Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 4(16), апрель 2004г

Управление и новые социальные формы

Простая семья, непростая семья

Е.Пищикова

Мои собеседники относятся к социальным потрясениям как к неизбежности... Итак - они рисуют следующие пунктирные картины... Вечная зима, снег, грязь . Заброшенный город. На крыше чудом сохранившегося шестнадцатиэтажного дома Сюзерен всматривается вдаль. Необходима битва за воду, бензин, воздух и дрова. Неплохо бы еще отбить у мутантов из соседней деревни несколько баб. Единственный оставленный в племени интеллигент по кличке Профессор строит из ржавых водопроводных труб змеевик...
А Учитель Алексей Петрович Стегалов строит байдарки.

СОЛОВЬЕВЫПРОСТАЯ СЕМЬЯ

НЕДАВНО в семье Соловьевых играли свадьбу. Приехала родня Веры Семеновны из города Долгопрудного. В числе приглашенных приехала тетушка Веры Семеновны Александра Васильевна, большая мастерица по части матримониальных обычаев. Александра Васильевна встала возле подъезда, как двадцать девятый панфиловец, и в качестве выкупа за невесту выторговала у жениха бутылку водки "Ферейн", бутылку вина "Монастырская изба" и триста пятьдесят тысяч рублей. Вера Семеновна была потрясена щедростью зятя. Она отобрала у Александры Васильевны триста пятьдесят тысяч рублей и полбутылки водки "Ферейн" (вторая половина изъятию уже не подлежала) и отдала жениху со словами: "Не бросайся, дорогой зятек, пробросаешься".

Вера Семеновна и Юрий Александрович подарили молодым телевизор "Фунай". Как обычно бывает на свадьбах, семья Соловьевых к середине застолья испытала потребность в самоопределении. "Вы уж не обессудьте, дорогие родственники, - сказал Юрий Александрович, адресуясь когорте жениховых приглашенных, - но мы - простые люди. Простая семья".

Семья Набатниковых (Рита Соловьева стала Ритой Набатниковой) приняла этот гордый вызов. "Мы тоже простая семья , мы тоже простые люди", - и началось предусмотренное братание. Все отдали должное куриным окорочкам, в приготовлении которых есть своя тайна, которую мы ниже откроем тебе, читатель. Оставайся с нами.

"К обеду Анна (Каренина. - Е. П.) вышла опять в новом, очень простом белом платье. Однако Долли знала, сколько стоит эта простота". Извиняюсь, Лев Толстой. Не только Долли знала, сколько стоит простота. Вера Семеновна тоже хорошо это знает. Простота стоит целой жизни. Простая семья выживает в одиночку. Покровительство ей неведомо. Единственный путь напомнить о себе - донос или прошение. Человек публичный осознает, что в момент опасности лучше всего предать свои проблемы огласке и поддержки искать в известности. Для простой семьи это странный, прямо негодяйский парадокс. Спасение она видит и ищет только в безвестности.

Приблизительные параметры простой семьи таковы: цель жизни - сама жизнь. Жаждуемые условия жизни - благополучие. Сверхзадача - "чтобы все было не хуже, чем у людей". Люди, по которым сверяется жизнь, - собственное окружение. Конгломерат простых семей.

ВЕРА СЕМЕНОВНА И ЕДА

Вере Семеновне сорок восемь лет. У нее двое детей, две девочки - Рита и Олеся. Вера Семеновна носит 56-й размер - как почти все женщины ее круга в ее возрасте. Вера Семеновна никогда в жизни не была в ресторане и никогда в жизни не отдыхала на юге. У нее нет подруг, если не считать приятельниц по последнему месту работы. Служит Вера Семеновна мойщицей посуды в пищеблоке крупной и дорогой клинической больницы. Можно было бы считать, что Вера Семеновна ведет чрезвычайно замкнутый образ жизни, если бы не феноменальный ее интерес ко всем подробностям существования соседей, знакомых и родственников. Вера Семеновна нисколько не сомневается, что и сама со всей своей семьей является причиной столь же напряженного любопытства.

Убеждение это совершенно не ошибочно. Таким образом, Вера Семеновна принадлежит к элите своего круга. Равно как и каждый представитель (-ница) этого социального сообщества. Ибо что такое элита, как не группа людей, чьи действия вызывают у окружения жгучий интерес? Другой элиты Вера Семеновна не знает и в другой не нуждается.

Удивительно, до какой степени преувеличены возможности политических и общественно значимых кругов в деле манипулирования >простой семьей . Между тем Вера Семеновна очень мало и плохо думает о великих и абсолютно точно знает, что значит правильно жить. Правильно жить это не идти супротив Мира, работать и покупать. "Когда я купила свой первый ковер, - говорит она, - мне казалось, вся улица смотрит, какой я несу красивый и дорогой ковер!"

В доме Соловьевых два ковра. Один висит на стене в "холле" - это значит, в большой комнате, другой на стене в маленькой комнате, где теперь будут жить молодые - Рита с мужем. В маленькой же комнате теперь стоит подаренный телевизор "Фунай" за двести долларов, а в холле стоит цветной телевизор "Горизонт", довольно еще хороший, восемьдесят седьмого года выпуска. Также в квартире наличествует набор мягкой мебели, купленный полгода назад за два миллиона триста тысяч (почти 500 долларов), и стенка из древесностружечной плиты - необходимейший предмет домашнего обихода. Вся эта приличная обстановка стоила Вере Семеновне немало соображений, расчета и экономии.

Два главных существительных в ее языке - это Вещь и Еда. До 91-го года, до подорожания, покупка Вещи была проблемой, покупка Еды обыденностью. После заклятого года все изменилось. Семья Соловьевых в 91-м году не закатывала в банки вареную колбасу, как многие из соседей и знакомых. То есть делалось это так: пол-литра рассола, два килограмма крупно нарезанной колбасы по два рубля двадцать копеек и трехлитровая банка. Всю технологическую цепочку повторить, как минимум, десять раз и полгода питаться очень соленой, но дешевой колбасой, в то время как все ели не соленую, но дорогую. Колбасу Вера Семеновна не солила, не таковская она. Но мясо вялила. Причем вялила, как индеец, в деревне, в бане.

Навялили они с Юрием Александровичем двадцать килограммов говядины, приобретенной по рубль девяносто. И потом несколько месяцев, грамотно размачивая увяленное, варили дешевый мясной суп. Экономия для простой семьи - почти философское понятие.

Семья Соловьевых выработала следующий способ справляться с инфляцией. На премии и прогрессивки, ранее складываемые в копилку "на крупное", Соловьевы начали закупать партии еды. И складывать все это дело на антресоли и в сортирный шкафчик. К нынешнему маю, при всем при том, что были потрачены продукты на свадьбу, в закромах малой родины у Соловьевых хранится следующее количество съестного: тушенки немецкой два ящика, шпрот тридцать банок, лосося дальневосточного два ящика, сайры двадцать банок, сто пакетиков китайской лапши, гречки, еще из ветеранских заказов, двадцать килограммов и столько же литров развесного подсолнечного масла. А в кладовой присутствует рис, еще в картонных пачках, пакеты с сухими супами и киселем. Главный принцип экономии состоит в том, что всякий раз на стол попадает продукт, купленный не менее чем полгода назад, и, значит, купленный дешево.

Но, конечно же, на одних консервах не проживешь - посему ежедневная кормежка продумана Верой Семеновной досконально. В семье не покупают мяса. Последний раз кусок мяса Рита и Олеся видели у себя на кухне лет пять назад. Килограмм хорошего мяса стоит тридцать тысяч, а килограмм свиных хрящей - от двенадцати тысяч рублей, и еще меньше - куриные окорочка.

Из одной куриной ноги, если она большая и жирная, можно приготовить огромное количество блюд! Одна нога идет на целую кастрюлю супа. Ободранная и утопленная в чугунке риса, она символизирует собой блюдо плов (не забыть много моркови и лука). Нога в капусте - уже солянка. Вареная нога, пропущенная через мясорубку и заключенная в тесто, называется курником. Нога, тушенная с картошкой, это уже тушеная картошка с куриной ногой. Нога с холодным картофелем и яйцами есть мясной салат. А ведь одна куриная нога стоит всего пять тысяч, и это целый обед на четырех человек! Маринованные куриные ножки можно подавать на свадьбу, если их хорошо зажарить в огромной плите больничного пищеблока.

Стиральный порошок Соловьевы не покупают - Вера Семеновна приносит его из больницы. Еще Вера Семеновна приносит хозяйственное мыло и хлорку. Хлеб, сметану, майонез в трехлитровых банках, панировочные сухари, чай и какао. Иногда, когда приходит ее очередь, - дешевую посуду и постельное белье. На казенном, в месяц можно экономить до двухсот тысяч рублей. Ровно столько же Вера Соловьева и получает.

Мы с Верой Семеновной подсчитали, что ее продуктовые запасы, ежели продавать их по действующим ценам, имеют стоимость семь миллионов рублей. Это запас небольшого продуктового ларька. Если же в случае нужды пробовать реализовать вещевое имущество Соловьевых, расклад получается следующий: телевизор "Горизонт" продать невозможно вообще. Новый телевизор двести долларов, мягкая мебель пятьсот. Кто ее купит - непонятно. Стенке пятнадцать лет, она рассыплется в процессе деструкции. Из драгоценностей у Веры Семеновны есть два золотых кольца и цепочка. В ломбарде она получит за эти пещерные сокровища миллион. Итого - четыре миллиона триста тысяч. Все-таки еда перетянула.

ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ И РЫНОК

Юрий Александрович пал под стол, предварительно безмерно надоев гостям своими северными рассказами. Он даже спел любимую песню, привезенную из Воркуты.

В Воркуту Юрий Александрович попал десять лет назад, завербовавшись на шахту с целью заработать денег. Пять лет он провел в этом увлекательном городе. Как есть понятие "журнал в журнале", у Юрия Александровича случилась "жизнь в жизни". Свой воркутинский "срок" он вспоминает как особенное, счастливейшее время. Вера Семеновна в эти минуты остро ненавидит мужа для нее время его отсутствия стало годами бедности и страха.

Юрий Александрович имеет профессию слесаря-инструментальщика. Он работал на тонкосуконной фабрике имени Петра Алексеева и на Новокузьминском мебельном комбинате. Увлекался трибунством в рабочих курилках. Принадлежал к той политизированной части пролетариев, какая в свое время приятно удивляла боевых интеллигентов своей неприязнью к системе. Когда я знакомилась с Юрием Александровичем (а было это в 85-м году), этот вольтерьянец с целью проверки собеседника начинал процесс беседы следующим ритуалом: "Приятно познакомиться, - говорил он, - рекомендуюсь - раб КПСС. С кем имею честь?"

В Воркуте конца восьмидесятых Юрий Александрович почувствовал себя дома.

Он входил в рабочую комиссию, которая встречала на вокзале первые поезда, груженные видеомагнитофонами, пришедшими по бартеру за первый отосланный в Германию уголь. Стоял в забастовочных пикетах. Когда он вернулся домой почти без накоплений, Вера Семеновна окончательно утвердилась в роли нравственного лидера семьи .

До сих пор Юрий Александрович в кругу родных считается несколько придурастеньким. Дабы избавиться от шутовского колпака, наш герой зарабатывает деньги. Он стеклит балконы. Работает поденно, от маленькой строительной фирмы. Ему гарантировано два заказа в месяц. А это значит, в месяц Юрий Александрович приносит домой полтора миллиона рублей. Каждый месяц из зарплаты откладываются сто долларов на приданое девочкам и крупные покупки.

Несмотря на дерзновенность внутренней жизни, Юрий Александрович плоть от плоти своей семьи . Порукой тому его хобби - оптовые рынки. Наверное, никто лучше Юрия Александровича в Москве не знает, какой рынок дешев, а какой "дороже магазина", где зеленый горошек на триста рублей дешевше самого дешевого горошка, продающегося на Дмитровском.

Как мыслящий тростник, Юрий Александрович вывел для себя свою теорию торговли. Он считает, что в нашей стране дорого можно продать только говно, потому что хорошую вещь можно продать и дешево. Так же он придумал два главных принципа американского маркетинга можно от немногих пытаться получить много, а можно от многих брать немногое. Брынцалов берет за свой "Ферейн" пятнадцать тысяч (что значительно меньше цены кристалловской водки), а Довгань за свою - сорок пять тысяч, - что значительно больше. При этом неизвестно, чья водка хуже.

Но в чем. Юрий Александрович готов побожиться, это в том, что ни один член простой семьи ни одну бутылку довганьской водки еще не купил, потому что только интеллигенция покупается на рекламу из-за пристрастия к логике. Раз тратятся на рекламу большие деньги, значит, фирма богата, значит, продукт хорош... И потому, считает Юрий Александрович, интеллигенцией манипулировать гораздо легче. Она на идею отзывчивая.

ДЕВИЧЬИ МЕЧТАНИЯ. СОЛОВЬЕВЫ И ТЕЛЕВИЗОР

Простая семья Соловьевых каждый день живет напряженной внутренней жизнью.

Вера Семеновна мыслит следующим образом - она судит. Ее умственное хозяйство устроено на манер заседания народных заседателей. Когда Вера Семеновна встречается с проблемой, она ее персонифицирует. И, получив в свое распоряжение действующих лиц проблемы, оценивает их действия с точки зрения собственного опыта, заменяющего ей мировую культуру и судебный прецедент. Но как у некоторых животных есть внешнее пищеварение, так у Веры Семеновны - внешнее мировоззрение. Она страшно зависит от мнения окружающих. Самый страшный упрек в ее жизни: "Ты позоришь меня перед соседями".

Юрий Александрович не судит, он анализирует. И всегда в своем анализе отстает на один шаг. То есть он сентиментален, когда уже все романтичны, и романтичен, когда уже все прагматичны. Тем не менее Юрий Александрович считает себя очень умным, потому что он угадывает все, что в воскресенье будет говорить Киселев. В каждой политической коллизии Юрий Александрович всегда видит грубую интригу желания. С тех пор как он ночью дежурил с членами рабочего комитета у дома директора шахты, подстерегая утаенные от мира пять видеомагнитофонов (и их действительно привезли!), Юрий Александрович считает, что для него в политике больше нет тайн.А Рита и Олеся любят музыку. Любят Сташевского. Любят же Сташевского юные красавицы по следующей причине: весь свой досуг девушка из простой семьи, если у нее нет друга, проводит в приятных мечтаниях. Мечтания эти - умственная работа, поскольку девушки тратят время на продумывание всех подробностей своего будущего идеального быта. Раз в неделю они меняют декорации своих фантазий, а легко ли обдумать цвет обоев и вид мебели в пяти, как минимум, комнатах, не говоря уже о фасоне ночной рубашки? При таком объеме воображаемого воображать еще и мужчину тяжело. Легче пользоваться готовым фантомом.

Сидя у телевизора, семья Соловьевых общается. Возле экрана мамин суд, папин анализ и дочкины мечты приобретают вес и жизненность. Замечания бывают метки. Например, Юрий Александрович недавно метко заметил, что Сванидзе еврей.

Телевизор понятен и хорош семье Соловьевых. Ведь он - предмет. А с предметами Соловьевы умеют общаться. Потому что вообще умеют общаться между собой и с миром только с помощью предметов. Диван на этом языке означает покой, новый диван - покой, полный удовлетворения, стенка - фундамент и уверенность, более мелкие вещи служат междометиями и знаками препинания. Вот емкая грамматическая конструкция, полная смысла жизни, составленная по годовым покупкам семьи Соловьевых: туфли, свадебное платье, телевизор "Фунай", диван, новая входная дверь расшифровываются так: о, мы надеемся на будущее, хотим его видеть, и чтобы оно было спокойное и безопасное. Оптимистическая нота.

Каждый выходной они отправляются гулять. Одеваются нарядно. Дочки по часу красятся. Идут на продуктовый и вещевой оптовый рынок. Ю.А. суетится гидом. Семья делает очень обдуманные покупки. Страшно подумать, что бы делали Соловьевы, если бы не делали покупок. Как можно их этого лишить?!

Ведь ежели отнять у Соловьевых зарплату, то это значит отнять и смысл жизни.

Евгения ПИЩИКОВА СОЛОВЬЕВЫ, ПРОСТАЯ СЕМЬЯ // Общая газета (Москва).- 29.05.1997.- 021



Корецкие, непростая семья

ВРЕМЯ от времени Владимир говорит матери плохие слова. Он не особенно оригинальничает; его гневные упреки почти повторяют неловкую сцену из фильма "Влюблен по собственному желанию". "Вы, нищие, - кричит Вова матери, - зачем вы рожали детей? Нищим нужно запретить иметь детей! Вы обрекли меня на страшную жизнь!" Владимиру Корецкому тридцать два года, Если вы думаете, что по окончании Владимировых воплей его матушка падает без сил в кресла, вы ничего не понимаете в русских интеллигентах. Лет семнадцать тому назад, когда Вова в первый раз произнес приведенный монолог, она, возможно, и была расстроена. Но и то не очень сильно. "Хам, быдло, ничтожество, - привычно отвечает сыну Юлия Михайловна, - статистик Говядин. Ты к тому же еще и девственник, что в твои годы совсем противно". Таким образом, пожелав друг другу доброго утра, интеллигенты расходятся по домашним делам. Бергман из этого достославного эпизода сделал бы целый фильм, полный трагедии и истерики.

В "простой" семье Соловьевых (см. ОГ, N 21) предметы настолько исполнены смысла, что почти становятся словами; в "непростой" семье Корецких слова настолько беспредметны, что становятся почти бессмысленными. Соловьевы практически не говорят друг с другом; Корецкие разговаривают не переставая. И те, и другие используют русский язык своеобразно. И абсолютно полярно. Если в семье Соловьевых раздалась речь, значит, что-то случилось, и это случившееся требует обдумывания. Если в семье Корецких наконец замолчали, значит, что-то случилось, и это случившееся требует обдумывания. Соловьевы мыслят вслух. Корецкие, слава Богу, хоть думают про себя.

Корецкие бедны, Юлия Михайловна давно развелась с бедным мужем. Много лет борется с недостатком средств методом интеллектуального возбуждения. Она экономит на еде, чтобы иметь возможность покупать билеты в театр. Иногда она покупает книги (кушай макароны - я не могла пройти мимо Цветаевой!), но читает мало и только обволакивающие литературные тексты. Володя, конечно, понимает, что для матери важен сам факт Покупки, важен сам Поступок. Театр же Юлия Михайловна действительно любит - это ее духовное убежище, отдушина. Она верит, что в театре (наконец) ее окружают единомышленники, люди одного с ней каррасса. ("Такое же чувство единения я испытывала только во время демонстрации против событий в Вильнюсе, а там была вся интеллигентная Москва, Вовочка!") В театре Юлия Михайловна чувствует себя среди "своих", в этой, как ей кажется, благожелательной атмосфере она забывает тысячи мелких унижений, полученных ею в очередях на оптовых рынках, в собесе. у бесплатного зубного врача, на приеме у инспекторши РЭУ: хронические коммунальные неплатежи самая хроническая болезнь семьи Корецких. К походу в театр Юлия Михайловна готовится особенно. Она считает, что женщина из общества может быть одета просто, но у нее должны быть хорошие туфли, хорошее белье и хорошая сумочка. Это полная правда. Увы - Юлия Михайловна еще считает, что у женщины из общества должна быть хорошая шляпка. Юлию Михайловну портит отсутствие повседневного бытового общения в излюбленной ею среде - она служит в районной библиотеке, где главная ее собеседница машинистка Анна Ефремовна (она в шутку, и в духе своего времени, называет себя пишбарышней) стоит абсолютно "за" шляпки. Есть еще учетчица Лидочка, сорока лет, но она считается простоватой. Сумочку Юлия Михайловна сделала себе сама - техникой макраме. Еще десять лет назад Володя поставил матери условие - либо она ходит в театр с этой сумкой, либо с ним. Юлия Михайловна возмутилась и сказала, что если ей приходится выбирать из двух неодушевленных предметов, то лучше она выберет тот, который сделала собственными руками, а не черт-те чем. Своими руками Юлия Михайловна переделала и шляпку. И хотя в обыденной жизни Юлия Михайловна одевается единообразно, в духе недорогих вещевых рынков, в театре она, сама того не желая, выглядит, как хиппи зрелого возраста. И "единомышленники", увы, оглядываются на нее с тем же трудно вытравляемым бытовым злорадством, что и низкая толпа на улице. Толпа в семье Корецких имеет свое название, родившееся в давний день, когда мать с сыном стояли в водочной очереди. Водка продавалась по талонам, жаждущие напирали. "Мама, - сказал Володя, - эта биомасса нас сейчас пожрет".

Квартира Юлии Михайловны, подобно множеству квартир обедневшей научно-технической интеллигенции, сохранила атмосферу 60-70-х годов. У Юлии Михайловны имеется плавно закругленное асимметричное зеркало (в такие смотрелись еще Шурик с Зиночкой), жесткие коленкоровые кресла с деревянными подлокотниками, стулья на металлических ножках. Она декорировала стены репродукциями Босха. Володя признался, что любимым его развлечением в предотроческие годы было рассматривать на одной из развешанных репродукций яйцо на ножках, тихо удирающее от заснувшего едока. Видимо, впечатление от яйца было серьезным, потому как Вова высказывает следующую идею: "Я понимаю, говорит он, - что жизнь меня съела. Я согласен. Тут уж ничего не сделаешь. Почему, скажи мне, так архаично кажется читать "Мцыри"? Потому что поэма писана в годы молодости цивилизации. Борьба еще считалась продуктивной. А что такое Мцыри с точки зрения барса и, в сущности, поэта? Это еда. А зрелище сопротивляющейся еды омерзительно".

У Владимира Корецкого есть судьбоносный каламбур. Он любит повторять: "Из института я за пять лет ничего не вынес, а с завода в неделю вынес две пары весов". Весы это Вовина Судьба. По крайней мере, пока. После окончания МИСиСа (институт стали и сплавов) Володя трудился в некоем научно-исследовательском заведении. Он зарабатывал (в прошлом году) 120 тысяч рублей в месяц. Короче, Владимир решил пойти на производство и совершенно случайно выбрал завод, производящий, помимо прочего, обычные напольные весы с названием "Заря". Недельного хождения на завод хватило, чтобы сообразить, насколько озорно и планомерно расхищают его коллеги продукцию родного предприятия. Володя подключился. Он снабдил дешевыми весами всех знакомых своей матушки и, наконец, задумался о принципах распространения. Он занялся собственным бизнесом. Минусы бизнеса были таковы: весы напольные отечественные стоят дешево. И дорого продать их невозможно. Серьезную прибыль (в идеале) могут принести только ворованные весы. Воровать Володя был готов сколько угодно, "потому что - какие морально-нравственные обязательства можно испытывать к государству, которое не оценило и угробило Сахарова!", - но таскать товар в необходимом объеме у Вовы никак не получалось. В конце концов, очевидный приоритет имели седоусые ветераны производства, Вове пришлось задуматься, о будущем.

Бедность интеллигента ужасна. Если жена и мать в простой семье (в вечных усилиях выглядеть не хуже других) отдает последнее, чтобы ее дети выглядели "прилично" и "как все", то обедневшая интеллигентная семья меньше всего будет заниматься внешним видом своего отпрыска. Мы с Володей знаем это лучше прочих. Мы с ним одноклассники. Интеллигент готов поделиться своей трагедией со всем миром - "...пусть у тебя не будет пальто, зато ты не такой, как другие, - ты знаешь, кто такой Фолкнер..." Мы с Володей знали, кто такой Фолкнер, и вполне понимали прелести орнаментальной бедности "избранных". "Я сегодня купила ветчины - будемте есть и думать, что мы богатые" - "нынче Новый год, а денег нет - будемте сидеть и плакать" - между этими двумя восклицаниями лежит вся бездна интеллигентской нищеты. Забавность в том, что хозяйка "простой" семьи никогда не купит ветчины, но и никогда не будет плакать в Новый год. Я знаю очень простую женщину, которая ходит перед праздниками на мясокомбинат и покупает там свиные головы по 2 тысячи за килограмм. Делает детям рулеты из свиных голов и пирог из пресных блинов со сгущенкой. Для Юлии Михайловны всякий праздник служит поводом зайтись в тоске. Неокрепшую душу это страшно разрушает. Малолетние на Рождество должны петь песни и иметь подарки.

Так или иначе, дети из бедных "интеллигентских" семей чаще всего бывают побиваемы сверстниками за неоправданный гонор, а сами по себе раздираемы массой желаний. Они алкают еды, вещей, денег, власти, популярности, шелковых носков и красных автомобилей. Вова так сильно хотел этого всего, что я была уверена, что он станет, как минимум, президентом. Корецкий стал президентом. Общества "Одинокие мужчины".

Владимир Корецкий действительно девственник. Он теоретик мужской невинности. Он основал свое общество (бедность должна быть гордой; женщина привязывает мужчину к социуму и требует успеха; без женщины мужчина неуязвим; мы будем основателями ордена социального монашества), но это не значит, что Вова не ищет заманчивых встреч. Его как родоначальника ордена трижды приглашали сниматься в программе "Тема", а он в это время знакомился с девушками по объявлению. Единственное материализовавшееся знакомство оказалось неудачным: "Свидание было на бульваре. Пришли две девицы - обе пьяны. Сказали, что волновались и приняли для храбрости. Внешность описывать не буду - одна все время подтягивала колготки, а другая была в платье для беременных, перетянутом поясом".

...Владимир продает весы возле рынков. Черкизовского и Сокольнического. После увольнения с завода (поизлишествовал с экспроприацией товара) Володя приноровился ездить в провинциальные города (Елец и Боровск), где два конверсионных завода производят простые, как правда, напольные весы. Стоимость провинциальных весов невелика. Возле рынков Вова торгует потому, что не может себе позволить купить билет, дающий право торговли на рынке. Билет в лучшем случае стоит 50 тысяч. В день Вова больше одних весов еще ни разу не продал. Весы стоят 40 тысяч. Таких, как Вова, "копеечных" продавцов возле рынка множество. У них свои пристрастия, способы бегства, свои любови и ненависти. Особенно они любят милиционеров-муниципалов, которые берут штраф исключительно в виде пожертвований на восстановление Храма Христа Спасителя. Вместе с Вовой у рынка торгует его приятель Аркадий, учитель, продающий по дешевке казенные школьные учебники и контурные карты, некто Рустам, торгующий удлинителями, добряк Ваня, продающий самодельные мочалки, которые плетет его матушка из целлофановых пакетов и веревок. И Рустам, и Ваня, и Аркадий имеют высшее образование. Для смеха, все они члены Вовиного общества "Одиноких мужчин". Они не считают себя типичными представителями интеллигенции предсмутного времени, но считают, что они первопроходцы времени гражданской смуты, когда главными станут продавцы оружия, еды и медикаментов, а военизированные отряды крестьян и городских мещан будут для развлечения держать в племени по одному интеллигенту со стандартным прозвищем "Профессор". Они разумные ребята, но их типичная беда - в полном отсутствии любого прикладного ремесла. Интеллектуального в том числе. Они не могут, как молодые представители "биомассы", заняться автосервисом и установкой ванн джакузи, потому что руки их растут прямо от умища и от интеллектища. Их технические знания не успели развиться и сегодня малоупотребимы, их культурные амбиции лежат в области потребления, а не производства. Они - эти маленькие корецкие, дети своей трепетной социальной прослойки - есть потребители культуры, - это единственное, что их общественно обособляет. Социально определяет их то, что они бедны. Между тем выросшие в атмосфере общественного морализма, они не могут до конца понять, что как потребители культуры должны платить за употребленное. Нашим героям все кажется, что им еще должны заплатить за то, что они такие духовные. Они жертвы общества, неграмотно продуцировавшего интеллигенцию. Сейчас Корецкие с друзьями находятся в положении эмигрантов - культурных людей, работающих мойщиками посуды.

Дабы снизить себестоимость своего товара, Владимир ездит в города-производители на электричках, не платя за билеты. Мало кто знает, что вся Россия сейчас, как в гражданскую войну, ездит из города в город на электричках. Делается это так от конечного пункта московской электрички пересаживаешься на пригородные рязанские, клинские и прочие поезда -и так до нужного пункта назначения. Володя знает, что такое ночная промерзшая электричка-кукушка. Как грамотно развести огонь в тамбуре, чтобы согреть кипяток. Он умеет вовремя забираться под лавки, когда народ гуляет и находится под градусом. Весы он возит на тележке. Однажды тележка-сумка перетянула, и Вова лежал на рельсах и смотрел в небо, как князь Волконский. Высоких мыслей в голову ему не пришло, зато задница изрядно намокла. Вова утешил себя тем, что выжил и спас товар, а это значит- происшествие не есть его Аустерлиц, а есть его Ватерлоо.

Побежденный имеет право на высокую трагедию, а победитель живет мелочами. Товар Вова нелегально хранит в диких сараях, сколоченных из досок и реек на маленьких самозахваченных огородах возле кольцевой дороги. Зимой сарайчики используют многие адепты копеечного бизнеса.

Весной происходят драки. Местность в связи с этим называется Сараево. "В Сараево вечно начинаются мировые войны", - важно говорит Владимир. Владимиров друг хранит в Сараево опарышей, которых там же и разводит. Он раньше разводил аквариумных рыбок (так начинал Рудинштейн, хозяин "Кинотавра"), но однажды в холодную зимнюю ночь мальки в десяти его аквариумах погибли. Потому что 8 часов не было электричества. Вовин друг нагнетал рыбкам воздух с помощью автомобильной "лягушки", но на четвертом часу труда и бдения не выдержал и с криком "Проклятые, проклятые!" перестал работать онемевшей ногой. Теперь растит опарышей и мечтает взорвать Южную ТЭЦ.

Владимир Корецкий собирается разбогатеть. Юлия Михайловна знает, что этого никогда не случится. Доходы Владимира таковы, что за два года напряженного труда он накопил денег только на телевизор с видеомагнитофоном. Юлия Михайловна искренне верит, что она правильно построила свою жизнь - у нее всегда хватало денег на театральные билеты. Володя Корецкий ненавидит театр. Он любит говорить матери, что в своей симпатии к актеру Абдулову она сублимирует собственное неудовлетворенное либидо. Мать ему в ответ говорит, что он статистик Говядин и девственник, что в его возрасте уже совершенно противно. Излишне говорить, как они одиноки и как болезненно любят друг друга. В принципе, они друг друга обожают.

Евгения ПИЩИКОВА Корецкие, непростая семья // Общая газета (Москва).- 11.06.1997



Князь Тимур и его команда.

Мир "фэнтези" с его игровым феодализмом как проявление страха войны

Князь (в правилах игры, ровно как и в правилах реальности, вернее было бы называть его Сюзереном) стоял на азиатски плоской крыше шестнадцатиэтажного московского дома и светло, как сокол, оглядывал просторы своей страны. Страна простиралась более чем на два квартала, на каждой крыше девятиэтажного или одиннадцатиэтажного дома пребывал в дозоре одинокий княжеский воин. Просматривалось здание типовой школы, именуемой Водопоем по причине обязательного мира в ее кафельных стенах; возле рощицы виднелось урочище Долгой Битвы, в руках Сюзерен сжимал радиотрубку от домашнего телефона, способного путем установки на крыше антенны обеспечивать Сюзерену бесперебойную связь со Жрецами и Полководцем. Антенну установили текны - представители клана ученых. Изумительный аналог тимуровской бутылочно-звоночной связи! Сюзерен был молод. Ему было шестнадцать лет. Однако на его лице прирожденного воина и мыслителя уже имелась тщательно культивируемая борода-эспаньолка, а также дорогие полароидные очки. Командный пункт Сюзерена представлял собою недурную чешскую палатку, ежевечерне разбираемую смердами. На других крышах дозорные воины прятались от непогоды в более неприхотливых строениях, вплоть до картонной коробки от двухкамерного холодильника "Стинол". В КГБ - комитете государственной безопасности Страны (жители страны именовали себя Странниками) - служила дочка главного инженера местного ДЭЗа, предупреждающая о плановых проверках и ремонтах крыш. В случае планового набега Чужих (т.е. взрослых) караульные помещения разбирались... В случае непланового посещения крыши Чужими караульным предписывалось изображать из себя подъездных сумасшедших, построивших возле бетонной коробки чердака домик Карлсона.

По выходе из Замковой Башни (по слезании с крыши) Сюзерен усаживался в старую, но вполне приличную "четверку" по имени Мотор и ехал в школу. Это была единственная машина в микрорайоне, не имевшая никакой возможности из микрорайона выехать, потому как Сюзерен по возрасту не только не имел водительских прав, но и не имел доверенности на автомобиль. Однако машина была его и только его, приобретенная при помощи Старших Друзей Страны на совокупные пожертвования Странников. Считалось, однако, что каждый представитель государственной элиты может воспользоваться Мотором. Во время Долгой Битвы именно неожиданное появление Мотора рассеяло и деморализовало врагов... Так что одновременно Мотор числился главной единицей мехчасти воинства Страны.

Два года Сюзерен властвовал в своей державе. На третий окончил школу, провалился в Институт управления (а ведь кому, как не Сюзерену, в нем учиться) и был отослан родителями в Прагу, подальше от российской армии. Полгода в императрицах Страны продержалась Вдова (Сюзеренова подруга), потом, поздней зимой этого года, была свергнута группой смердов, недовольных своим вторичным положением. Игра рассеялась...

* * *

Теперь мы можем сказать, что существовала она в течение более чем трех лет в одном из микрорайонов Юго-Запада и была бы вообще не зафиксирована взрослыми, если бы о ней не знали отдельные толкинисты . Взрослые каратели любят искать детей по подвалам, а они уже залезли на крыши... Заметим, что Страна возникла совершенно без взрослого участия, была чем-то вроде тимуровского сообщества детей, абсолютно, впрочем, не желающих и не умеющих общаться с организованным социумом, выросших на компьютерных играх "фэнтези". Возникла, вероятно, именно потому, что три-четыре года назад далеко не у всех детей был еще свой компьютер, но элитарное положение района сделало информацию о подобных играх доступной, соблазнительной... Пришла, естественно, к стихийному феодализму, но не слишком кровавому, а игровому (настоящий феодализм соответствующего возраста - люберецкие группировки конца восьмидесятых годов, нынешние сообщества бездомных детей, воинские части и т.д.). Страна возникла так же закономерно, как организовывались взрослые ролевые игры той же направленности... С тою же закономерностью и распалась.

Взрослые тоже играют в подобные игры - взять хотя бы пылких толкинистов (любителей некоторого искусственного мира, созданного г-ном Толкином, автором легендарной трилогии "Властелин колец"), начинавших с картонных мечей и хоббитских игрищ в пригородных перелесках и оврагах, а кончивших настоящей инфраструктурой средневековых игр и воинских турниров в Подмосковье, Сибири и т.д., - но нет к тому окончательного знания и окончательных оснований. Для нашей темы достаточно будет привести отрывок философической работы блестящего исследователя взрослых ролевых игр Владислава Гончарова: "К середине девяностых годов движение образовало некое подобие социума с откровенно медиевистской структурой. Этому способствовал не только средневековый антураж большинства игр, но и сам способ существования ролевых игр. Была необходимость регулярной практической деятельности явно военизированного характера: подготовка команды для игры, фехтовальные тренировки, закупка и изготовление реквизита. Все требовало создания постоянной и жесткой структуры, действующей не только во время игры (первоначально "лесные" игры толкинистов были периодичны, как слеты КСП). Феодальная пирамида власти очень скоро стала привычной и выглядела неотъемлемым элементом движения. Появилась "элита", состоящая из заслуженных "крутых" игроков с большим стажем, широкой известностью и почти непререкаемым авторитетом - своеобразное игровое дворянство, вожди, короли и князья, окруженные пышной свитой. Они уже не только играли эти роли, но и в быту, среди "своих", вели себя соответственно..."

К сему же свидетельство о положении "низших" в игре: "На практике экономика для большинства участников превратилась в выпас деревянных рогулек, имитирующих коровьи стада, и перебирание крупы, заранее смешанной с мусором. Команды, у которых возникали проблемы с продовольствием, вынуждены были голодать по-настоящему". Это свидетельство г-на Гончарова о Яхромских играх 91-го года, но я могу подтвердить, что приблизительно такие же ситуации возникали во многих последующих ролевых сборищах. Естественно, это касалось низших членов игры или низших, "молодых" команд. Смердов. В нашей же "школьной" смешной Стране смерды собирали деньги на Сюзеренов Мотор. То есть феодализм как способ жизни связывает все игры подобного содержания.

Я могу привести немало свидетельств думающих людей мира "фэнтези", пришедших к выводу, что ролевые игры возникли в конце века не случайно - так же, как идеологи Клуба самодеятельной песни (КСП) были уверены, что их сборища есть продукт подавленного общественного желания и способны влиять на общество, так же и ролевые игроки, в определенной части дети КСП, уверены, что и это увлечение закономерно и не напрасно.

Грубо говоря, ряд приверженцев Игры считает, что общество их тщаниями приготовляется к феодализму, потому как возвращение этой формации неизбежно.

Тут, конечно, в разговоре встает тема неизбежной войны. Феодализм есть наиболее естественный способ дои постгосударственной организации. Общество - дискретный материал. Как песок. Ежели сыпать песок на ровную поверхность, он сам собою образует пирамиду. В сущности, любое современное общество, как бы сложна ни была его форма, тяготеет к пирамидальности и несет в себе огромное количество маленьких феодальных пирамид. Любая крепкая корпорация, воинское подразделение, колхоз - это феодальные структуры... А если представить всякое общественное потрясение? А война? Говорить о войне - дурной тон. Но предчувствовать и предмысливать никто не может запретить, не так ли? Мои собеседники относятся к социальным потрясениям как к неизбежности, их воображение с той же неизбежностью однообразно... Уже давно понятно, что соразмерен разуму лишь вымысел, а жизнь придумать невозможно. Итак - они рисуют следующие пунктирные картины...

Вечная зима, снег, грязь (американский вариант - вечное лето, пески). Заброшенный город. На крыше чудом сохранившегося шестнадцатиэтажного дома Сюзерен всматривается вдаль. Необходима битва за воду, бензин, воздух и дрова. Неплохо бы еще отбить у мутантов из соседней деревни несколько баб. Единственный оставленный в племени интеллигент по кличке Профессор строит из ржавых водопроводных труб змеевик...

А Учитель Алексей Петрович Стегалов строит байдарки. Учитель Стегалов, ветеран индивидуальных полевых и походных движений, страшно интересуется "Страной" школьного Сюзерена и огорчен, что Сюзерен волею семьи ушел в Европу. "Ах, какой был мальчик, - говорит Учитель, - быстрый, бодрый, жесткий. Любопытный, как молодая собака. Я, знаете ли, с ним поговорил - получил огромное удовольствие".

У Учителя Стегалова частный байдарочный клуб с антикварным названием "Азимут". Учитель Стегалов философ. "Детей надо уводить в леса, - говорит он, - потому что они все равно будут там жить". Отчего там? А вот отчего. "Моему младшему и очень любимому ребенку, - говорит Учитель, - пять лет (старшая дочь Стегалова учится в московской Академии печати. - Е.П.). Мы с женой однажды говорили - хорошо бы, чтоб Ванечка прожил спокойно. Ох, хорошо бы! А потом посмотрели друг на друга - да откуда же это возможно? Ванечке дожить бы до шестидесяти пяти - это что же, шестьдесят первых лет грядущего века должны или могут быть спокойными? К несчастью, это ни физически, ни метафизически невозможно. Значит, будем работать над изменением сознания. Покой не естественное состояние, а редкий отдых, покой - ненормален. Его надо бояться".

Теория Учителя Стегалова приблизительно такова: "Современного ребенка надо учить испытывать ненависть к местам умственного скопления и относиться к мысли не как к утомительной игре, а как к практической работе. Самое важное в воспитании - правильно построить связь "человек - коллектив." Это как умение входить в тюремную камеру. Только более сложное. Потому что не все законы определены. Но надо запомнить, ты - часть враждебной тебе структуры. Быть органичной частью врага очень трудно. Но общество (коллектив) и человек враждебны друг другу определенно. Вот доказательство. У меня был воспитанник. Умный, мятущийся мальчик. Так получилось, что мы не смогли уберечь его от армии, а судьба не уберегла его от участия в боевых действиях. Он прислал маме письмо: "Я останусь жив во что бы то ни стало". Я думал - каким больным он вернется! Вернулся - бравый сержант. Весельчак. Дурак. Почему? Избыточность эмоции включает чувство самосохранения? Да, но мало для объяснения. И тут я понял: каждый отдельный человек в воинском подразделении хочет выжить. И хочет сделать для этого все что может. Но вот беда - если подразделение в целом будет хотеть выжить любой иеной, оно погибнет. А выживет, только если захочет победы любой ценой - т.е. будет готово отдать ради победы последнего бойца... Вот тут и интерес - для достижения одной и той же цели коллектив и отдельный человек должны производить диаметрально противоположные действия. Тут очевидна и вся тщета политики - единичный человек, руководитель, делая то, что ему кажется правильным, обязательно будет уничтожать коллектив, а коллектив, делая то, что ему кажется правильным, обязательно будет убивать отдельных людей.

Есть, правда, выход для человека - стать коллективом. Это выход моего воспитанника. Он ведь сказал: выживу, что бы мне это ни стоило. Я думал, будет прятаться. Дезертировать... А он, умный мальчик, все понял и пошел в бой вместе с родным подразделением. И выжил ценой своей жизни. С таким же успехом можно было переболеть менингитом".

Учитель Стегалов курит командирскую "Приму", у него три медных кольца на руке, одно какое-то дико, нелепо перекрученное. "Враг порвал? " - спрашиваю я. "Да нет, - рассеянно отвечает учитель, - бутылку пива открывал неудачно... Да ведь дело все вот в чем - мы ведь в любом случае больше спокойно не проживем. Я учу детей либо игнорировать общество, либо уметь подчинять себе мелкие коллективы. Учу воровать - идеи, например. Учу, что проще всего рассыпаются сложные структуры. Господь ты мой! Если вы не хотите вспомнить Рим, вспомните 91-й год. Государства умеют рассыпаться в песок за один день. И оставляют после себя самые простые и самые крепкие структуры - родственный тейп, землячество, преступную группировку, семью, племя... Из этого потом вырастает новое государство... В общем, вы и без войны моим детям через тридцать лет позавидуете".

* * *

До какой степени провидцы люди, готовящиеся к опрощению общества или играющие в идеальный, но опрощенный социум, - вопрос неинтересный. Интересно, что это - одно из настроений общества, причем передний край настроения, которое в гораздо более глухой форме затрагивает и гораздо более глухие к размышлению общественные слои. С начала югославских событий ни один криминальный взрыв в подъезде Москвы не обошелся без взволнованного комментария вырванной из постельного уюта соседки: "Мы подумали, что началась война". Так продолжалось до этого месяца, когда война - впрочем, пока привычная имперскому сознанию, окраинная - началась. Теперь опять начинают бояться гражданской войны... Это очень интересный момент - страх быстрее, чем размышление, входит в структуру неразработанной души. Страх у нас вообще умеет формировать общество.

Евгения ПИЩИКОВА Князь Тимур и его команда. // Известия (Москва).- 21.09.1999.- 176


Холодильник.

Мне хотелось бы написать о холодильнике как об интимной, но одновременно очень социальной, очень общественной семейной вещи. Вещественная жизнь семьи - это вообще разоблачающая штука. Ежели, например, в квартире есть ковер, очень важно, висит ли он на стене или лежит на полу... Интересны и легкие искажения в количестве необходимых для семейного жизнеобеспечения предметов... Так, в нашем окраинном доме принято осуждать "простые" (не богатые, а так, зажиточные) семьи, в которых семейный совет (не иначе как на нервной почве) продолжает давать "добро" на покупку второго или третьего телевизора. Это уже считается баловством, а телевизор - безделицей. Безделушкой. Зато знающие люди любят говорить: а вот Ивановы - сильненькая семья, у них два холодильника... Вот так же в нашем рабочем квартале особенно радуются рождению мальчика - не столько по традиции, сколько потому, что двое мужчин в доме (муж и сын) считаются особенной роскошью, как две машины одновременно... Впрочем, это настроения последних нескольких лет.

Меж тем внутри семьи холодильник уже много лет как бы выступает в паре с телевизором. Они объединены в некий институт Главных Семейных Вещей. Они - какая-то естественная логическая пара. Как земский врач и сельская учительница (жертвенная пара, подобная "Рубину" с "Минском"), как тот же врач, но уже стоматолог или гинеколог вкупе с благодушным адвокатом (западная пара, соответствующая "Филипсу" и "Шарпу"), телевизор и холодильник немного соперничают друг с другом. Сначала во времени ("Вот встанут на ноги наши молодожены, купят сперва телевизор, а потом и холодильник..." - и наоборот, сначала холодильник, ежели в семье сразу же появлялся ребенок), потом в пространственном, материальном воплощении, выражающем пристрастия семьи. Скажем, семья решала, покупать ли дорогой телевизор и средненький холодильник или уж холодильник получше, а телевизор так, какой не стыдно.

Но главное, что телевизор и холодильник конфликтуют еще и в умственном смысле. Автор уже упоминал, что телевизор не может считаться просто вещью уже потому, что в течение последних тридцати лет всякий русский мужчина, уходящий от жены и детей, оставляет ключи на телевизоре. Как бы передоверяя телевизору мужскую функцию идейного и нравственного водительства семьи. Но - будете смеяться - всякий американский мужчина в той же ситуации скорее оставит магнитную записку на холодильнике. Что бы это значило? Да ничего особенного, за исключением малых подробностей. Телевизор в известном смысле - символ семейной открытости, по крайней мере готовности к новой информации и новым впечатлениям. А холодильник - семейной замкнутости, закрытости. Абсолютное воплощение отгородившейся от государства семьи - это закрытый холодильник, набитый закатанными на зиму банками с собственной едой.

Закрытость холодильника есть не только условие его работы... Ведь всякая внутренняя жизнь стремится к закрытости. Тяга к публичности возникает только при яркости и богатстве внутренней жизни... Рекламный холодильник всегда внутренне богат. * * *

И все-таки этот интимный предмет абсолютно социален. Потому что социальна еда.

Тут тема еды становится главной. Всех своих знакомых ваш автор расспрашивал с единственным интересом: не было ли в их холодильниках еды (как объекта, как предмета), оставившей особый след в судьбе? Ну как платье, надетое на первое свидание и там же снятое...

Выяснилось, что таких наблюдений совсем немного. Удалось создать скудную коллекцию из двух трехлитровых банок икры. Пары устриц. Негодяйски зарезанного барана. Не хватило бы даже на приличный голландский натюрморт. Стало очевидно, что еда есть не столько предмет, сколько ощущение. Как физическая боль. Боль и еда очень быстро забываются.

В принципе еда существует тогда, когда... не существует. Навсегда запоминают только отсутствие еды.

Самое интересное воспоминание о ЕДЕ я получила от официантки (в былом - переводчицы) Светы Попковой. У нее трое детей, младшему мальчику сейчас полтора года. Муж занимался извозом. И вот в прошлом году его избили трое молодых людей. Пассажиры. Машину, кстати, муж отстоял. Не отдал. Но получил тяжелейшую черепную травму. Света тогда не работала. Итак - муж лежит в больнице и пускает пузыри, врачи не обещают интеллектуального восстановления.

Света уже все продала, кроме машины, а машину продавать боится, потому что муж за нее чуть в сырую землю не лег. И вот в итоге растерявшаяся Света пошла на ближайший рынок просить - не денег, а еды. Картошки, овощей. Ей не давали, потому что она была хорошо одета. Света говорила, что вспоминала в те дни прочитанную в детстве книжку Рони-младшего о жизни первобытной женщины (есть такой подростковый писатель, специализирующийся на исторических реконструкциях). В общем, там шла речь о затяжной зиме и о женщине, у которой голодали дети. И она отрезала себе палец и на этот палец в проруби поймала несколько рыб. Так Света ходила и думала, что палец бы она себе отрезала, да вот рыбу ловить не умеет. Это у нее был полноценный женский психоз. В итоге она устроилась на рынке мыть посуду, и ей в тот же день дали еды в счет зарплаты. А про холодильник она сказала, что в тот день, когда ушла на рынок, наделала с утра ребятам конфет из жженого сахара (мешок сахара оставался). Сделала очень много и положила на все полки в холодильнике. Для того, чтобы холодильник не был пустой, когда его старший мальчик откроет.

В общем, мы собираемся предложить вам заглядывать в чужие холодильники. Это гораздо интереснее, чем заглядывать в телевизор.

А с точки зрения социальной грамотности - еще и полезнее. Сегодня - два московских холодильника...

Валерин холодильник

Меня зовут Валера Леонов. Мне тридцать три года. Я инвалид. Инвалидность я заработал в армии, по большей части потому, что нас не кормили. То есть был голод. Еды давали ровно столько, чтобы мы не умерли. В день - одна картофелина, немного вареной капусты, почему-то с огромным количеством красного перца. Сахар забирали сержанты, потом несколько кусков кидали в толпу

- кому удавалось поймать, те пили чай с сахаром. При этом не хватало тарелок и ложек, так что можно было вообще уйти, не отведав пайка. За все то время мне удалось наесться только один раз - когда меня оставили охранять бачок с макаронами.Так как было еще и холодно, я заболел инфекционным артритом.

Так что Еда уже сыграла в моей жизни огромную роль, и сама тема еды продолжает меня волновать до сих пор.

Моя пенсия составляет 500 рублей. Из них 50 рублей я отдаю маме на коммунальные нужды - мы живем вдвоем в двухкомнатной квартире в панельном доме и платим за жилье поровну. Стараемся платить как можно меньше - например, отказались от радиоточки. Это всего 3 рубля, но эти 3 рубля - лишний пакетик майонеза в месяц.

Еще 50 рублей уходят на непреодолимые потребности - это бытовая химия, носки и прочее. Итого остается по десять рублей на день, которые надо разложить с наибольшим удовольствием для организма. Каждый месяц после получения пенсии я отправляюсь по оптовым ярмаркам и другим известным мне местам, чтобы закупить продуктов. Мои основные продукты питания таковы. Голландские куриные окорочка по 26 рублей 50 копеек. Их я покупаю на продуктовом рынке "Вернисаж", потому что там они дешевле всего. Возле дома они стоят 28 рублей. Конечно, американские окорочка дешевле. Но с опытом приходит понимание, что из них вытапливается слишком много жира и воды, так что голландские выгоднее по съедаемому весу. Свиную голову мне отдают на Черемушкинском рынке по 8 рублей за килограмм. Как постоянному покупателю. Для других они стоят 12 рублей килограмм. Я покупаю две головы, их хватает на месяц.

Вот это и хранится в моем холодильнике. Но - переработанное. Свиные головы, распилив предварительно ножовкой, я укладываю в кастрюлю и варю четыре часа. С перцем, лаврушкой, солью и т.д. Получается как бы зельц. Горячим укладываю его в пластиковые бутылки со срезаным горлом. И храню в холодильнике. К концу месяца, когда зельц не лезет в горло, я перерабатываю его на гороховый суп.

На завтрак и на ужин я ем по одному яйцу с чаем. Это на два рубля и пятьдесят копеек в день.

А холодильник я делю пополам с мамой. На левую сторону я кладу свои продукты, а на правую мама свои. Мама ест поменьше. Но у нее продукты получше. Иногда она покупает сыр или курицу. Мамины продукты мне строго-настрого запрещено пробовать.

Еще у меня есть подруга. Такая же инвалидка, как и я. Впрочем, она работает. Работает на заводе и живет в рабочем семейном общежитии. На целый подъезд там нет ни одного мужчины. Только женщины и дети. Поэтому, когда я прихожу, моя подруга меня прячет. Чтобы я не показался ее подругам чрезмерной роскошью. С пустыми руками прийти неудобно, но особенно-то и не разгуляешься. Собрав и сдав двадцать пустых пивных бутылок, можно купить пару полных. Поэтому перед свиданием я ухожу в леса и собираю бутылки возле Кольцевой дороги. У меня и дом-то стоит от МКАД недалеко. А чем же может угостить меня моя дроля? Вообще-то она это делает неохотно. Ее фирменное блюдо - как бы картофельный суп на основе того же окорочка.На мой вкус, пресновато. Заглянуть в чужой холодильник - может быть, то же самое, что прочесть чужое письмо. Но я заглядывал. Обнаружил толстую ледяную шубу на морозильнике и ничего интересного. Там была початая бутылка дешевой водки, которую спрятала ее соседка от своего пятилетнего сына. Не то чтобы он уже тянется к алкоголю, а просто во избежание недоразумения. А ведь моя подруга получает помимо пенсии еще и зарплату!

Правда, ей надо на одежду тратиться. Ведь ей еще замуж выходить!

Холодильник профессора Н. и преподавателя А.

Я знала, что профессор Н. любит чечевицу. И надеялась, что в его холодильнике обнаружу чечевичный суп. Это был бы чеховский "Студент" в действии. Живая связь времен. Древний ветер обжигает лицо. Кастрюля с чечевичной похлебкой в кабинетном холодильнике "Иней", спертом из общественной организации "Интеллигенция и XXI век".

В холодильнике профессора лежала большая ватрушка, испеченная преподавателем А. Профессор и преподаватель живут вместе по причинам бытового удобства. Вечерами они играют в шахматы. Их доход составляет 900 рублей в месяц на человека. Это большие деньги!

Профессор говорит с интонацией кисло-сладкого хе-хе: "Я и не знаю, что можно съесть больше чем на две тысячи в месяц..." и тут же сам себе противоречит: "Не понимаю, почему представитель русской профессуры может иметь несбывшиеся пищевые мечты. Я хочу съесть в ресторане хорошего омара с горячим топленым маслом. И никогда, никогда этого не смогу сделать. А ведь это доступно немецкому почтмейстеру, всякому американскому студенту..."

Профессор Н. в былом находил некоторое удовольствие в гастрономическом барстве. Например, покупал в "Елисеевском" миноги. Любил выпить хорошего коньяку.

Сейчас его раздражает не столько нужда, сколько стесненность. Я спросила у профессора: "Сколько стоит самый дорогой продукт, который сейчас, сию минуту лежит в вашем холодильнике? " Профессор Н. не без ехидства ответил, что самый дорогой продукт в его холодильнике есть тюбик финского крема от геморроя. Тридцатиграммовый тюбик имеет цену в 305 рублей... И закрыл холодильник.

http://old.vesti.ru/pole/1999/12/09/poor/_Printed.htm
Евгения Пищикова
Народность и магазинность


В Москве появляются новые "народные" магазины – сеть универсамов "Перекресток" в спальных районах, магазин "Одной цены" возле Петровско-Разумовской, опять же "Тати" в Рамсторе и широко разрекламированный Народный Универмаг "Солянка".

К Народному Универмагу стоит очередь… В основном - в день распродажи новой "коллекции", поскольку принцип этого магазина - принцип вещевого "одежного" развала, включающего в себя как идею разочарования, так и идею нового очарования; как возможность счастливой вещевой находки, так и вероятность неудачи.

С фасада магазин богато украшен голубыми козырьками - этими европейскими наличниками – поэтому каждое окошко нарядное, как в ресторане. Всего же в магазине три этажа. И на каждом этаже располагаются залы. В каждом зале вещи подобраны по ценам: в одном, скажем, стоимостью пятьдесят и сто рублей. В другом – двести и триста. Есть вещи стоимостью пятьсот рублей. Продавщицы утомлены народом. Все-таки народный гений имеет яркий, взрывной характер. Поэтому продавщицы походят на горничных буржуазного семейства, привыкших немного букой одевать пальто в рукава не самым важным гостям.

В общем, мы имеем энергичный дешевый магазин, расчитанный на так называемые бедные деньги. Как известно, торговать можно двумя способами – продавать большому количеству людей дешевые вещи или очень небольшому количеству – дорогие. Что труднее – привлечь в заведение изрядную толпу покупателей или уговорить одного покупателя расстаться с изрядной суммой? В мире есть и богатые магазины для бедных, и бедные магазины для богатых… Уж последние не новость – сколько Москва видела разорившихся "элитных" салонов. Но, казалось бы, Москва повидала и благоденствующие стадионы и фабрики народной торговли –все эти кожаные миры и рыночные прилавки, товар на которых похож на имущество индуса, умершего от чумы.

И тем не менее в "народных" магазинах есть свежесть идеи, важная общественная новость, высказанная языком вещей. Она такова. Вещевые рынки Москвы умственно хаотичны. Грубо говоря, они не имеют концепции торговли. Путаются в покупательском адресе, как плохие газеты. В самых "приличных" из них арендаторы и продавцы пытаются имитировать дорогую торговлю, т.е., мягко говоря, будучи людьми небогатыми, считают, что могут торговать для "богатых" или желающих таковыми показаться на игровом поле Щелковского или Митинского рынка; на самых дешевых бедные торгуют для бедных – тут интонация двусторонней нужды и честного, но бесперспективного равенства.

В "народных" магазинах другое. Тут впервые богатые (хотя бы имеющие если не комплекс зданий, то комплекс идей) начинают официально торговать для бедных. И так же, как девять лет назад первые магазины "для кооператоров" вызвали взрыв публицистики – ах, появились магазины для богатых, значит появились богатые – так же и теперь первые "заявленные" магазины для бедных (народные магазины) выводят понятие бедности из умственной невнятицы к свету обсуждения. Итак – у нас есть бедные. Бедные есть везде. Но во всякой другой стране есть государственная философия бедности. И связанная с ней вещевая культура бедности. А в нашей – нету…


Философия бедности

Юлий Губенко привлек внимание вашего автора три года назад, когда в рамках Соросовского фонда опубликовал брошюру "Четвертый мир". Речь там, естественно, шла о том, что есть третий мир, Россия же – четвертый. Правда, согласно оригинальной терминологии, имеется пятый и шестой. Господин Губенко занимается физиологической политологией - государство как организм и так далее. Для нас главный интерес теории г-на Губенко в том, что она включает в себя российскую концепцию бедности.

При этом берет за основу концепцию Венесуэлы, считая ее наиболее жизненной. Итак, вычленяются следующие типы бедности: потомственная бедность, основанная на неактуальности способа хозяйствования и профессии (крестьяне, шахтеры и т.д.), и потомственная бедность, основанная на образе жизни и особенностях жизненного пространства (деклассированные семьи, жители этнических гетто, мест деловой активности, потерявшей свою актуальность — Крайний Север, монопромышленные города, БАМ). Внезапная бедность или бедность одного поколения – потеря кормильца, сиротство, неполная семья. Паразитарная бедность. Бедность городских окраин. Возрастная бедность. Декоративная бедность. Стесненность в средствах – латентная, скрываемая бедность.

Последняя, на мой взгляд, наиболее конструктивна (тут г-н Губенко со мной не согласен), и тем не менее – латентная бедность это есть проблема городского мещанства. Проблема простых семей! Это очень здоровая часть общества! Эти люди жаждут благополучия и пытаются создать видимость такового. Им не хватает пафоса чувствовать себя жертвами, потому что весь пафос уходит на сокрытие нужды. А ведь это и есть мировой процесс преодоления бедности. Именно для таких людей открываются обсуждаемые нами магазины …

Именно эти люди живут главными вещами двадцатого века – вещами-имитантами. Эрзац-вещами.


Символ и эрзац

Я очень люблю бедные семьи, поскольку как минимум выросла в бедной семье. Мои родители были бедны "по неактуальности профессии" - они были духовно богатыми инженерами, родившими троих детей. Мама в связи с этим долго не работала…

С детства мы с братом знали, что вещи презренны. Но также знали, что презренен человек, не имеющий вещей. Это был парадокс. Самое интересное, что мои родные были как раз выходцы из богатых, номенклатурных, но многодетных и опускающихся малоросских семей – они на всю жизнь получили прививку довольства и играли в бедность – мы же с братом страшно мучились все отрочество. Мы поняли, что бедность – это болезнь детства и старости. Болезнь несамостоятельности. В том числе и умственной… Это желание спрятаться за вещами, свойственное, кстати, также здоровой народной семье. Ведь общеупотребимость, приличие и наличие всех составляющих вещевого мира – это укрепление внешнего мира семьи как укрепление внешних границ…

У некоторых видов животных костная (жизненная) основа - внутри, а у некоторых (у устриц, например) - снаружи. Значит ли это, что позвоночный лучше устрицы? С точки зрения какого мира поглядеть… Скажем, шестьдесят килограммов устриц в среднем стоят десять тясяч долларов. Вы еще заслужите, чтоб ваши шестьдесят килограммов за такую сумму наняли убить… Поэтому только в простой беспозвоночной семье могут понять мучения плохо одетого подростка и всей семьей жертвовать на его одежду.

Потому что принцип простой семьи – быть не хуже других, быть как все. А принцип интеллегентной и богатой семьи – быть не как все. С точки зрения вещевого мира быть "не как все" стоит очень дорого. Когда нет ни денег, ни вещей, это стоит еще дороже…

Двадцатый век попытался нивелировать это странное отличие. Видимо, потому, что веку потребовалось отказаться от кастовости и делегировать в жизнь разумных молодых людей из самых разнообразных социальных слоев. Которые были бы способны много и конструктивно думать, а не только тешить свое зловещее самолюбие, как то делали социально ущемленные талантливые юнцы девятнадцатого века.

И поэтому на авансцену истории вышла концепция вещевой культуры бедности двадцатого века.. Включающая в себя два понятия - символ и имитацию.

Считается, что Америка, как Америка нового времени, началась тогда, когда каждый рабочий смог купить себе эластичные носки и дешевый автомобиль. Когда вещевая индустрия перешла с вещей-символов на вещи-имитанты. Когда каждая научная, технологическая и дизайнерская находка начала производиться как минимум в двух вариантах – очень дорогом и максимально дешевом. В принципе, это две разные вещи с одним названием. Автомобиль. Стиральная машина. Кондиционер. Шуба. И так далее.

В принципе, в нашем отечестве, стране со смещенным качеством, люди привыкли жить символами. Ключевая фраза достатка: "У него машина и дача". Какая машина и какая дача? Это было неважно… С такими представлениями мы вошли в рынок азиатских подобий. Разница между европейским эрзацем и азиатскими подделками в том, что европейцы имитируют стильные, приличные вещи, а азиаты имитируют богатые, роскошные вещи…

Тут, мягко говоря, гигантская разница… Наши "народные" магазины, имеющие связи во Франции, Германии, etc. представляют русским бедным концепцию европейской бедности, вещи–имитанты хорошего дизайнерского уровня, но крайне среднего качества.


Последняя мысль

А теперь последнее. Почему эти магазины вряд ли будут популярны. Потому что для посетительниц все вещи-имитанты кажутся слишком простенькими! Ведь у нас в вещевой культуре не было такого, чтобы бедные подражали дорогой простоте – как продавщицы О'Генри. Ведь на самом-то деле в России уже десять лет богатые подражают бедным! Вкус московской улицы растет снизу, богатый человек у нас обязательно хочет бедного удивить, да так, чтобы бедный понял всю прелесть чужого успеха. Отсюда боярские норковые шубы и обятельные кашемировые польта – и желание богатого одеться одновременно понятно, крепко, солидно. Тут и обязательность дорогой спортивной одежды на улицах – ведь ее ценность ясна тем, кто много раз видел нечто подобное на соседнем вещевом рынке, и вещи Климина, вдохновенные турецкими многопуговичными костюмчиками, и черные колготки светских девушек. В общем, господа, если хотите попробовать европейской культуры, не ходите в элитные салоны. Богатого даже в Турции прилично оденут. Ходите в народные магазины…

Забавнее. Рождает всякие мысли…


Copyright L 2002 Vesti.Ru.

-------------

Версия для печати [Версия для печати]




Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница


Евгения ПИЩИКОВА Холодильник. // Известия (Москва).- 08.10.1999.- 189