Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 2(14), февраль 2004 года

Труд, капитал, энергия

Предметная деятельность

К.Маркс, Г.С. Батищев

Предметная деятельность как принцип развития общественных отношений. Опредмечивание и овещнение

***

<К. Маркс>

...Таким образом, общественный характер присущ всему движению; как само общество производит человека как  человека, так и он производит общество. Деятельность и пользование ее плодами, как по своему содер­жанию, так и по способу существования, носят общественный характер: общественная деятельность и общественное пользо­вание. Человеческая сущность природы существует только для общественного человека; ибо только в обществе природа является для человека звеном, связывающим человека с человеком, бытием его для другого и бытием другого для него, жизненным элемен­том человеческой действительности; только в обществе природа выступает как основа его собственного человеческого бытия. Только в обществе его природное бытие является для него его человеческим бытием и природа становится для него человеком. Таким образом, общество есть законченное сущностное единство человека с природой, подлинное воскресение природы, осуще­ствленный натурализм человека и осуществленный гуманизм природы.

[VI]  Общественная деятельность и общественное пользова­ние существуют отнюдь не только в форме непосредственно коллективной деятельности и непосредственно коллективного пользования, хотя коллективная деятельность и коллектив­ное пользование, т. е. такая деятельность и такое пользование, которые проявляются и утверждают себя непосредственно в действительном общении с другими людьми, окажутся налицо всюду, где вышеуказанное непосредственное выражение обще­ственности обосновано в самом содержании этой деятельности или этого пользования и соответствует его природе.

Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т.п. деятель­ностью, — деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, — даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не только дан, в качестве обществен­ного продукта, материал для моей деятельности — даже и сам язык, на котором работает мыслитель, — но и мое собственное бытие есть общественная деятельность; а потому и то, что я делаю из моей особы, я делаю из себя для общества, сознавая себя как общественное существо.

Мое всеобщее сознание есть лишь теоретическая форма того, живой формой чего является реальная коллективность, обще­ственная сущность, но в наши дни всеобщее сознание представ­ляет собой абстракцию от действительной жизни и в качестве такой абстракции враждебно противостоит ей. Поэтому и дея­тельность моего всеобщего сознания как таковая является моим теоретическим бытием как общественного существа.

Прежде всего, следует избегать того, чтобы снова противопоставлять “общество”, как абстракцию, индивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме кол­лективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, — является проявлением и утверждением общественной жизни. Индивидуальная и родовая жизнь человека не являются чем-то различным, хотя по необходимости способ существования индивидуальной жизни бывает либо более особенным, либо более всеобщим проявлением родовой жизни, а родовая жизнь бывает либо более особенной, либо всеобщей индивидуальной жизнью.

Как родовое сознание, человек утверждает свою реальную общественную жизнь и только повторяет в мышлении свое реальное бытие, как и наоборот, родовое бытие утверждает себя в родовом сознании и в своей всеобщности существует для себя как мыслящее существо.

Поэтому, если человек есть некоторый особенный индивид и именно его особенность делает из него индивида и действи­тельное индивидуальное общественное существо, то он в такой же мере есть также и тотальность, идеальная тотальность, субъективное для-себя-бытие мыслимого и ощущаемого обще­ства. Подобно тому как и в действительности он существует, с одной стороны, как созерцание общественного бытия и дей­ствительное пользование им, а с другой стороны — как тоталь­ность человеческого проявления жизни.

Таким образом, хотя мышление и бытие и отличны друг от друга, но в то же время они находятся в единстве друг с другом.

Смерть кажется жестокой победой рода над определенным индивидом и как будто противоречит их единству; но определен­ный индивид есть лишь некое определенное родовое существо и как таковое смертен.

4) Подобно тому, как частная собственность является лишь чувственным выражением того, что человек становится в одно и то же время предметным для себя и вместе с тем чужим для самого себя  бесчеловечным предметом, что его проявление жизни оказывается его отчуждением от жизни, его приобщение к действительности — выключением его из действительности, чужой для него действительностью, — точно так же и положи­тельное упразднение частной собственности, т.е. чувственное присвоение человеком и для человека человеческой сущности и человеческой жизни, предметного человека и человеческих произведений, надо понимать не только в смысле непосредствен­ного, одностороннего пользования вещью, не только в смысле владения, обладания. Человек присваивает себе свою всесто­роннюю сущность всесторонним образом, следовательно, как целостный человек. Каждое из его человеческих отношений к миру — зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, созерцание, ощущение, желание, деятельность, любовь, словом, все органы его индивидуальности, равно как и те органы, кото­рые непосредственно по своей форме есть общественные органы, [VII] являются в своем предметном отношении, или в своем отношении к предмету, присвоением последнего. Присвоение человеческой действительности, ее отношение к предмету, это — осуществление на деле человеческой действительности, человеческая действенность и человеческое страдание, потому что страдание, понимаемое в человеческом смысле, есть само­потребление человека.

Частная собственность сделала нас столь глупыми и одно­сторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т.д., — одним словом, когда мы его потребляем, — хотя сама же частная собственность все эти виды непосредственного осуществления владения в свою очередь рассматривает лишь как средство к жизни, а та жизнь, для которой они служат средством, есть жизнь частной собственности — труд и капитализирование.

Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств — чувство обладания. Вот до какой абсолютной бедности должно было быть доведено чело­веческое существо, чтобы оно могло породить из себя свое внутреннее богатство.

...Точно так же чувства и наслаждения других людей стали моим собственным достоянием. Поэтому, кроме этих непосред­ственных органов, образуются общественные органы, в форме общества. Так, например, деятельность в непосредственном об­щении с другими и т.д. стала органом проявления моей жизни и одним из способов усвоения человеческой жизни.         

Ясно, что человеческий глаз воспринимает и наслаждает­ся иначе, чем грубый нечеловеческий глаз, человеческое ухо — иначе, чем грубое, неразвитое ухо, и т.д.

Мы видели, что человек не теряет самого себя в своем пред­мете лишь в том случае, если этот предмет становится для него человеческим предметом, или опредмеченным человеком. Это  возможно лишь тогда, когда этот предмет становится для него общественным предметом, сам он становится для себя обще­ственным существом, а общество становится для него сущностью в данном предмете.

Поэтому, с одной стороны, по мере того как предметная действительность повсюду в обществе становится для челове­ка действительностью человеческих сущностных сил, человече­ской действительностью и, следовательно, действительностью его собственных сущностных сил, все предметы становятся для него опредмечиванием самого себя, утверждением и осуществле­нием его индивидуальности, его предметами, а это значит, что предметом становится он сам. То, как они становятся для него его предметами, зависит от природы предмета и от природы соответствующей ей сущностной силы; ибо именно определенность этого отношения создает особый, действительный способ ут­верждения. Глазом предмет воспринимается иначе, чем ухом, и предмет глаза — иной, чем предмет уха. Своеобразие каждой сущностной силы — это как раз се своеобразная сущность, следовательно и своеобразный способ ее опредмечивания, ее предметно-действительного, живого бытия. Поэтому не только в мышлении, [VIII] но и всеми чувствами человек утверждает себя в предметном мире.

С другой стороны, со стороны субъективной: только музыка пробуждает музыкальное чувство человека; для немузыкального уха самая прекрасная музыка не имеет никакого смысла, она для него не является предметом, потому что мой предмет может быть только утверждением одной из моих сущностных сил, следовательно, он может существовать для меня только так, как существует для себя моя сущностная сила в качестве субъективной способности, потому что смысл какого-нибудь предмета для меня простирается ровно настолько, насколько прости­рается мое чувство. Лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа развивается, а частью и впервые порождается, бо­гатство субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, — короче говоря, такие чувства, которые способны к человеческим наслаждениям, которые утверждают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые ду­ховные чувства, практические чувства (воля, любовь и т.д.),— одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, — воз­никают лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря очеловеченной природе. Образование пяти внешних чувств — это работа всей предшествующей всемирной истории. Чувство, находящееся в плену у грубой практической потребно­сти, обладает лишь ограниченным смыслом. Для изголодавшегося человека не существует человеческой формы пищи, а существует только ее абстрактное бытие как пищи: она могла бы с таким же успехом иметь самую грубую форму, и невозможно сказать, чем отличается это поглощение пищи от поглощения ее животным. Удрученный заботами, нуждающийся человек нечувствителен даже по отношению к самому прекрасному зрелищу; торговец минералами видит только меркантильную стоимость, а не кра­соту и не своеобразную природу минерала; у него нет минера­логического чувства. Таким образом, необходимо опредмечивание человеческой сущности — как в теоретическом, так и в практическом отношении, — чтобы, с одной стороны, оче­ловечить чувства человека, а с другой стороны, создать челове­ческое чувство, соответствующее всему богатству человеческой и природной сущности.

Подобно тому как благодаря движению частной собствен­ности, ее богатства и нищеты — материального и духовного богатства и материальной и духовной нищеты — возникающее общество находит перед собой весь материал для этого образо­вательного процесса, так возникшее общество производит, как свою постоянную действительность, человека со всем этим богатством его существа, производит богатого и всестороннего, глубокого во всех его чувствах и восприятиях человека.

Мы видим, что только в общественном состоянии субъекти­визм и объективизм, спиритуализм и материализм, деятельность и страдание утрачивают свое противопоставление друг другу, а тем самым и свое бытие в качестве таких противоположностей; мы видим, что разрешение теоретических противоположностей само оказывается возможным только практическим путем, только посредством практической энергии людей, и что поэтому их разрешение отнюдь не является задачей только познания, а представляет собой действительную жизненную задачу, ко­торую философия не могла разрешить именно потому, что она видела в ней только теоретическую задачу.

Мы видим, что история промышленности и сложившееся пред­метное бытие промышленности являются раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психологией, которую до сих пор рассмат­ривали не в ее связи с сущностью человека, а всегда лишь под углом зрения какого-нибудь внешнего отношения полезности, потому что, — двигаясь в рамках отчуждения, — люди усмат­ривали действительность человеческих сущностных сил и чело­веческую родовую деятельность только во всеобщем бытии чело­века, в религии, или же в истории в ее абстрактно-всеобщих фор­мах политики, искусства, литературы и т.д. [IХ] В обыкновенной, материальной промышленности (которую в такой же мере можно рассматривать как часть вышеуказанного всеобщего движения, в какой само это движение можно рассматривать как особую часть промышленности, так как вся человеческая деятельность была до сих пор трудом, т.е. промышленностью, отчужденной от самой себя деятельностью) мы имеем перед собой под видом чувственных, чужих, полезных предметов, под видом отчужде­ния, опредмеченные сущностные силы человека. Такая психо­логия, для которой эта книга, т.е. как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не может стать действительно содержательной и реальной наукой. Что вообще думать о такой науке, которая высокомерно абстрагируется от этой огромной части человеческого труда и не чувствует своей собственной неполноты, когда все это бо­гатство человеческой деятельности ей не говорит ничего другого, кроме того, что можно выразить одним термином “потребность”, “обыденная потребность”?

Естественные науки развернули колоссальную деятельность и накопили непрерывно растущий материал. Но философ осталась для них столь же чуждой, как и они оставались чужды философии. Кратковременное объединение их с философией было лишь фантастической иллюзией. Налицо была воля к объ­единению, способность же отсутствовала. Даже историография принимает во внимание естествознание лишь между прочим, как фактор просвещения, полезности отдельных великих от­крытий. Но зато тем более практически естествознание посред­ством промышленности ворвалось в человеческую жизнь, пре­образовало ее и подготовило человеческую эмансипацию, хотя непосредственно оно вынуждено было довершить обесчеловечение человеческих отношений. Промышленность является дей­ствительным историческим отношением природы, а, следова­тельно, и естествознания к человеку. Поэтому если ее рассмат­ривать как экзотерическое раскрытие человеческих сущностных сил, то понятна станет и человеческая сущность природы, или природная сущность человека; в результате этого естествозна­ние утратит свое абстрактно материальное или, вернее, идеали­стическое направление и станет основой человеческой науки, подобно тому как оно уже теперь — хотя и в отчужденной форме — стало основой действительно человеческой жизни, а принимать одну основу для жизни, другую для науки — это значит, с самого начала допускать ложь. Становящаяся в чело­веческой истории — этом акте возникновения человеческого общества — природа является действительной природой чело­века; поэтому природа, какой она становится — хотя и в от­чужденной форме — благодаря промышленности, есть истинная антропологическая природа.

Чувственность (см. Фейербаха) должна быть основой всей науки. Наука является действительной наукой лишь в том слу­чае, если она исходит из чувственности в ее двояком виде: из чувственного сознания и из чувственной потребности; сле­довательно, лишь в том случае, если наука исходит из природы. Вся история является подготовкой к тому, чтобы “человек” стал предметом чувственного сознания и чтобы потребность “человека как человека” стала [естественной, чувственной] потребностью. Сама история является действительной частью истории при­роды, становления природы человеком. Впоследствии естество­знание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука.

К. Маркс. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений т.42 М., 1974 с.118-124.

C.72-75.

***

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ - способ воспроизводства социальных процес­сов, самореализации человека, его связей с окружающим миром.

Понятием деятельности охватываются разные формы человечес­кой активности (экономическая, политическая, культурная дея­тельность) и сферы функционирования общества. С помощью это­го понятия даются характеристики различных аспектов и качеств бытия людей (деятельность физическая и умственная, внешняя и „внутренняя", творческая и разрушительная и т. д.).

В плане социально-философском и методологическом понятие деятельности используется для характеристики специфического способа человеческого бытия, т. е. оно трактуется как принцип ис­следования, объяснения и понимания совместной и индивидуаль­ной жизни людей, их взаимодействий с природой. Таким образом, проводится разграничение истолкования деятельности как одного из аспектов, уровней или объектов социального бытия и понима­ния ее как принципа созидания и исследования специфических процессов, качеств и форм этого бытия. В первом случае деятель­ность подлежит описанию наряду с другими проявлениями чело­веческого бытия, во втором она оказывается инструментом, обна­руживающим и воспроизводящим связи социального процесса. Рассмотрение деятельности как принципа понимания социальнос­ти означает, что мы как бы просвечиваем лучом этого понятия многообразие элементов, свойств и связей человеческого бытия и находим в них воплощения и следы человеческой деятельности, рас­крываем способ их „жизни" в социальных процессах, находим объ­яснение парадоксу их одновременно слитного и раздельного, взаимообусловленного и фрагментарного, прерывного и непрерывно­го существования.

Вещи человеческого мира в таком освещении показывают свои социальные значения, свою наполненность человеческими сила­ми и способностями, свою многогранность или одномерность, следы плодотворных и разрушительных человеческих действий. Так выявляется предметность человеческой деятельности, ее реали­зуемость в материале и ее зависимость от материала. Предмет­ность деятельности зачастую понимают прямолинейно, как ове­ществление ее, как поглощенность процесса деятельности вещью (таковы многие современные технологические концепции, соот­ветствующие технократические проекты, вызывающие естествен­ную критику, которая разоблачает такую интерпретацию деятель­ности и вместе с тем как бы замыкает деятельность в рамках та­кой интерпретации). Однако предметность деятельности, по сути, означает социальность ее, ибо предмет не замыкает человеческую самореализацию, а открывает ее социальному миру, другому чело­веку, представляет ее разным („близким" и „дальним”) людям, „транслирует" ее в пространстве и времени социального процесса.

Связь предметности и социальности человеческой деятельнос­ти свидетельствует о том, что ее социальный характер не сводится к ее совместности, т. е, что индивидная деятельность человека, по сути, тоже является социальной, поскольку она реализует (выяв­ляет, создает, достраивает, синтезирует) человеческие силы и способности и таким образом участвует и воспроизводстве социально­го процесса. Индивидный аспект человеческой деятельности, со­циальный по своему содержанию и предметный по формам своего воплощения, кажущийся иногда чем-то второстепенным, по су­ществу является „ядром” и „сердцевиной” деятельности”, ее „жи­вою плотью”. Иными словами, деятельность без самореализации индивидов попросту невозможна. Предметность и социальность деятельности продуктивно реализуются только при наличии са­мореализации. В этом смысле самореализацию нельзя „включить” в деятельность или „выключить” из нее. Условно говоря, если в це­почке социальных связей отсутствует минимальное напряжение, создаваемое человеческой самореализацией, деятельность и соб­ственно социальный процесс становятся невозможными.

Предшествующие десятилетия в истории нашего общества мож­но представить как время, когда была сделана попытка строить де­ятельность общества без учета самореализации человеческих ин­дивидов. Результаты этой попытки оказались не только малоэф­фективными, но и разрушительными, поскольку закрепили отчуж­дение предметных, социальных и личностных аспектов деятель­ности. В теории это отчуждение выражалось различными концеп­циями связи производства и человеческого фактора, практики и бытия людей, труда и личной жизни, по сути разрывавшими дея­тельность и личностную самореализацию людей.

Следует заметить, в западной философии аналогичные пред­ставления развивались функционализмом, сводившим поведение людей к выполнению заданных функций, и структурализмом, полагавшим, что любая человеческая активность „вписывается” в заранее заданные структуры и лишь оживляет их действие.

В отечественной литературе по философии разработка понятия деятельности как принципа объяснения социального бытия и методологического инструмента, выявляющего специфику взаимо­связей человека с миром, была начата Г.С. Батищевым, О.Г. Дробницким и Э.Г. Юдиным. В дальнейшем интерес к этой тематике стал бурно расти и она оказалась в центре дискуссий по проблемам социальной философии, методологии и истории науки, интегра­ции обществознания. (См.„Процесс социальный", „Методология", „Отчуждение").

Современный философский словарь. М., 1996. C . 14, 23, 26 – 27.

***

< Батищев Г.С. >

...Общий смысл данного изложения будет ясен, если решить две теснейшим образом взаимосвязанные задачи. Первая из них за­ключается в том, чтобы указать на такие возможности и выявить такие предметные поля, в пределах которых желательно было бы продолжить исследовательскую работу при существенном методологическом уча­стии категории предметной деятельности, но которые очень часто упускаются из виду именно из-за неверного истолкования фило­софского статуса названной категории. Что же оказывается препятствием на пути к рас­крытию упускаемых возможностей? Из-за чего обедняется потенциально богатое поле для исследований? Вовсе не из-за антипатий пли приниженной оценки категории деятель­ности, а, наоборот, по причине неумеренных в ней симпатий и некритического превозне­сения до некоей “сверхкатегории”. Поисти­не, что слепо любишь, то и губишь! Именно из-за непонимания того, что категория пред­метной деятельности — даже при самом со­держательном и предельно емком ее истол­ковании — имеет свои принципиальные ог­раничения, свои не только временно-локальные, а и неустранимые границы, именно из-за приписывания ей мнимой безгранич­ности не работает и теряется целая совокупность проблем. Теряются и делаются недоступными даже в плане их постановки все те проблемы, которые касаются взаимного соотнесения сферы деятельности и факто­ров, качеств, уровней бытия, навсегда оста­ющихся вне пределов этой сферы. Чтобы суметь увидеть такие факторы или уровни как   имманентно   присущие   также   и бытию субъектов, нельзя заслонять себе исследовательского взора никакой “сверхкате­горией”...

Таким образом, сформулированная выше первая задача разрешима не иначе как в хо­де решения второй задачи, одновременно с ней: по всем измерениям и параметрам четко очертить границы методологической применимости категории предметной дея­тельности, то есть те границы, конкретная конфигурация которых хотя и может в той или иной степени исторически видоизменять­ся, но которые ничто не может отменить в принципе. При этом прочерчивании границ вместе с тем будут проясняться, пусть лишь в первом приближении, также и все те пози­тивные проблемы, в работе над которыми надо было бы продолжить применение кате­гории деятельности, применение оправдан­ное и осмотрительное. Дело идет, стало быть, вовсе не о том, чтобы безудержному превоз­несению этой категории противопоставить; некие гонения, остракизм и нигилизм к ней, отнюдь нет! Дело идет лишь о том, чтобы постараться принять и тщательно осмыслить весь как положительный, так и отрицатель­ный опыт различного концептуального при­менения этой категории, в том числе и в ло­не так называемого “деятельностного подхо­да”. А еще о том, чтобы осознать, что игно­рирование принципиальных границ непло­дотворно и даже губительно не только для тех сфер, куда деятельность неоправданно экстраполируется или переносится, но и для самой этой категории. Подобного рода игно­рирование бывает также сопряжено с дегра­дацией смысла, вульгаризацией и даже подменой этой нужной категории. Вот и приходится теперь защищать одновременно и внедеятельностные слои бытия субъекта от подведения их под сверхкатегорию дея­тельности, и смысловое наполнение катего­рии деяния от некоторых модных вариантов “деятельностного подхода” с его грубыми притязаниями на универсализм.

Если брать деятельность как предмет ис­следования на любом уровне, то ясно, что она не универсальна. И не стоит тратить до­полнительную энергию на опровержение “всепоглощающего праксиса”, созвучного пе­чальной памяти абсолютному своецентризму “Единственного” М. Штирнера... Но вот что касается деятельности как объяснительного принципа, то тут универсалистские притяза­ния еще весьма живучи. Роковое заблужде­ние при этом состоит в том, что объяснитель­ную силу деятельности как методологическо­го принципа не ставят в зависимость от ограниченности ее предметного поля, не корректируют, не удерживают под непре­рывным контролем той осмотрительно-критической рефлексии, которая предохранила бы нас от превышения меры применимости этой категории, от ее догматической универ­сализации и упования на нее как на якобы всегда и для всех возможных миров имею­щую гарантированную силу.

Автор данного текста тоже в немалой степени был повинен в превознесении кате­гории деятельности. И тем более повинен, что это делалось уже не в психологическом или ином научном формулировании ее, а в более далеко идущем, собственно философ­ском осмыслении — в качестве универсаль­ного принципа. Опыт истекших с тех пор двух десятилетий говорит о том, что важное содержание “диалектики деятельности”, из­ложенное тогда, может сохранить свое зна­чение лишь при непременном условии ос­мысления границ указанного содержания, границ категории деятельности как объяс­нительного принципа.

...Иначе поступили те, кто, не ведая сомне­ний, настойчиво утверждают деятельность как “субстанцию сознания”, “субстанцию культуры”, всех возможных форм социаль­ности и т. п. Многие из утверждающих это не отдают себе отчета, насколько близка их позиция к возведению человеческой деятель­ности также и в абсолютную субстанцию неизбежно логически переходит в нее, если хотя бы неявно принимается предпосылка антропоцентризма. Это значит, что вся объек­тивная внечеловеческая действительность ре­дуцируема к миру объектов-вещей, аксиологически пустых и заведомо, гарантированно стоящих ниже человека, т. е. что человек за­нимает вершину Вселенной.

Поясним сказанное. Речь вовсе не идет о каких-либо сюжетах локальных, преходя­щих, заведомо ограниченных и наверняка вписывающихся в какую-то объемлющую их действительность (например, сфера стоимо­стных связей). Если всерьез размышлять о чем-то касающемся сущности человека как субъекта, то избежать выхождения на гори­зонты универсалий не удастся.

Батищев Г.С. Неисчерпанные возможности и границы применимости категории деятельности//Деятельность: теория, методология, проблемы. М.,1990 с.21-25.

***

<Деятельность и социальные связи >

...Прежде всего безразличные, замкнуто-атомистические связи придают сугубо специфическую форму самой предметной деятельности людей — форму “безразличного социального труда”, индивиды же выступают как его “агенты”. Именно в силу своего безразличия ко всяко­му особенному содержанию, а тем более к содержанию уникальному и ценностному, т. с. не имеющему конеч­но-эмпирической объектно-вещной выразимости, этот труд постоянно принудительно редуцирует каждый свой предмет к некоторым поддающимся жесткой фиксации, всегда однородным, повсюду одинаковым абстрактно-все­общим характеристикам. Всякую живую конкретность он подвергает вивисекции, обращающей их в такие каркасоподобные скелеты, с которыми можно иметь дело как с принципиально однородными. Из них активной силой всех технически покорных человеку и состоящих па службе его цивилизации веществ, энергии и информации изгоняется все слишком конкретное, все нередуцируемое, не переводимое на нивелирующий язык элементарных объектно-вещных начал...

Такова сущность абстрактно-всеобщего (“абстрактно­го”) труда: он есть деятельность не просто безразличная, но и оставляющая после себя “выжженную землю”, не­кую, хотя, быть может, и рационально даже очень эф­фективно устроенную, удобную среду, но ценностно опустошенную, выхолощенную, очищенную от богатств живой конкретности, от се диалектики... Он есть произ­водитель мертвых вещей, создатель практически реаль­ного царства аксиологического нигилизма. Однако, вы­жигая вокруг себя, что бы то ни было над-вещное в дей­ствительности и, опустошая её, реально разрушая её цен­ностные измерения и качества, он тем самым также и себя лишает того питающего субъектную жизнь исто­ка, из которого он мог бы черпать неиссякающее богат­ство более высоких уровней действительности, более глубокого содержания. Ведь в пустыне мертвых вещей просто-напросто нечего распредмечивать, кроме все новых ма­териалов и средств — веществ, физикалистских энергий и нейтральных информации. Последние годятся только для расширения низшего бытия, только для пополнения совокупности инструментальных вооружений и оснащений, по уже не годятся для не-техннческого, над-утилитарного развития и совершенствования самого человека-субъек­та. Так, индивид-атом посредством своего абстрактно-всеобщего, безразличного труда сам же и отсекает от себя те предметные возможности субъектного восхожде­ния, которые он мог встретить в действительности и распредметить — но только уже не в качестве средств. От­ношение к миру как к совокупности средств умерщв­ляет его.

Сама предметная деятельность, становясь безразлич­ным, абстрактно-всеобщим трудом, претерпевает ряд глу­боко извращающих ее сущностных смещений, или пере­ориентаций.

...Результативность труда-средства, или его вещная эффективность, повышается по закону хитрости и “экономии” — экономии собственно человеческого со­держания и призванной нести смысловую самоадресован­ность создателей наполненности их труда субъектными качествами. Складывается и закрепляется в виде своего рода традиции переориентация с живого процесса на го­лый, безразличный результат сам по себе, на мертвую вещь, в которой якобы и заключается единственный и полный “деловой” итог процесса труда. Отсюда хитро-экономная логика: получить как можно больше формаль­но удовлетворительных, стандартно-посредственных без­личных результатов, но в то же время как можно мень­ше вложить в них себя как личность, как субъект. Таков принцип максимума внешней продуктивности при мини­муме внутренней самоотдачи, сущностной причастности. Трудовая деятельность превращается в своего рода дело­вое, рациональное “искусство” отделываться внешними, отделимыми, вещными пли вещеподобными (“идеальны­ми”) результатами от необходимости субъектно-личност­ного участия, как бы “покупая” ими право на изоляцию своего самозамкнутого “я”, или, вернее сказать, псевдо-“я”. Человек даже привыкает на работе, в деловой и официальной обстановке никакими внутренними атри­бутами субъектности вовсе и не присутствовать, остав­ляя “у себя дома” всякую, еще сохранившуюся, быть может, от детства, человеческую душевность, над-ролевую инициативность и отзывчивость, духовную широту сове­сти и прочие им подобные “вне-служебные” достояния. Но что не присутствует, то и не может быть вложено в продукт труда и стать его опредмеченным над-эмпирическим качеством. Так строится бессубъектный мир безразличных вещей, образующих удобоустроенную ци­вилизованную пустыню, особенно в гигантских городах буржуазного типа.

...Из множества утилитарных жизненных позиций не­прерывно складывается суммарно-общественный порядок, пронизанный принципом взаимной пригодности для ис­пользования, порядок, построенный по логике сделки, по логике извлечения заранее требуемого утилитарного эф­фекта, по логике эксплуатации каждым всех и всеми каждого.

...Человек делает себя средством изготовления и полу­чения безразличных внешних результатов, которыми он надеется “отделаться” от какой-то возникшей перед ним задачи-трудности и тем самым оттолкнуть ее от себя прочь, нимало не принимая ее внутрь себя. Эффектив­ностью и нормативной “стопроцентностью” этих результатов он хотел бы совершенно закрыть, замуровать зада­чу-трудность, которая нисколько ему не дорога, не люба, но, напротив, чужда и враждебна. Задача-трудность есть то, против чего он борется, на что ведет наступление и что стремится перехитрить, победить, обезвредить по­средством безразличных результатов. Последние он не только отделяет от себя, как что-то внешнее ему, “отско­чившее”, но и придает им вектор, противоположный своему собственному: вовсе не они ему нужны, а только лишь свой успех в их получении, успех в “отсылании” их от себя ради связи-сделки. Но, отказываясь продле­вать себя самого и вкладывать свою душу в свои резуль­таты-детища как в воплощение своей субъектности, он тем самым не только не возвышает себя, но обращает себя в средство своих средств, в раба вещей-результатов, признаков-показателей и т.п. Пытаясь откупиться ре­зультатами от внутренней со-причастности другим и ос­таться при своем “интересе”, он тем самым распродает и закладывает самого себя. Ибо логика связи-сделки между безразличными атомами всегда заключает в себе начало Фаустова “предания души”: сделка с Мефистофелем есть символ своецентричного, на хитрости по­строенного отношения к миру посредством связи-сделки, т.е. замкнуто-атомистического вообще.

...Так замкнутый атомизм в конце концов неизбежно приходит в пол­нейший тупик и заканчивается внутренним самоот­рицанием.

Батищев Г.С. Социальные связи человека в культуре  // 

 Культура, человек и картина мира. М.,1987, с.124-132

***

***

< Предметность деятельности. >

Развитие предметной деятельности человека есть развитие его общественных отношений. Интенсивное и экстенсивное раз­витие предметной деятельности приводит к усложнению обще­ственных отношений. Сохраняя в себе «энергию» индивидуаль­ного и совместного труда людей, отделяясь от непосредствен­ных производителей, предметы делают различных людей полезными друг для друга, обеспечивают связность развивающихся человечес­ких общностей...

Развитие предметной деятельности человека, концентриро­ванно выражающей — в качестве принципа и в качестве «нача­ла» единство труда и общения, производства и самодеятель­ности, взаимодействия людей и их обособления — приводит к отделению труда от непосредственного общения, предмет­ного богатства от индивидуального развития, форм взаимодей­ствия от личностного самоутверждения... Для современного обществознания представляется банальным утверждение о том, что социолог или психолог должны «исходить из реальных ин­дивидов». Проблема — в том, как это сделать...

Достаточно известен Марксов тезис о том, что если бы види­мость и действительность совпадали, наука была бы излишней. Социальная реальность в своей конкретности не дана исследова­телю, и перед ним стоит задача, используя методологические сред­ства, продвинуться от видимости к действительности.

Переход от поверхностного — в этом смысле: абстрактно­го — описания жизнедеятельности людей к ее конкретному по­ниманию и объяснению не означает исключения непосред­ственных данных о жизни, как мы ее видим и переживаем, из сферы философского анализа, он указывает на возможность понять ее в соответствии с определениями, характеризующи­ми специфику человеческого бытия, но нетождественными нашему видению и переживанию...

Обычный рассудок разделяет отношение человека к пред­мету, отношение человека к человеку, отношение его к себе са­мому. Для обыденной практики это естественно, хотя в этой «ес­тественности» скрыты сложные вопросы: что это за человек, откуда взялись отдельные вещи и люди, как они могут жить (быть), существуя в этих отдельных актах и связях?.. Рассудок легко справляется с этими вопросами, прибавляя, в случае на­добности, действие к общению, а общение к индивидуализации человека. Пользуясь подобной логикой, рассудок вполне эффек­тивно действует в рамках обычного опыта, закрепляет опреде­ленные формы существования человека в этом опыте, формы осознания последнего. Так дело идет, пока человек не наталки­вается на ощутимые границы обычного рассудка. И тогда он обращается к науке и философии. И бывает разочарован, когда обнаруживает те же рассудочные формы и представления, ко­торые начали его подводить в обычной практике.

К сожалению, научные и философские представления о деятельности в массе своей мало отличаются от представлений обыденных: многочисленные рассуждения о связи деятельнос­ти и общения, индивидуального и социального, соответствую­щие дискуссии свидетельствуют об этом.

Когда человек (взрослый или ребенок), позанимавшись с ве­щью, переходит к взаимодействию с другим человеком — это естественный, практически обоснованный шаг. Но когда про­фессиональный экономист или психолог рассуждает о деятель­ности и общении как о различных, обособленных и противоре­чащих друг другу процессах, которые надо каким-то образом . — это постановка проблемы, заведомо исключающая ее решение...

Разумеется, о деятельности можно говорить и мыслить по-разному. Но в философии, особенно в философии середины XX в., понятие деятельности играет особую роль, поскольку оно раскрывает формы движения, изменения, развития обще­ственной жизни, связывает ее обособленные, ее отдельные мо­менты и аспекты, стадии и состояния, ее «драматургов и акте­ров».

В плане методологическом таким образом понятая деятель­ность оказывается принципом, из которого выводятся другие понятия, трактующие совместную и индивидуальную жизнь людей, структуру и динамику этой жизни. Для использования понятия деятельности в этой функции совершенно необ­ходимо определенное культурное напряжение, профессиональ­ная смелость и последовательность. Важно отчетливое понима­ние того, что совместная и индивидуальная жизнь людей в зна­чительной мере есть создание самих людей и существует как воссоздание и трансформирование обретенных ранее форм. «Естественный» ход эволюции, тем более «логика вещей» далее не определяют перспективы социального развития и культур­ных взаимодействий. На чаше весов деятельность людей начи­нает перевешивать естественную необходимость. В этом — но­визна и драматизм ситуации.

Философская последовательность (и одержимость) заклю­чаются в том, что все аспекты и моменты обществен­ной жизни представляются как совместная и индивидуальная деятельность людей. Деятельность, как рентгеновское излучение, проходит сквозь покровы и за границы обычных представлений, и тогда все— структуры, отношения, вещи, сами люди — предстает как динамика движения человеческих сил, как их синтезирование и расходование, как их кристалли­зация и растрата, как их закрепление и развитие.

Философская последовательность (соответствующая осмот­рительность) состоит в том, чтобы понимать пределы такого видения, зачем и для чего оно проецируется на другие способы представления человеческой реальности. Именно отсутствие чет­ких методологических рамок в использовании понятия деятель­ности как принципа провоцирует стандартные обвинения в «гегелевщине», то есть в попытке растворить эмпирию в не­коем абстрактном понятии. Такие обвинения могут быть спра­ведливыми, если предполагается, скажем, одним понятием дея­тельности объяснять всю динамику общества, решать частно-научные и практические проблемы. Но в нашем случае речь идет совсем о другом. Полагаются пределы использования по­нятия деятельности как принципа развития понятий об инди­видуальной жизни людей, их общественных отношениях, их жизненных средствах. И пределы эти устанавливаются не про­извольно, а именно во взаимодействии с конкретным материа­лом научного и обыденного опыта, но во взаимодействии, но­сящем проблемный характер. Принцип деятельности обнаруживает свою продуктивность на фоне человеческого опы­та, конфликтов, обыденных стереотипов и научных стандартов, столкновений наивного реализма и узкопрофессиональных под­ходов. В этих конфликтных ситуациях принцип деятельности представляет неочевидную связность, воспроизводимость, про­дуктивность общественной жизни и выступает противо­весом частичности, прерывности, разделенности человечес­кого бытия, конгломерата схематизмов, из которых ограничен­ный рассудок строит свои представления, на преодоление ко­торых люди тратят невосполнимое время и силы.

Идея предметной деятельности как принципа развития об­щественных отношений еще далека от достаточно конкретно­го и четкого воплощения. Но она уже «обросла» поверхност­ными и легковесными толкованиями, которые в одном случае используются как своего рода методические отмычки, а в дру­гом становятся мишенями для критики, перечеркивающей вместе с упрощениями и методологическую идею деятельности.

Первым (по порядку) является упрощение, связывающее предметность деятельности прежде всего с предметом, на который обращены усилия человека. В фокусе внимания — пред­мет, в обычном понимании — вещь, т.е. в этом случае предмет­ность деятельности характеризуется в зависимости от вещи, от материала, орудия, средства, продукта... Хотя и говорится: «предмет, используемый человеком», фактически подразумева­ется: главной фигурой является предмет...

В таком понимании предметной деятельности совершенно упускается из виду (или сдвигается на задний план) представле­ние о том, что деятельность становится возможной только при наличии человека как предметного субъекта деятель­ного контакта, изменения, процесса. Только предметный субъект в состоянии привести в действие предметные сред­ства, вывести их из связей «логики вещей» и заставить двигаться в формах деятельности. Предметность деятельности — отнюдь не в том только, что человек имеет дело с предметами, а в том, прежде всего, что он — предметный субъект, могущий по-разному связывать и преобразовывать предметы, приспосаб­ливать их к разным ситуациям и потребностям, придавать им формы, которых они от природы не имеют, возрождать в них силы и способности, заложенные в них другими людьми.

Человек как субъект деятельности представляет собой силу, но эта сила нетождественна его физической энергии (хотя и включает ее). Это — сила, которая движется, реализуется, изменяется по формам деятельности, по формам, которые «сло­жились» из разных человеческих умений, навыков, знаний. Человек как предметное существо открывает или закрепляет в предметах человеческие формы, постольку, поскольку в нем самом эти формы уже наличествует, поскольку в нем обрели индивидуализированное, личностное бытие...

«Человек вообще», о котором любит поразмышлять не толь­ко философия, но и наука, и обыденная жизнь, — это особого рода образ (модель, абстракция). Деятельность не может совер­шать человек «вообще», ее реализуют конкретные индивиды, совместно или автономно. Причем автономная деятельность — особое состояние или стадия предметной деятельности как об­щественного процесса. В истории рода и в истории индивида автономная деятельность человека есть сравнительно поздний продукт его развития. Она по существу является одним из са­мых весомых, хотя и косвенных доказательств того, что инди­видуализированная жизнь человека — это особая социальная форма, указывающая на способность человека использовать общественный опыт вне прямого контакта с другими людьми, преломлять и преобразовывать этот опыт для своих нужд.

Младенец проявляет признаки самостоятельности по мере того, как он преобразует непосредственные связи со своими близкими в формы своих способностей. А это значит, что он, уже без помощи взрослых, может осваивать предметный поря­док своего бытия, раскрывать в предметах их социальные свой­ства, в соответствии со своими желаниями их использовать, комбинировать, изменять. Личность развивается, так как по­черпнутый извне предметный и социальный опыт перевопло­щается в формы самоутверждения человека, в его индивидуа­лизированные установки, способности, интересы.

В отечественной психологии разные аспекты становления личности как предметного субъекта описаны Л.С.Выготским, А.Н. Леонтьевым, А.И. Мещеряковым, С.Л. Рубинштейном. Однако сама идея личности как предметного субъекта остает­ся неразвернутой из-за того, что психология продолжает пользоваться стереотипными противопоставлениями социаль­ного и индивидуального, общения и деятельности, общения и предметности.

Само разделение психологии на индивидуальную, то есть психологию личности, и общественную (социальную), то есть психологию малых групп и других коллективов, способствует закреплению таких схематизмов. Но тогда социальность сводится к формам контактов между людьми, к формам непосредственно совместной их жизни и деятельности, к их пря­мому общению. Следствием этого является сознательное или неосознанное «вытеснение» индивидуального (личностного) за рамки социальности.

Существует много способов противопоставления индивиду­ального и социального (логические, аксиологические, психопа­тологические и т.д.). Нам достаточно упомянуть тот, который возникает из сопротивления здравого смысла сведению челове­ческой индивидуальности к жестким, овеществленным, квазипри­родным структурам социальности. Когда здравый смысл стал­кивается на практике или в теории с общественной структурой, полностью лишенной каких бы то ни было человеческих черт, он готов признать индивидуальность чем угодно, только не отождествлять ее с социальным. Так он спасает индивидуаль­ность. Но мы, тем не менее, должны отдавать отчет в том, что это спасение осуществлено за счет отказа понимать, как возника­ет социальность, как она изменяется, как она возможна.

Как только — в теории или на практике — эти вопросы проясняются достаточно резко, сразу возникает необходимость фиксировать общественную природу индивидуальности, ее воздействие на... формы коллективности. Ибо если мы начи­наем учитывать социальную форму бытия человеческих инди­видов, то — будучи последовательными — мы перестаем отождествлять социальность и непосредственную совместность (коллективность) жизни людей, то есть мы на­чинаем видеть п предметно-социальное содерж­ание индивидуальной жизни людей.

С этой точки зрения ребенок оказывается главным предме­том своей деятельности. И не в силу только детского эгоизма. А поскольку он вынужден создавать себя и владеть собой так, что­бы относительно свободно перемещаться по миру предметных и человеческих взаимодействий. Когда он овладеет навыком превращать предмет в средство, обеспечивающее контакты с другими формами человеческого опыта, он получает соответ­ствующую свободу перемещения по миру культуры. А когда не овладеет, он так и останется на уровне противопоставления «человек — вещь». Тогда и деятельность естественно рассмат­ривать как взаимодействие с вещами.

С этой точки зрения становится понятней: человеческая индивидуальность включена в социальный процесс не только через прямые контакты с другими людьми, не только через об­щение с ними, но и через множество предметных опосредова-ний, среди которых она (человеческая индивидуальность) ока­зывается наиболее важным связующим звеном.

В этом пункте мы, по сути, охарактеризовали второе (по порядку) упрощение, свойственное рассудочным определениям деятельности. Социальность — явно или неявно — выводится за рамки деятельности. И тогда эта социальность неизбежно су­жается до масштабов непосредственного общения. Это — ти­пичный для методологии обыденного рассудка ход. Мы можем его обнаружить и в отечественной и в зарубежной науке. В на­шей литературе он устанавливает границу между личными и общественными отношениями, между общением и «объектив­ными» социальными структурами. В американской социологии он «оставляет» за рамками социального анализа предметную сторону человеческих взаимоотношений и личностного бытия людей. В результате социализация личности сводится к усвоению индивидом внешних для него социальных форм. То же самое, по существу, происходит в нашей психологии и педа­гогике, когда говорят о формировании личности.

Социальность непосредственных человеческих взаимодей­ствий очевидна и важна именно в плане нашего повседневного осознания и переживания жизни. Но наше общение вовсе не сво­дится к формам непосредственных взаимодействий. Формы опос­редованного общения не менее важны для бытия (а не только для сознания) индивида. Он бытийно-практически связан с огром­ным количеством людей через различные предметные опосредования. Причем эти опосредованные связи могут существенным образом влиять на желания и потребности личности, определять горизонты ее ориентаций и стремлений. Предметность индивидного бытия — от пуговицы до дверного звонка, от бук­варя до телевизора, от карандаша до автомобиля — все это средства общения, формы социальной связи, реализуемой в деятельности людей. Вычесть эти формы из дея­тельности и общения — и мы увидим везде примерно одни и те же структуры социальных взаимодействий. Включить их в рас­смотрение деятельности — и мы увидим, что одни и те же, ка­залось бы, структуры общения выполняют совершенно различ­ные функции в обществе, где опыт передается напрямую от чело­века к человеку и в обществе, где телевидение выстраивает об­щемировую сеть человеческих коммуникаций.

Одним из важнейших в XIX в. было Марксово открытие предметного характера общественных отношений. Он писал: «Предмет, как бытие для человека, как предметное бытие чело­века есть в то же время наличное бытие человека для другого человека, его человеческое отношение к другому человеку, об­щественное отношение человека к человеку».

Предметность общественных отношений понималась авто­ром этого открытия, судя по всему, как такой их аспект (и соот­ветствующее представление), благодаря которым становится возможным определение сил человеческих индивидов, способов их совместного бытия, систем их деятельности. Иными слова­ми, предметность общественных отношений становилась ключом к пониманию сложной и разнообразной динамики человеческого бытия.

Однако во многих случаях, особенно у последователей Мар­кса, увлеченных техническим и экономическим истолкованием предметных аспектов общественных отношений, методологи­ческая ориентация оказалась иной: предметность общественных отношений трактовалась в смысле сведения человеческих сил и способностей, их индивидуальности и совместности к техничес­кими экономическим структурам, вообще — к социальным стру­ктурам, представляемым как предметность, внешняя по отно­шению к человеческим индивидам, существующая независимо от них, господствующая над ними.

Похоже автор открытия предвидел такую возможность: об­щеизвестны его критические тезисы, направленные против на­турализации и фетишизации предметных средств человеческой деятельности, против того, чтобы понимать общество (его формы) как особого субъекта, стоящего над индивидами. Од­нако история и наука отнеслись крайне непочтительно к этим предостережениям. В отечественной философии уже довольно много сделано для того, чтобы показать общественный смысл пред­метной стороны человеческих взаимодействий. В работах П. Кучерова, К. Мегрелидзе, Э. Ильенкова, Г. Батищева, О. Дробницкого содержится достаточный методологический за­ряд для развития исследований, связанных с раскрытием общественной природы предметного бытия людей, в том числе их непосредственного личностного бытия, их непо­средственных взаимодействий, их опосредованных отношений в разных социальных контекстах. Однако заряд этот в значи­тельной степени остается не реализованным. На уровне очень простых представлений — зависимость человека от мира вещей, от материального производства — открытие Маркса фактичес­ки перестает существовать, поскольку в них все переворачива­ется с ног на голову. На уровне постановки и решения доста­точно сложных методологических задач — скажем, задачи со­вмещения философских, социологических и психологических подходов в трактовке предметного бытия людей — движение сразу стопорится: отчасти из-за методологической несовмес­тимости, отчасти из-за узости и инерционности отраслевых на­учных подходов, отчасти из-за необходимости строить модели и реконструкции, выходящие за рамки привычных обыденных и научных представлений.

До сих пор, даже в минимальной степени, в области фило­софского, социологического, психологического, культурно-ис­торического анализа не использована Марксова идея чувствен­но-сверхчувственного бытия предметов человеческой деятель­ности. Сейчас даже трудно с достаточной определенностью ска­зать, почему методология обществознания (включая филосо­фию) прошла мимо понятий и приемов исследования, которое так необходимо в середине XX столетия и для понимания к а -ч е с т в е н ы х аспектов жизни и деятельности людей, и для укрепления научных позиций общественных дисциплин'. Пока заметны лишь робкие попытки приблизиться к пониманию сложности человеческой предметности в технической эстетике, но они мало связаны с ресурсами философской методологии. В западной социологии тоже можно обнаружить некоторый интерес к предметным аспектам социальных взаимодействий (за­метит что большинство концепций социального дей­ствия выводят предметность за границы социального); однако предметы рассматриваются либо в качестве биофизи­ческих посредников человеческих взаимоотношений, либо же — в плане социально-коммуникативном, то есть социальность предметов обнаруживается в их знаково-символических функ­циях. Такое сведение социальности предметов к роли знаково-символических средств понятно в контексте достаточно узкого толкования социального как непосредственного взаимо­действия людей (прямого общения): этот «ракурс» выявляет прежде всего коммуникативные функции предметности и скры­вает ее значение (ее социальное значение) для функциони­рования человеческих способностей и потребностей, для вос­производства и развития жизненных сил личности.

В «Капитале» Маркс писал о двойственной природе пред­метов человеческой деятельности, имея в виду, с одной сторо­ны, природный материал, с другой — социальную форму его переработки, представления, использования. Поскольку его ин­тересовала экономическая сторона дела, он социальность пред­метов — в данной исследовательской ситуации — трактовал в абстрактном, деиндивидуализированном смысле; это, кроме прочего, позволяло рассматривать предметы как абстрактные эталоны для соизмерения различных человеческих усилий. Но, по сути, данной методологией было только положено начало исследованию социального аспекта человеческой предметнос­ти: социальная «сторона» предметности становилась проблемой, ибо социальность не сводится к ее абстрактному измерению, и, как только важными становятся качественные аспекты челове­ческой деятельности, на первый план выходят индивидные фор­мы социальности, различные их синтезы. Предмет оказывается носителем нескольких форм социальности (разных усилий, спо­собов обработки, схем кооперации, индивидуальных смыслов, общих значений и т.д.). Усмотрение этих уровней невозможно с одной точки зрения, с позиции одной теории (скажем, эконо­мической): необходима методология, реконструирующая дея­тельности, воплощенные в предмете, объединяющая разные точки зрения на предмет, воспроизводящая его как связь раз­ных социальных форм.

А ведь «социальная» сторона предмета «скрывает» сторо­ну «природную», и «первая» природа предмета не так проста, как это представляется, когда мы говорим о двойственной при­роде предмета. Природный «материал» есть, как правило, ре­зультат (опять же) предварительной деятельности людей, и если он даже превращен в однородную массу, то эта масса, кроме прочего, скрывает его изначальную природную сложность. Здесь мы уже вторгаемся в сферу природоохранной проблематики, и из этой «зоны» получаем сигналы о необходимости переосмыс­ления рассудочных представлений о деятельности как об отно­шении человека к вещи.

Намеченная в марксовой методологии ориентация на мно­гоаспектное бытие предметов человеческой деятельности была фактически первым научным предположением относительно важности для общества и человека объектов, которые, не явля­ясь вещами в обычном смысле, играют важнейшую роль в со­хранении и наращивании человеческого опыта. Таким обра­зом, еще в середине XIX в. были зафиксированы ненаблюдае­мые, «неклассические» объекты, работа с которыми имела и имеет колоссальное значение для владения всеми формами че­ловеческой деятельности. Причем, отметим, это открытие (ос­тавшееся, к сожалению, незамеченным) было сделано значи­тельно раньше, нежели аналогичное открытие неклассических объектов в физике.

Отношение человека к такого рода предметам неизбежно включает теоретическую — в более широком смысле — познава­тельную составляющую. Речь идет уже не столько о преобразова­нии предмета, сколько о своеобразном «контакте» с ним, в ходе которого предмет обнаруживает свои различные грани и разные связи, обеспечивающие его особое бытие. Здесь уже речь не о «про­стых» вещах и их познании, речь — о необходимости учитывать сложность объектов, с которыми взаимодействуют люди. «Про­стота» вещей раскрывается через разнообразные проекции чело­веческой деятельности: «одномерность» вещи оказывается резуль­татом прикрепленности ее к отдельным (устойчивым, механизи­рованным, автоматизированным) формам деятельности. Слож­ность и простота вещей раскрывается через разные формы разде­ленных и кооперированных человеческих усилий.

В этом плане представления о субъекте и объекте как клю­чевых фигурах теории познания требуют существенной конк­ретизации. Познание осуществляется не между субъектом и Объектом, не между человеком и вещью, а между людьми, осва­ивающими в своей совместной и разделенной деятельности одни объекты посредством других объектов. Причем в ходе развития общества соотношения между формами деятельной связи лю­дей, используемыми ими предметами и предметами, подлежа­щими освоению, существенно меняются.

Кемеров В.Е. Предметная деятельность — принцип развития общественных отношений.// Философия. Люди. Жизнь. Екатеринбург, 1997. C

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (1)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница