несла на себе знак уважения к тому, кому она
предназначалась, обслуживая в числе прочего и отношения покровительства. «Почесть» и подношения «за
работу» составляли норму обычного права и признавались правительством, наряду с государевым
жалованием, второй статьей дохода приказного люда.8 При этом судебники 1497, 1550, 1589 гг. и особенно
Уложение 1649 г. решительно осуждали «посулы», понимая под последними подношения, связанные с
нарушением закона и несправедливым судом. Постепенно традиционные аспекты «почести» сходят на нет,
грань между «почестью» и «посулом» стирается как в общественном сознании, так и в чиновной практике.
Царское правительство неоднократно объявляло войну лихоимству, но всякий раз терпело поражение.
Жестокие наказания и доносительство были бессильны перед размахом мздоимства, круговой порукой
чиновников и покровительством заинтересованных знатных особ. Но дело не только в круговой поруке.
Важной стороной бюрократизации государственного управления, как известно, является отказ от
материально-финансового обеспечения административного корпуса непосредственно управляемыми.

4 См. об этом: Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России. М., 1994. С.248, 249.
5 Герцен А.И. Былое и думы // А.И.Герцен. Собр. соч. в 30 т. М., 1956. Т.8. С.253.
6 См.: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С.145-159.
7 «Правда, что касается дел государственных, то каждый наживался за их счет в свое удовольствие. Контрабандная торговля
была «нескончаемой», «бояре и иные частные лица находят для продажи тайком табак Черкасщины и Украины, где он
произрастает в большом количестве». А что сказать о незаконной продаже водки на всех этажах общества? Самой бурной
контрабандой, которую вынуждено терпели, была контрабандная торговля сибирскими мехами и шкурами с близлежащим
Китаем - настолько значительная, что вскоре официальные караваны перестанут там делать удачные дела». (Бродель Ф.
Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. Т.3. М., 1992. С.457, 461.)
8 См.: Демидова Н.Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987. С.142.


Между тем формирование аппарата управления российского самодержавия, напротив, связано было в
значительной мере с традиционным, «средневековым» самообеспечением госслужащих. На протяжении
XVII в. роль жалования из казны у приказных уменьшалась, а доходы от подношений челобитчиков
возрастали и в целом превышали жалованье раз в десять; значительная часть подьячих вообще не была
верстана жалованьем.9 Петр I старался перевести чиновников целиком на государственное содержание. Но
уже в 1727 г. из-за нехватки средств были сокращены штаты госслужащих, получающих жалованье, и
размеры окладов - таким образом, низшее чиновничество вполне официально продолжало кормиться от
доходов с населения при ведении дел. Только в 1763 г., при Екатерине II, низшее звено чиновничества -
канцелярские служащие - были переведены на казенное жалованье. В XIX в., при значительной
имущественной дифференциации внутри бюрократии, низкие оклады рядового чиновничества являлись
стимулом к злоупотреблениям. Но злоупотребляли не только рядовые канцеляристы - размеры «теневых»
доходов, как правило, соответствовали месту в административной иерархии.10 Знаменитое русское
взяточничество нужно объяснять не только стремлением государства сэкономить на казенном содержании
чиновничества, но главным образом тем, какие возможности открывались чиновникам для заработка на
нуждах управляемых. Эти возможности были действительно уникальны при всеохватном бюрократическом
централизме российского государства, при слабости сословий и местного самоуправления. Таким образом,
традиционалистская административная культура и обычай кормиться «от дел», сохранясь и расцветши в
условиях огосударствления социальной жизни (что, напомню, по-русски означало похолопление) и
экспансии чиновнического правления, обусловили образ деятельности российской бюрократии: продажность
и лихоимство - коррупцию и административный рэкет, говоря по-современному. В рамках парадигмы
«классового господства» (не только марксистской ее вариации) такая практика может быть истолкована как
сверхэксплуатация: взимание дополнительной, нигде не учтенной и не оговоренной дани с управляемых. С
точки же зрения методологического индивидуализма, мы наблюдаем здесь «эмерджентный» эффект агрегации
индивидуальных способов поведения: чиновники, призванные исполнять государеву волю, поставленные на
государственное дело, неизбежно используют открывшиеся им широкие возможности для удовлетворения
собственных нужд. Ни злые казни, ни табель и муштра, ни воспитательные призывы увидеть «русского
Бога» не изменили природы вещей; человек слаб, исполнен страстей и не может устоять перед обаянием
власти - прелесть ее тем сильнее, чем менее власть ограничена, чем более она самовольна.
Коррумпированная бюрократия способствовала усилению и в собственной, и в более широкой
социальной среде связей зависимости и покровительства, - вместо того, чтобы умерять и исправлять
самоуправство богатых и сильных, чиновный корпус становился проводником и орудием их власти. Нужно
помнить, что необходимым элементом «формулы легитимности» самодержавия - и официальной идеологии,
и массового восприятия государственной власти - было обязательство давать управу на сильных - бедным и
беспомощным.11 С этой задачей царское правительство никогда не справлялось. При всяком случае
допущения гласности, будь то земские соборы XVII в. или депутатские наказы времен Екатерины, наверх
поступали жалобы на беззакония и беззащитность. В одном из наказов «главнейшее зло» определено весьма
красноречиво: «Сколько не предписано законов с угрожением наижесточайших штрафов, но
вскоренившаяся междоусобная наглость и самовольство не истребляются, что главнейшее зло обществу;
ибо сильный бессильного, богатый небогатого, кто с кого может, тот того и разоряет»12. Бюрократизация
государственной службы и формирование идеологии «полицеизма» не изменили положения. Государственное
попечительство, конечно, не сводилось к простой демагогии, но при этом бюрократия, во все
вмешивающаяся, задавившая и превратившая в свой придаток даже дворянское самоуправление, сама
оставалась источником и ареной безобразного самодурства и притеснений. Чтобы представить достоверную
картину народного государственного сознания и государственной психологии, нужно прочувствовать
ощущение совершенного бессилия «частного» человека «без связей», «без значения», которое запечатлено в
русской литературе, мемуарах и дневниках13. Неправый суд и закон-«дышло» вошли в поговорку. При
нужде в каком-либо официальном решении и в отсутствие возможности «ублажить» начальство оставалось
искать заступничества лица, обладавшего каким-то влиянием, могущего если не решить вопрос, то хотя бы
«попросить» за ходатая. Заступников искали и отдельные люди, и «общества», посылавшие по инстанциям
доверенных лиц - ходоков. Весьма характерно, что появившиеся в пореформенное время адвокаты - частные
поверенные, которые, в отличие от ходоков, апеллировали, конечно, не к «правде» и обычаю, а к закону,
нередко шли тем же путем: продвигали дело по неофициальным каналам, используя свои личные связи.14

9 См.: Седов П.В. Подношения в московских приказах XVII века // Отечественная история, 1996, №1. С.147,148.
10 См.: Ерошкин Н.П. Местные государственные учреждения дореформенной России (1800-1861). М., 1985;
Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России.
11 О монархическо-демократическом идеале см.: Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1995. Т.3. С.69-72;
77-85.
12 Цит. по: Милюков П.Н. Ук. соч., т.3, с.268.
13 См., напр.: Русское общество 30-х годов XIX в. Мемуары современников. М., 1989. С.13.
14 См. об этом: Алеврас Н.Н. Горнозаводское население Урала: традиции свободного землепользования (1861 - начало XX
века) // Социально-политические институты провинциальной России (XVI - начало XX вв.). Челябинск, 1993.


Клиентелистские отношения, пронизывавшие бюрократическую империю, коренились в самых основах
ее административного и правового устройства. Несмотря на известное усложнение монархического правления
и обогащение монархической идеологии политическим содержанием, властной сердцевиной, социальной
интенцией российского государства оставалось самодержавие. Самовластье было не просто формой
правления, но принципом господства, согласно которому выстраивалась, действовала система сеньориальной и
государственной власти на всех уровнях и во всяком учреждении. Самовластный тип господства отличают
три главные особенности: социальная неограниченность власти; институциональная неразделенность власти;
полнота (а не частичность) власти над подданным, то есть власть над его личностью. Заведенная по
европейскому образцу бюрократия упорядочила царскую администрацию, но функционализация,
специализация и профессиональная автономность, формальное закрепление статуса и условий карьеры
чиновника - одним словом, бюрократическая рациональность - были противопоказаны практике самовластия.
Необходимым (но не достаточным), базовым условием бюрократической рационализации является
преодоление личного господства управляющих над управляемыми. Крепостничество же превратило
бюрократическую организацию в «псевдоморфоз». Бюрократия в Европе воплощала формализм публичной
власти, сферы всеобщего, - а европейская политическая мысль ставила проблему отчуждения общественной
самодеятельности и личной свободы. Российское чиновничество представляло собой формализм
самодержавного государства; отечественное же обществоведение осмысляет это положение прежде всего
как проблему бюрократического средостения, опосредующего и отчуждающего связь верховной власти с
народом, проблему искажения царской воли. Но если оставить монархическую поэтику, следует признать
соприродность самодержавно-вотчинного и самодержавно-чиновнического господства. Личная зависимость,
холопство подчиненных оставались идеалом нормального российского начальника.
Деспотический, а не политический, или, если придерживаться типологии М.Вебера, патримониальный, а
не легальный характер государственного строя петербургской империи в некоторых его сторонах проступает
особенно отчетливо. Так, чрезвычайные тайные органы государства (Преображенский приказ, Третье
отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии) могли чинить бессудную расправу над
любым заподозренным в злоумышлении против государя подданным, невзирая на его социальное
положение.15 Отправление правосудия, если не прямо совпадало, как прежде, с административным
управлением, то подчинялось ему. Помимо зависимости судей от административных начальников,
некоторые, и весьма весомые, наказания по-прежнему налагались без всякого процесса, в так называемом
административном порядке, то есть нестесненной волею царя, его слуг-администраторов, а также
помещиков, в отношении крепостных.16 Господство над подданным, подчиненным, зависимым человеком
выступало непосредственно как власть над его телом, - «непоротое поколение» дворян выросло лишь к
началу XIX в., а нижние сословия были освобождены от телесных наказаний только после Великой
реформы (причем крестьянские волостные суды были вправе применять порку до 1904 г.).
Руководительство российских губернаторов, являвшихся, согласно законодательству, «непосредственными
начальниками вверенных им Высочайшею волею губерний», воплощало безбрежность административного
усмотрения и нестесненность начальствующей воли. Начальник губернии утверждал или не утверждал лиц,
избранных дворянскими собраниями для занятия губернских и уездных должностей, руководствуясь при этом
не только формулярными списками, но и другими «достоверными сведениями» об их нравственных
достоинствах; кроме того, он следил за своевременным награждением чиновников, их правильным
увольнением в отпуск и от службы. Советники губернского правления, а также губернский прокурор, хотя и
назначались из Петербурга, всецело зависели от губернатора. Особенно важно, что губернатор имел
большую власть над судами.17 Даже после крестьянской и судебной реформ губернатор возглавлял
губернское присутствие по делам крестьян, которое было последней инстанцией в спорах между крестьянами
и помещиками, - участники таких споров не имели прав сторон в судебном гражданском процессе, выступая
объектами административного рассмотрения дела.
У подошвы пирамиды, как и на ее вершине, российская власть являлась безраздельной, простой и
персональной. Становые приставы и квартальные надзиратели соединяли отправление следствия, полицейских
и судебных обязанностей с решением хозяйственно-распорядительных вопросов. Неудивительно, что
население видело в мелких агентах государственной власти настоящих самодержцев местной жизни.

15 См.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. Кембридж, 1980.
16 Э. Аннерс особо подчеркивает это кардинальное отличие русской и европейских правовых систем. Даже в пореформенной
России сохранялась административная ссылка. См.: Аннерс Э. История европейского права. М., 1994.
17 Он был вправе приказать обвинителю привлечь кого-либо к ответственности и наблюдал за следствием, определяя
прекратить его или продолжить. Судебные дела в нижних инстанциях он мог приостанавливать, а когда дело
рассматривалось в губернской уголовной палате, «ожидал решения» и при несогласии с ним переносил дело в Сенат. В
некоторых случаях он мог смягчить приговор или даже помиловать; в его руках был и контроль за исполнением приговора.


В сфере гражданского судопроизводства губернатору предоставлялось право «рассматривать» дела, относящиеся к
«имуществам казенным» (См.: Развитие русского права в первой половине XIX века. М., 1994. С.108-111; 224).
Очевидно, что при таком государственном устройстве достичь удовлетворения своих интересов,
притязаний или просто спокойствия было возможно только при личном расположении и покровительстве
соответствующего начальника, знатной особы. Высокопоставленные сановники по-прежнему всецело
зависели от высочайшей воли18, которая в XVIII в. перестала ограничиваться даже обычаем боярского
местничества. Подбирая социологическое определение способу правления царя-реформатора, С.М.Соловьев
назвал Петра I вождем новой дружины, разорвавшей с прежним бытом, с прежними отношениями.19
Усиление патримониального начала, возрастание зависимости статуса, престижа и благосостояния от воли
монарха - предоставляемых им чинов, должностей и связанных с ними преимуществ - были общей чертой
бюрократической модернизации в европейских странах.20 В российском случае, однако, куда более высокая
степень личной зависимости царских сановных слуг делала их малопохожими на вольных дружинников или
королевских мушкетеров.21 Введенная Петром «Табель о рангах» так и не стала общим законом служебной
карьеры. Продвижение только по табельному расписанию было, пожалуй, уделом неудачников. Успех же
давали влиятельные связи, а на самом верху - личное внимание монарха или монархини. Поэтому, скажем, за
характеристикой XVIII века как «эпохи фаворитизма»22 следует видеть не только игру исторических
случайностей и персональных темпераментов, но яркое выражение логики самовластья, того способа,
которым достигались, закреплялись, обменивались ресурсы социального могущества в Российской империи
до конца ее существования. По точному замечанию Ю.М.Лотмана, фаворитизм и табель о рангах являли
собой два постоянных механизма - «единых и противоположных одновременно, взаимодействие которых и
образовывало реальные условия службы»23. Речь идет, подчеркну, не только о придворной службе, но и о
государственном военно-бюрократическом аппарате в целом. Например, мелкие чиновники недворянского
происхождения только благодаря личной протекции могли получить секретарскую должность. В результате
уже в 1737 г. пришлось проводить смотр секретарей, чтобы исключить «негодных», получивших свои места
за взятки, которые «все в беспутствии пребывают и тем только служат, через кого такие чины себе
получили».24 Протекцией же определялось и назначение губернаторов. При этом, кроме непосредственной
зависимости от государя, губернаторы множеством нитей были связаны с влиятельными при дворе особами,
с руководителями правительственных ведомств.25 Д.Орловски выделяет четыре типа патрон-клиентных
связей в среде российской бюрократии: 1) клиентелизм монархического окружения; 2) клиентелизм
родственный (покровительство и поддержка, основанные на кровном родстве и свойстве); 3) клиентелизм
земляческий (сlientelism of geographic location); 4) клиентелизм должностной (сlientelism of institutional
position). Проведенное Орловски исследование работы Министерства внутренних дел показывает, что
министерская деятельность (в том числе реформаторская) была вообще неотделима от клиентелистской
практики.26
Итак, отношения личной зависимости и покровительства пронизывали бюрократический порядок
самодержавной России - патрон-клиентные связи явственно различимы в социальной ткани, по которой
писалась и подновлялась парадная картина империи. Как известно, в бюрократической организации индивид
не является собственником своего статуса, ресурсов власти и не может их передавать. Было бы, однако,
ошибкой на этом основании толковать клиентелистские отношения в российском чиновном мире - по
аналогии с буржуазным (индустриальным) либо советским (квазииндустриальным) социумами - как
неформальные и нелегальные. Каким бы конкретно-социологическим содержанием ни нагружались
указанные понятия: (а) необязательность и побочность таких отношений; (б) дисфункции организации,

18 Характерно, что наблюдатели и критики российской государственной жизни в разные ее эпохи и периоды с XVI по XIX в.,
как правило, указывали на «новую знать», подчеркивая, что эти «новые» высокопоставлены, да не благородны.
19 «Образуется новое общество, новое государство и, как обыкновенно бывало при этом, является дружина с своим вождем,
которая и движется, разрушая старое, создавая новое; царь по происхождению (rex ex nobilitate) становится вождем
дружины по личной доблести (dux ex virtute) и удерживает за собою преимущественно этот характер» (Соловьев С.М.
История России с древнейших времен. В 15-ти кн. М., 1960. Кн.VII. С.445).
20 См.: Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России.
21 См.: Эйдельман Н.Я. «Революция сверху» в России.
22 Об «эпохе фаворитизма» см.: Эйдельман Н.Я. Твой восемнадцатый век. М., 1991; Со шпагой и факелом: Дворцовые
перевороты в России 1725-1825. Сост., вступ. ст., коммент. М.А.Бойцова. М., 1991.
23 Лотман Ю.М. В школе поэтического слова. М., 1988. С.300.
24 См.: Писарькова Л.Ф. От Петра I до Николая I: политика правительства в области формирования бюрократии //
Отечественная история. 1996. №4. С.31.
25 Большинство губернаторов были военными и состояли в придворных званиях и поэтому зависели от военного министра
или министра императорского двора. Нужда в деньгах, надежда на пенсии и пособия обеспечивали их лояльность в
отношении министра финансов, а расчет на получение аренды требовал того же в отношении министра государственных
имуществ. (См.: Развитие русского права в первой половине XIX века. С.107, 108.)
26 Так, искушенный политик П.А.Валуев, бывший министром внутренних дел в 1861-68 гг., назначил несколько
представителей провинциального дворянства, для того чтобы установить связи на местах, нескольких членов
аристократических фамилий, чтобы наладить персональные связи при дворе, настоял на расширении корпуса чиновников
по особым поручениям, т.е. доверенных лиц, которым поручались «узкие места» министерской работы (См.: Daniel
T. Orlovsky. Political Clientelism in Russia: the Historical Perspectiv. P.185, 186).


выявляемые экспертизой; (в) правонарушения индивидов, официально осуждаемые и преследуемые, - в
любом случае они подразумевают, что рассматриваемые отношения институционально не закреплены и не
предусмотрены. Но в том-то и дело, что российский государственный строй не знал четкой и определенной
дифференциации формального и неформального, институционального и персонального, власти-функции и
личной власти. В самодержавном укладе государства и самодержавном мифе эта слиянность дана в
непосредственной очевидности. Царь самолично утверждал в должности чиновников четырех высших,
«генеральских», классов - до действительного статского советника включительно. Но и в целом Табель о
рангах, по точному замечанию Х.Бенета, определяла статус должностей и служащих как производную от
близости к императору. Чины, ордена, сложный набор правил и привилегий являлись элементами
всеохватной системы распределения социальных «ниш», на которой вырастала определенная политическая
культура: сам император лично является источником преуспеяния подданных - точно так же, как он является
источником формального закона.27
Выражением того же патримониального обычая были отношения «обязанностей-услуг» и обязательных
(то есть ожидаемых и воспринимаемых как обязательные) «вознаграждений», бытовавшие между
начальником и подчиненным, нераздельность должностной и персональной власти. Замечательные
исторические образцы такого понимания государственной деятельности и служебных отношений можно
найти в интересном исследовании образа мысли сановных бюрократов XIX в., предпринятом Е.В.Долгих.28
Характерно, например, стремление барона Корфа к соединению административных и личных отношений:
отсутствие сердечного расположения у подчиненных он воспринимал как неблагодарность и цинизм, сам же
почитал долгом любить своих служебных благодетелей.29 Следует обратить особое внимание на то, что
образцовые чиновники Д.Н.Блудов и М.А.Корф воспринимают патрон-клиентные отношения не просто как
обычные, но как должные, нравственно оправданные. Весьма показательны в этом смысле примеры,
которыми Корф подкрепляет свои размышления о «добрых делах» на государственной службе: выхлопотать
подчиненному пособие или разрешение на свадьбу, помочь сделать шаг в его карьере, а тем более извлечь
способного человека из забвения, подать за кого-либо слабого прошение и т.п. Осуждению же подлежат
нарушения некоей нормы в этих отношениях, что приводит к несправедливому, не по заслугам,
распределению «вознаграждений» и произволу фаворитов. Чуждый бездушному юридизму, уподоблявший
идеальную администрацию семье, а действительные служебные конфликты решавший, как все - через
личные связи и покровителей, - Корф в то же время отмечает следующие административные пороки:
«излишнее влияние некоторых лиц, основанное не на пользе их для Государства и не на высоких качествах
души и разума, а на отношениях личных»; «равнодушие к заслугам, к дарованиям, способности и честности,
когда они не подняты и не приближены личными отношениями»30. Примечательно, что просвещенный
сановник видит несообразности административной действительности, но не своего (и общего)
административного разумения, совмещающего принципы и психологию патримониальности с
рационалистическими требованиями пользы и баланса заслуг/вознаграждений.
Патримониализм и клиентелизм, как видим, не являлись некими отклонениями или пережитками, но
составляли внутреннюю форму российской бюрократии, определяя образ мысли и поведения властвующих-
служащих, то есть характеризуя образ властвования. В условиях жесткой иерархии, нацеленной на
централизацию и монополизацию власти, клиентелизм выступал в самых грубых, вынужденных формах.
Согласно законодательству о государственной службе, начальник был обязан наблюдать за поведением и
«обхождением» своих подчиненных, от него зависело возбуждение и прекращение уголовного
преследования подчиненного за должностное преступление. Рядовой чиновник мог быть уволен со службы
своим начальником за неспособность или неблагонадежность без сообщения ему мотивов увольнения. Ясно,
что при таком административном порядке служебная подчиненность была необходимо сопряжена, сливалась
с личной зависимостью. Космизму державинской строки - «Я царь, я раб, я червь, я бог» - в чиновном
российском космосе пародийно отвечала заповедь: «Я начальник - ты дурак; ты начальник - я дурак».


27 См.: Bennett H.A. «Чины», «ордена» and officialdom. // Russian officialdom. The Bureaucratization of Russian society from 17-th to
20-th century. The University of Noth Carolina press., 1980. P.164, 184.
28 Долгих Е.В., Блудов Д.Н., Корф М.А. К проблеме менталитета российской бюрократии первой половины XIX века. Дисс.
на соиск. уч. ст. канд. ист. наук. М., 1995.
29 Ему, к примеру, было крайне досадно, что надменного А.И.Чернышева он никак не может полюбить, а ведь тот докладывал
императору просьбы Корфа о сложении ссуды, об отпуске с пособием, о переводе Публичной библиотеки в ведомство
императорского двора, и, наконец, способствовал получению дочерью Корфа фрейлинства, - четыре благодеяния за два
года. «Зачем я не могу любить этого человека!» [21, с.150-151].
30 Там же. С.251.




Глава 3. Клиентелизм и общество

Определяя обычаи властвования при Старом Порядке, патримониализм и
клиентелизм не могли не оказывать решающего влияния на развитие
российского капитализма и на вызванную им перестройку
господствующих социальных групп. Из оценки воздействия и
концептуализации этих факторов логически следует уточнение общего
взгляда на буржуазную эволюцию России и ее революционный срыв. До
сих пор осмысление кризисного развития пореформенной,
предреволюционной России велось в рамках институционально-
классовой парадигмы. При всех различиях и спорах, общим выводом
такого осмысления можно признать указание на зависимость
господствующих социальных групп (классов) - и старого дворянства, и
новой буржуазии - от самодержавного государства. Данный вывод
правилен, но чересчур абстрактен, - в указанной парадигме он
подвержен разнообразным идеологическим (консервативным,
социалистическим, либеральным и т.д.) интерпретациям, в то время как
нуждается, скорее, в социологической конкретизации.
Общеизвестно, что для российских предпринимателей XIX и начала
XX вв. успех и риск в значительной степени обуславливались
административными обстоятельствами. Помимо общих (макро-
социальных) условий - государственной монополии на важнейших
рынках, сословных и бюрократических ограничений на
предпринимательскую деятельность, - к числу таких обстоятельств
следует отнести: своеволие принимающих административные и
судебные решения начальников, обязательное взяточничество,
действенность личных связей. Именно в такой «сетке» социальных
отношений предприниматели решали свои задачи: получали купеческие
и промысловые свидетельства, выкупали лицензии, добивались
государственных заказов и субсидий, договаривались о передаче на
казенный баланс убыточных предприятий. Поэтому само
предпринимательство приобретало придворный характер, его
необходимым элементом было умение налаживать, поддерживать и
использовать влиятельные знакомства. С другой стороны, и
государственное чиновничество было охвачено грюндерской горячкой.
В конце XIX - начале XX вв. наблюдалось массовое участие высшей
бюрократии в делах крупнейших акционерных компаний; попытки
правительства воспрепятствовать этому не дали результата. Дворянско-
бюрократические «сферы» превратились в один из важнейших

социальных источников пополнения деловой элиты России. Уяснение
первейшего значения личных уний и персонально-групповых
вертикальных связей позволяет уточнить тезис о слабости российской
буржуазии, под которой обычно понималась ее ориентированность на
привилегии, монопольную прибыль и докапиталистическую
эксплуатацию, ее не- и даже анти-либерализм, политическая
несамостоятельность и т.п. Нужно, однако, сосредоточить внимание не
только на общих характеристиках описываемой социальной
совокупности, но и на проблематичности самой социальной общности.
Общность как социальный субъект реализуется в артикулированном
сознании общих интересов и солидарной деятельности, что
предполагает наличие надлокальных (надсемейных, надклановых,
надклиентельных) связей. Неразвитость последних и есть действительная
слабость российской буржуазии. Исследователь российской деловой
элиты конца XIX - начала XX вв. А.Н.Боханов утверждает:
«Применительно к России само понятие «предпринимательские круги»
следует скорее воспринимать как историческую метафору, чем
определение некоего конкретного, связанного общностью интересов,
целей и мировоззрения сообщества. Были банкиры, промышленники,
торговцы, биржевики; существовали различные организации по
отраслевым, региональным и даже общеимперским интересам, но почти
везде, в том числе и в наиболее значительной организации - Совете
съездов представителей промышленности и торговли, центробежные
силы сплошь и рядом доминировали над центростремительными, а
текущие интересы и потребности преобладали».1 Резкий подъем
частновладельческого хозяйства и скорое формирование финансовой
олигархии, связанной с высшим чиновничеством, привели к тому, что
«слой лидеров оторвался от своих социальных резервов, и наиболее
слабым элементом структуры были классовоцементирующие средние
слои. Крупный делец и в XX в. оставался одинокой фигурой, не
вызывающей симпатий и не имеющей общественной поддержки не
только за пределами своей среды, но часто и внутри ее»2.
Представленный в этой главе очерк эволюции клиентарных
отношений, их роли в становлении, развитии и упадке Старого Порядка
1 Боханов А.Н. Деловая элита России 1914 г. М., Институт российской истории
РАН, 1994. С.272, 273.
2 Боханов А.Н. Крупная буржуазия России (конец XIX в. - 1914 г.). М., 1992.
С.259-260.

в России следует завершить и дополнить «проекцией снизу»:
рассмотреть, (а) как складывались патрон-клиентные отношения в среде
подвластного, податного населения и (б) какое место патрон-клиентные
связи занимали в межсословных, межклассовых отношениях господства
и подчинения.

Современной наукой оставлены и мифологема исконного общинного
солидаризма русского народа, и взгляд сторонников государственной
школы на общину как исключительно правительственное, тяглое
учреждение. Исторические, археологические и антропологические
исследования показывают, что соседская община была на Руси
традиционной формой общежития, и даже при крепостном праве на
владельческих землях сельский мир и сложная община-волость
выполняли важные функции самоорганизации.3 В то же время дуальный
строй соседской общины постоянно порождал имущественное
неравенство и сопутствующие ему конфликты. Наблюдения
А.Н.Энгельгардта о «кулаческих идеалах» крестьян («каждый гордится
быть щукой и стремится пожрать карася»), унижении слабого перед
сильным, высокомерии сильного, поклонении богатству4 вряд ли можно
отнести лишь на счет порчи нравов в пореформенной деревне. Вполне
естественно, что большие и сильные крестьянские семьи (а взаимосвязь
демографической и потестарной величин в традиционном сообществе
была первостепенной) стремились умножить свое влияние в общине.
Столь же естественно, что эти устремления реализовались прежде всего
через традиционные общинные институты: «помочи» (обмен помощью),
«складничество» (форма землепользования и несения тягла), мирской
сход и волостные уполномоченные (формы самоуправления).
Обедневшие крестьяне поселялись во дворах состоятельных соседей в
качестве подворников, подсоседников, дольников, наймитов и просто
нищих - спектр соседско/клиентелистских отношений был широк и
разнообразен. Следует иметь в виду, что складничеством и дольничеством
поправлялись не только хозяйственные дела, но и общественный вес
прежде всего, конечно, главы двора. К первостатейным хозяевам соседи
охотнее шли на «помочи», имея в виду и свои частые нужды, и
полагавшееся угощение; к тому же в иных местах хозяин, выставлявший
обильное угощение, мог, по общему мнению, не считать себя

3 См.: Александров В.А. Сельская община в России (XVII - начало XIX в.). М.,
1976; Он же. Обычное право крепостной деревни России. XVII - начало XIX в.
М., 1984; Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. М., 1994.
4 См.: Энгельгардт А.Н. Из деревни: 12 писем, 1872-1887. М., 1987. С.520.

обязанным ответной работой.5 На мирской сходке состоятельные
крестьяне задавали тон, часто используя в своих целях завзятых
деревенских ораторов - «горлопанов», «горланов», «крикунов». Проводя
на мирских выборах нужных им лиц либо иным образом одалживая
волостных уполномоченных и действуя через них, сильные хозяева
решали к своей выгоде вопросы землепользования, верстания податей и
повинностей. Еще с XIX в. в русской публицистике и научной
литературе сложилось обыкновение рассматривать подобную
деятельность богатых крестьян только как эксплуатацию бедноты,
мироедство. Однако же ни одна община в действительности не
обходилась без таких вертикальных, двойственных по своей природе
личных связей зависимости-помощи и господства-покровительства. В
этом смысле воспроизводство таких отношений, при всем персональном
«мироедстве», выступает важной составляющей крестьянского
мироустройства, элементом соседской общины - одновременно
необходимым, но и несущим в себе угрозу ее традиционным устоям.
Богатые черносошные мужики, например на Севере, порой входили в
такую силу, что «держали в руках» уезды и посады.6
На помещичьих землях возможности сельских «воротил» оказывались
гораздо более ограниченными, но и здесь они были заметны - особенно
при хороших отношениях с чинами поместной администрации, на
нижнюю ступень которой становились и выборные лица владельческих
общин. В результате такой бюрократизации общины, по оценке
Л.С.Прокофьевой, к произволу помещика добавлялся «произвол
управляющего, который часто без согласования с крестьянами, опираясь
на своих доверенных лиц, выбирал в бурмистры и старосты неугодных
миру лиц».7 Для черносошных крестьян аналогичную роль играла
казенная администрация, прежде всего в лице земских исправников.
Разработчик закона о государственных крестьянах граф П.Д.Киселев в
1836 г. сетовал в докладе на то, что волостные и сельские начальники
дают себя подкупать зажиточным крестьянам и помогают им
использовать в собственных интересах дела общины и притеснять
бедных крестьян (при этом, как и положено николаевскому реформатору,

5 См. об этом: Громыко М.М. Традиционные нормы поведения и формы общения
русских крестьян XIX в. М., 1986.
6 См.: Копанев А.И. Крестьяне Русского Севера в XVII в. М., 1984. С.91.
7 Прокофьева Л.С. Крестьянская община в России во второй половине XVIII -
первой половине XIX в. (На материалах вотчин Шереметевых.) Л., 1981. С.44.

Киселев видел корень зла в недостатке государственного попечительства
и надзора).
Таким образом, крепостничество извратило не только
коллективистскую природу и институты «горизонтального»
крестьянского общества, но и самопроизвольно выраставшие
вертикальные связи личной зависимости и солидарности. В условиях
поместного и казенного администрирования, приспосабливаясь не к
контролю снизу, а к произволу сверху, сильные домохозяева делали
ставку на особые отношения с управляющими, получая тем самым
мощный и в то же время независимый от соседей ресурс влияния. При
этом клиентелистские связи строились не столько на договоре, сколько
на сговоре, приобретая характер тех самых «странных вольностей»,
которые заметил Ф.Бродель. Несамостоятельность общественной жизни
- и коллективной деятельности, и частных отношений - обедняла опыт
разрешения конфликтов, внутренне присущих крестьянскому миру и
резко обострившихся в пореформенную эпоху, в условиях задержанной
и потому особенно резкой индивидуализации.
На рост междусословных и внутрикрестьянских противоречий
правительство отвечало в знакомом духе казенно-патриархального
попечительства, которым в значительной мере была проникнута и
Реформа 1861 г., а особенно - крестьянское законодательство при
Александре III. Последнее закрепило особый, отличный от норм
гражданского кодекса, порядок имущественных отношений крестьян,
учредило особый крестьянский суд и институт земских начальников, на
которых возлагалось «попечение о хозяйственном благоустройстве и
нравственном преуспеянии» крестьянства.8 Впрочем, «особым» этот
административно-юридический порядок представлялся только с
определенной точки зрения, между тем он определял жизнь
большинства российских подданных и был для этого большинства
вполне привычным в своих основах. Привычка оказалась плохой - она не
отвечала новым общественным напряжениям и задачам; продление
административной опеки под народно-монархическими лозунгами уже
ничего не могло устроить, зато многому мешало. Из этого многого,

8 По справедливому замечанию В.В.Леонтовича, именно тогда, когда было
«совершенно необходимо избавиться от патриархального отсутствия форм, от
патриархального произвола», заменяя их законностью, - была сделана попытка
«остановить это естественное развитие и создать должность как будто новую, а в
то же время располагающую традиционной патриархальной властью»
(Леонтович В.В. История либерализма в России. 1762-1914. М.,1995. С.213).

может быть, самое важное - возможность наладить новые отношения
между крестьянами и помещиками. Речь идет в первую очередь не о
классовых, межсословных, а о локально-вертикальных, патрон-
клиентных отношениях. К.Д.Кавелин, размышляя о судьбах русского
дворянства и всей России после отмены крепостного права, «смотрел в
корень», когда ставил задачу «разойтись с крепостными полюбовно, без
обиды, внушить к себе благорасположение в будущих соседях и
удержать на них самое сильное и продолжительное из всех влияний -
влияние, возникающее из доверия...»9
Большинство дворянства этой задачи не осознало. Помещики с
трудом приспосабливались к отсутствию крепостного права, к новым
хозяйственным и социальным обстоятельствам. Стоит привести весьма
показательное заключение А.Н.Энгельгардта: «Вся система нынешнего
помещичьего хозяйства держится, собственно говоря, на кабале, на
кулачестве. Есть при имении отрезки, можно выгонами, покосами или
иным чем затеснить крестьян, «ввести их в оглобли», «надеть хомут»,
крестьяне берут помещичью землю в обработку, нельзя затеснить - не
берут! Дошло до того, что даже ценность имения определяют не
внутренним достоинством земли, а тем, как она расположена по
отношению к крестьянским наделам и насколько затесняет их».10 В
своих отношениях с крестьянами помещики предпочитали использовать
широкие административные возможности различных инстанций,
чиновников или из помещиков же выборных должностных лиц - благо
местных дворян соединяла не только сословная солидарность, но и
личные связи. Сама система сословно-государственной организации
крестьянства и административного разбирательства споров крестьян с
помещиками располагала последних действовать именно в этом
направлении. Как подчеркивал С.Ю.Витте, отсутствие ясного
законодательного регулирования имущественных отношений крестьян,
патриархальная власть местных начальников и зависимых от них,
юридически безграмотных судей крестьянских волостных судов делали
насущные интересы крестьян предметом «произвола и усмотрения».11
Тем самым крестьяне оставлялись в привычно враждебном отношении
ко всяким местным властям. Самовластное господство сформировало в
народе определенное восприятие «властей предержащих» -

9 Кавелин К.Д. Дворянство и освобождение крестьян // Кавелин К.Д. Наш
умственный строй. С.147.
10 Там же. С.587.
11 Витте С.Ю. Избранные воспоминания. М., 1991. С.530.

центральных и местных, будь то помещики, уездные или губернские
чиновники, полицейские чины или судьи.12 Этот тип массового
восприятия и отношения к власти представлял собой, по меткому
определению А.Ф.Кони, «систему запирательства»13.
Столь отчужденное отношение к помещикам и начальству могло быть
преодолено развитием общесословного местного самоуправления. Как
свидетельствует опыт многих стран, самоуправление не только
способствует привычке цивилизованного общежития, самоорганизации
крестьянства и удовлетворению его нужд, но, как правило, связывает
местных «нотаблей», «уважаемых людей» с обширной клиентелой в
среде местных обывателей многообразными отношениями взаимных
услуг, обязательств и выгод, например, при проведении выборов, при
распределении муниципальных должностей, инвестиций и т.д. Подобные
патрон-клиентные отношения играют весьма противоречивую роль,
нередко превращаясь в фактор коррупции институтов самоуправления;
однако эти же связи, укрепляя местную солидарность, доверие между
представителями разных социальных страт, зачастую смягчают
межсословные и межклассовые противоречия, предотвращая их
перерастание в открытый социальный конфликт. Сословное земство в
пореформенной России подобной роли не сыграло. К сожалению,
оправдался скептицизм Энгельгардта: «...когда лица разных сословий,
живущие в одной волости, ничего общего между собою не имеют,
подчинены разным начальствам, разным судам, - ничего путного быть
не может»14. Авторы юбилейного сборника, посвященного
пятидесятилетию земства, пришли к выводу: «Оставлять земское
представительство в существующем виде, в виде гегемонии небольшой

12 «Знаете ли, как мужик насчет начальства думает? - писал А.Н.Энгельгардт, - Не
поверите! Мужик думает, будто начальство вовсе не нужно! Ни царю, ни мужику
начальство не нужно, говорит он, начальство только для господ» (ук. соч., с.531).
13 На представителя местной власти смотрели, «как на стихийную силу, против
которой одно средство спасения - все отрицать, терпеливо и упорно. Резонов она
не принимает и налетает с предвзятым и твердым решением. Бесспорно,
бесполезно опровергать его, это пустая трата слов, - все равно не поверят, да и
слушать не станут. Надо запираться во всем - вот и все. Система запирательства,
выработанная веками бессудья <...> - эта система приходит в голову простому
человеку, едва лишь ему довелось быть случайным свидетелем смерти от
несчастного случая или даже пытаться спасти утопленника. Возможность того,
что «затаскают» и «в острог влетишь», - слишком реальна и основана на горьком
опыте» (Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989. С.274).
14 Энгельгардт А.Н. Ук. соч., с.84.

группы дворян - обезземелившейся, почти не несущей налогов в
земскую кассу и оскудевшей на местах, является совершенно
невозможным».15 Введение новых земств вело к значительному росту
налогов и натуральных повинностей и поэтому наталкивалось на
активное сопротивление крестьянства. По оценке Г.А.Герасименко,
антиземское движение стало одним из факторов нарастания революции
в деревне.16
Итак, закономерным итогом крепостнической эволюции патрон-
клиентных отношений стало глубинное изменение их двойственной
природы, основанной на некоем балансе господства и защиты,
подчинения и солидарности. Связь патрона и клиента все более
утрачивала черты добровольного обмена, закрепленного традицией и/или
договором, и все более наполнялась самовластным содержанием,
нуждаясь поэтому во внешнем условии - крепостническом государстве,
становясь в то же время «кирпичиком» государственной пирамиды. Такую
участь разделили и сеньориальные отношения, и отношения частной
службы, и отношения на службе государственной. Нарушение баланса
интересов и мотивов участников клиентарных отношений,
совместившись с культурным расколом нации на «Россию имперскую»
и «Россию крестьянскую», обусловили глубокое отчуждение между
людьми «государства» и людьми «земли».
Историческое государственное сознание крестьян отнюдь не
смягчало отчуждения. В сознании этом укоренился взгляд на дворян как
на служилых людей, наделенных для государевой службы землей,
которую населяли и обрабатывали крестьяне. Поэтому после
освобождения дворян от обязательной службы царь должен был
освободить крестьян от помещичьей барщины и оброка. Земля же была
и остается государственной, и Государь может и должен наделить ею
тех, кто ее обрабатывает. «Только в этом правосознании, - отмечает
В.В.Леонтович, - и можно найти объяснение тому, что крестьяне
отказывались заключать договоры с прежними хозяевами,
предусматриваемые законами об освобождении, даже в тех случаях,
когда договоры эти бесспорно и совершенно очевидно повели бы к
значительному улучшению их экономического положения. <...>
Очевидно, их правосознание делало для них невозможным принять из
руки помещика то, что они уже считали своим правом».17 Всеобщее

15 Цит. по: Герасименко Г.А. Земское самоуправление в России. М., 1990. С.50.
16 Там же.
17 Леонтович В.В. Ук. соч., с.221.

крестьянское ожидание «милости насчет земли», замечательно
описанное Энгельгардтом, сильно напоминает «ментальные эпидемии»
средневековья. Такое напряжение не могло просто «пропасть», оно
должно было как-то разрядиться. Движимое понятными, но не
оправдавшимися охранительными соображениями, правительство
поддерживало в крестьянах старинное «государственное сознание».
Однако именно это государственное сознание, как предупреждали
наиболее проницательные современники, несло в себе угрозу для
обновляющейся российской государственности. Ментальную схему
крестьянского разумения государства и сознания себя в его
пространстве можно изобразить в виде треугольника, вершинами
которого будут: «Земля» - «к(х)рестьяне» - «Государь». Такая доминанта
сознания делала русское крестьянство не «мелкой буржуазией» и не
«феодально зависимыми» земледельцами, а прежде всего и главным
образом государевой клиентелой.
Сохраняя крестьянство в положении госклиентелы, верховная власть
лишь усиливала массовое ожидание, а затем и требование земельного
передела. Между тем к сколь-нибудь радикальной демократизации
землевладения правительство было совершенно не готово, его «забота о
мужике» умножала число присутствий и урядников, но не давала земли, -
даже государственная помощь переселенческому движению,
начавшемуся в ходе столыпинской реформы, оказалась не на высоте
задачи. Монархия мало кого убедила в своем демократизме, но сама при
этом оставалась в плену собственной идеологии. Пореформенная
крестьянская политика правительства, за исключением преобразований
Столыпина и отчасти - деятельности Крестьянского банка, представляла
собой типичный конфликт социальных ролей: «Правительство - гарант
частной собственности» и «Государь - Хозяин Русской земли и народа».
Отражая глубокое противоречие национальной жизни, этот ролевой
конфликт «верховного актора» немало поспособствовал
катастрофическому ходу российской истории в XX веке.
Разжигая ожидания, которые не готова была удовлетворять,
государственная власть в то же время препятствовала - и конкретными
мероприятиями, и общим духом своей политики - преодолению
межсословного разрыва. Сохранение административных и правовых
институтов обособленного существования сословий, равно как
особенности сословного сознания и привычки социального поведения,
чрезвычайно затруднили завязывание между помещиками и
крестьянами частных отношений нового, некрепостнического типа - как
хозяйственно-договорных, так и неэкономических связей

покровительства и взаимных услуг. К сказанному следует прибавить,
что в быстро росшей российской промышленности преобладал
«первоначальный» капитализм, делавший ставку на эксплуатацию и
полицию. Таким образом, в предреволюционной России
обнаруживается совершенно очевидная недостаточность частного
патроната - недостаточность, поразительная для общества, которое
принято считать патриархальным и полуфеодальным! В
модернизирующихся обществах отношения типа «патрон-клиент»,
создавая трудности в становлении и функционировании адекватных
индустриальной системе институтов публичной политики и управления,
в то же время могут в известной мере компенсировать отчуждение,
маргинализацию и иные тяготы, сопутствующие социальной
перестройке. Бытовавшие при Старом Порядке в России клиентарные
отношения, приспособленные к самовластному типу господства,
отличавшиеся несбалансированной силой личной зависимости и
ослабленностью функции частной защиты, не сыграли такой
компенсаторной роли. Не будет преувеличением сказать, что не только
недостаточность горизонтального, гражданского, буржуазного
общества, но и недостаток частных вертикальных связей
покровительства и солидарности обусловили революционный срыв и
обвальное разрушение государственного порядка в России.

------

Афанасьев М. Н. Клиентелизм и российская государственность:
Исследование клиентарных отношений, их роли в эволюции и упадке прошлых форм российской государственности, их влияние на политические институты и деятельность властвующих групп в современной России
- 2- е изд., доп. - М., 2000.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница