Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N6, сентябрь 2003 года

Подрыв рационального мышления и сообщество экономистов: разрушение меры

С.Г. Кара-Мурза

Как общество дореволюционной России, так и советское общество относились к сложной категории традиционных обществ в состоянии быстрой модернизации - без слома своих культурных оснований. В таких обществах прослойка европейски образованных людей («интеллигенция») является жизненно важным элементом как один из главных носителей импульса к модернизации. Понятно, что откат назад в «технологии мышления» большой части интеллигенции чреват тяжелым цивилизационным кризисом.

Это и произошло в СССР. Явление это, на мой взгляд, затронуло все отряды интеллигенции, похвастаться особой устойчивостью некому.

Одним из важных результатов перестройки и реформы стало разрушение у человека способности «взвешивать» явления. С людьми сделали страшное дело - у них отняли чувство меры. Речь идет не только о том, что человек ухудшил инструмент измерения, снизил точность, стал «мерить на глазок». Была разрушена сама система координат, в которую мы помещаем реальность, чтобы ориентироваться в ней и делать более или менее правильные выводы. Ранее говорилось об одной из сторон этого явления – утраты способности различать векторные и скалярные величины, а значит и утраты способности выявлять критические величины и чувствовать приближение к порогу.

В среде экономистов это проявляется сегодня самым драматическим образом. Хозяйственная система, возникшая в ходе реформы, явно приближается к важнейшему порогу – исчерпанию запаса прочности унаследованных от советского хозяйства больших технических систем – технологической базы промышленности и сельского хозяйства, энергетики и армии, теплоснабжения и трубопроводного транспорта. По достижении этого порога нас ждет начало разветвленной и самоускоряющейся цепной реакции сбоев, отказов и аварий, которая приведет к остановке ряда важных систем жизнеобеспечения (например, отопления жилищ горожан и 40% сельских жителей). Вхождение в эту зону, очевидно, изменит все состояние бытия страны, в том числе и всей экономической системы.

Понятно, что осмысление этого состояния методами экономической науки, которая претендует быть наукой о распределении дефицитных ресурсов, приобретает острую практическую значимость и ставит важные теоретические проблемы. И что же? Не наблюдается никаких признаков не только мобилизации экономического сообщества, но даже и малейшей заинтересованности или хотя бы любопытства. Есть суета среди работников МЧС и среди политиков, есть конвульсивные, отчаянные шараханья правительства (вроде «реформы ЖКХ» или обещанной М.Касьяновым кампании по переходу от централизованного к поквартирному отоплению). Но даже в суете нет никакого участия экономистов. Они, похоже, вообще не видят проблемы, они не признают качественного изменения величин в зоне критических явлений. Они утратили меру вещей. Будучи, в условиях реформы, одним из наиболее влиятельных в идеологическом плане интеллектуальных сообществ, экономисты сумели заразить этой нечувствительностью к критическим величинам и массовое сознание. Ведь именно они задают сегодня темы для СМИ или трактовку этих тем. Профицит бюджета! Рост ВВП! Ведь этой музыкой отвлекает оркестр экономистов внимание пассажиров нашего «Титаника» от того, что уже виднеется сквозь туман.

Овладение числом и мерой – одно из важнейших завоеваний человека. Умение мысленно оперировать с числами и величинами – исключительно важное интеллектуальное умение, которое осваивается с трудом и развивается на протяжении жизни человека. Подъем во время перестройки аутистического сознания и «приступ гипостазирования» в мышлении интеллигенции привел к необычной интеллектуальной патологии - утрате расчетливости. Произошла архаизация сознания слоя образованных людей - утрата ими того «духа расчетливости» (calculating spirit), который, по выражению М.Вебера, был важным признаком современного общества, отличающим его от общества традиционного.

В этом подрыве одного из важнейших инструментов рационального мышления особую роль сыграли те сообщества интеллигенции, которые интенсивно использовали числа и меру для подтверждения своих идеологически нагруженных тезисов – прежде всего, экономисты и социологи. Конечно, важную подготовительную работу произвела и та часть интеллигенции, которая в своей идеологической работе применяла числа в качестве художественных образов, например, А.И.Солженицын с его фантастическими образами сталинских репрессий («43 миллиона расстрелянных»[1]).

Но все же экономические выкладки с применением числа и меры оказывали на общественное сознание наибольшее воздействие. Это происходило и потому, что они прилагались непрерывно к очень широкому спектру житейских ситуаций, и потому, что выглядели гораздо более нейтральными, чем цифры историков и социологов и не мобилизовали психологическую защиту человека. Интенсивное идеологическое использование числа повлияло и на самих экономистов – они в большой мере уверовали в свои собственные мифы и утратили способность измерять и взвешивать явления.

Став главными пропагандистами перехода в России к «рыночной экономике», экономисты были вынуждены гипертрофировать роль количественной (и скалярной) меры в ущерб качеству. В Новое время на Западе рынок стал метафорой всего жизнеустройства. Общественные отношения во всех сферах жизни уподобились эквивалентному обмену товарами. Товарная форма, приравнивающая разные сущности к общему эквиваленту, есть количественная категория, устраняющая качественное своеобразие вещей. Ценности здесь заменены ценой.

Современный мир западного типа иногда называют «царством количества», потому и отмечал М.Вебер ту роль, которую «дух счета» сыграл при возникновении капитализма. Он писал, что пуританизм «преобразовал эту «расчетливость», в самом деле являющуюся важным компонентом капитализма, из средства ведения хозяйства в принцип всего жизненного поведения». Эту «расчетливость» Запада укрепила и Научная революция, сделавшая механицизм основой мироощущения.

С другой стороны, число и мера предоставляли особенно соблазнительные возможности для манипуляции сознанием. Магия числа в том, что оно, в отличие от слова или метафоры, обладает авторитетом точности и беспристрастности. Поэтому число - один из главных объектов манипуляции. Сила «языка чисел» объясняется тем, что он кажется максимально достоверным, он не может лгать (особенно если человек вообще спрячется за компьютером). Это снимает с тех, кто оперирует числами, множество ограничений, дает им такую свободу, с которой не сравнится никакая «свобода слова». Один из великих математиков Кантор так и сказал: «Сущность математики заключается в ее свободе».

Общественные изменения, ведущие к усилению количественного начала в мышлении за счет качественного, сразу сказываются на тех знаковых системах, которые используются в общественном сознании. Так, в языке на первый план выдвигаются количественные характеристики вещей и отношений, число оказывается в центре внимания, например, в политических выступлениях[2]. Понятия, которые раньше несли большую качественную нагрузку, заменяются словами, включающими в себя количественную характеристику. Для этого часто привлекаются иностранные, особенно англоязычные слова. Интересную книгу называют бестселлер (чисто количественное понятие), слово подросток вытесняется словом тинэйджер. Слово подросток выражает важное качественное состояние человека, а тинэйджер – возрастная категория, в которой число лет обозначается в английском языке словом с teen, то есть от 13 до 19 лет.

Свобода тех, кто «владеет числом» означает глубокую, хотя и скрытую зависимость тех, кто «потребляет» числа. Сила убеждения чисел огромна. Это предвидел уже Лейбниц, который писал: «В тот момент, когда будет формализован весь язык, прекратятся всякие несогласия; антагонисты усядутся за столом один напротив другого и скажут: подсчитаем!». Эта утопия означает полную замену качеств (ценностей) их количественным выражением (ценой). В свою очередь, это снимает проблему выбора и заменяет ее проблемой подсчета, что и является смыслом технократии.

Рассмотрим сначала ряд общих, почти незаметных приемов разрушения меры, дискредитации числа или вообще количественных аргументов. Первый из таких приемов – манипуляция с числами, при которой они используются как магические образы, оказывающие на людей гипнотическое воздействие.

Вот типичный пример. Во время перестройки видные экономисты (Н.П.Шмелев, С.С.Шаталин) и социологи стали открыто пропагандировать безработицу. Т.И.Заславская писала в важной статье: «По оценкам специалистов, доля избыточных (т.е. фактически не нужных) работников составляет около 15%, освобождение же от них позволяет поднять производительность труда на 20-25%. Из сопоставления этих цифр видно, что лишняя рабочая сила не только не приносит хозяйству пользы, но и наносит ему прямой вред... По оценкам экспертов, общая численность работников, которым предстоит увольнение с занимаемых ныне мест, составит 15-16 млн. человек, т.е. громадную армию... Негативные последствия существования резервной армии труда могут быть компенсированы соответствующими социальными гарантиями, как это делается в развитых капиталистических странах...

Система, при которой люди, увольняемые со своих предприятий, испытывали бы некоторые трудности с нахождением новой работы, должны были... менять профессии, переходить на более низкие должности или худшие рабочие места, была бы в этом плане более эффективной. Она ставила бы работников в более жесткие экономические и социальные условия, требовала от них более качественного труда.

Лично мне ближе последняя точка зрения, но общественное сознание не подготовлено к ее восприятию. По данным опроса, 58% людей считают, что безработица в СССР недопустима,.. мнение о том, что безработица необходима для более эффективного хозяйствования, поддерживает всего 13%»[3].

Как мы не раз могли убедиться, мнение большинства для российских демократов несущественно, и безработицу они сделали реальностью. «Ненужных работников» столкнули на социальное дно, а «ненужных людей» еще глубже. Но какова была аргументация! «Освобождение» от 15% ненужных работников, по расчетам «специалистов», поднимает (предположительно!) производительность труда на 20%. Нетрудно видеть, что объем производства при этом возрастает на 2%. И из-за этого невиданного прогресса социолог предлагает превратить 15-16 миллионов человек в безработных! Академик, насытив свой текст бессмысленными числами, даже не удосужилась посчитать результат. Какая неряшливость.

Н.П.Шмелев разрушает меру иным способом – придавая количественному аргументу тотальный характер и доводя его таким образом до абсурда. Он пишет: «Сегодня в нашей промышленности 1/3 рабочей силы является излишней по нашим же техническим нормам, а в ряде отраслей, городов и районов все занятые - излишни абсолютно»[4]. Представьте себе: в городе N* «все занятые - излишни абсолютно». Господа экономисты и редакторы журналов Российской Академии наук, до чего же вы докатились!

Очень распространенным случаем «порчи» чисел и меры является их применение без реальной связи с содержательными тезисом и выводом (или даже вопреки выводам) – просто для манипулятивного воздействия на сознание. Это источник вошедшей у многих экономистов в привычку грубой методологической ошибки – необоснованного придания параметру статуса индикатора.

Хорошим учебным материалом служит книга Н.Шмелева и В.Попова «На переломе: перестройка экономики в СССР» (М.: АПН, 1989). Авторы - влиятельные экономисты из АН СССР, проф. Н.П.Шмелев (сейчас академик РАН) к тому же работал в Отделе пропаганды ЦК КПСС. Рецензенты книги - академик С.С.Шаталин и член-корр. АН СССР Н.Я.Петраков. На книге - печать высшего авторитета науки. Но в ней хорошо выразился тот тип мышления, о котором веду речь.

Авторы приводят множество чисел, часто нарочито точных и очень часто не подтверждающих их выводы или противоречащих им. Но для того, чтобы увидеть подлог, читатель вынужден найти дополнительные данные, которые необходимы для умозаключения и которых авторы благоразумно не приводят. Подавляющее большинство читателей времени для этого не имеет, а значит, не может и самостоятельно произвести нужные выкладки, чтобы проверить выводы. Вот пара примеров.

Авторы пишут: «В сельском хозяйстве тракторов и комбайнов на целую треть больше, чем трактористов и комбайнеров, а грузовиков - на 20% больше, чем водителей» (с. 187). Смысл ясен - в колхозах и совхозах якобы был избыток машин, которыми завалила без надобности село тупая плановая система. Но взглянем на факты, приведенные в общедоступных справочниках.

В 1986 г. в сельском хозяйстве СССР работало 1,6 млн. водителей, а парк грузовиков составлял 1,3 млн. штук. Водителей было заведомо больше, чем грузовиков (из которых к тому же часть находилась в ремонте). Никакого 20%-ного избытка грузовиков не было, а была их нехватка по отношению к числу водителей.

Трактористов и комбайнеров в 1986 г. было занято в сельском хозяйстве 3 млн., а парк тракторов и комбайнов составлял 3,6 млн. Поскольку около 10% этих машин находилось в нерабочем состоянии (в ремонте и др.), то между парком и составом персонала был баланс - ни о каком излишке в миллион тракторов и комбайнов («на треть больше») и речи не могло быть.

Таким образом, утверждение, будто в сельском хозяйстве СССР главных машин было на треть больше, чем механизаторов, ложно фактически. А по сути, с точки зрения рациональности мышления? Даже если бы машин было больше, чем механизаторов - разве это признак бесхозяйственности? Какова логика этого попрека? Например, комбайн используется 3 недели в году - что же должен делать в остальное время комбайнер? Он, уделив время ремонту комбайна, работает на тракторе, сенокосилке и т.д. То есть машин и должно быть больше, чем механизаторов. Где тут «дефект колхозной системы»?

Примечательно, что к этому аргументу Шмелев и Попов почему-то не пристегнули США, взятые ими за образец. Сколько же там приходится машин на одного работника? Открываем справочник «Современные Соединенные Штаты Америки» (М., 1988) и на стр. 185 читаем: «На каждого постоянного работника [в сельском хозяйстве] в США приходится 1,3 трактора и почти по одному грузовому автомобилю». Итак, не на одного механизатора, а на одного работника в среднем - 2,3 машины только из числа тракторов и грузовиков. Что же наши экономисты не проклинают США за такую бесхозяйственность?

Тут же в книге и другое обвинение колхозам, тоже в связи с машинами: «Из-за пустяковой поломки машины бросают - ведь ремонт хлопотен, да и незачем чинить, когда непрерывным обильным потоком идут новые трактора, комбайны, автомобили» (с. 187). «В минувшей пятилетке (1981-1985 гг.) 85% поставленных селу тракторов и автомашин, 80% зерноуборочных комбайнов пошли на возмещение выбытия» (с. 192).

Дополним приведенные числа другими вполне доступными данными и рассмотрим умозаключение экономистов. Возьмем комбайны (хотя и в отношении тракторов логика та же). Поставки комбайнов сельскому хозяйству за 1981-1985 гг. составили в СССР 557,8 тыс. штук. Как утверждают Шмелев и Попов, 80% из них, то есть 446,2 тыс. штук, пошли на возмещение выбытия. В среднем за год, следовательно, выбывало из строя 89,2 тыс. комбайнов. Среднегодовой парк комбайнов составлял в СССР в ту пятилетку 786,5 тыс. штук. Таким образом, комбайн служил тогда в среднем 8,8 года.

Если учесть, что нагрузка на комбайн была в СССР в два с лишним раза больше, чем в США, и американский комбайн стоит в 4 раза дороже нашего, то такую «фондоотдачу» комбайнов в СССР надо было бы признать исключительно высокой. Более долгий срок службы машин был бы даже нежелательным - за 10 лет как раз проходила в то время смена поколения комбайнов.

А теперь задумаемся, мог ли комбайн служить почти 9 лет, если, как утверждают экономисты, в колхозах «из-за пустяковой поломки машины бросают - ведь ремонт хлопотен, да и незачем чинить»? А ведь это ложное обвинение вбивалось в сознание со всех трибун и телеэкранов. И разве мышление подобных экономистов с тех пор изменилось? Они и сегодня, получив от хозяев идеологическую установку, не вникают в смысл простейших чисел и утверждают самые нелепые вещи.

 Тяжесть положения в том, что, начав, скорее всего, манипулировать мерой в идеологических целях вполне сознательно, экономисты настолько испортили инструменты меры, что теперь уже и сами не могут вернуться к рациональным умозаключениям хотя бы «для себя». Это видно во многих заявлениях и действиях правительства, подготовленных экспертами-экономистами.

Очень часто в идеологических целях с помощью чисел характеризуют расплывчатые, не поддающиеся измерению величины, причем нередко эти числа приводят с высокой точностью, что является грубым нарушением норм научного метода. Академик Т.И.Заславская, агитируя за экономическую реформу, утверждала, что в СССР число тех, кто трудится в полную силу, в экономически слабых хозяйствах было 17%, а в сильных - 32%. И эти числа всерьез повторялись в академических журналах. Понятие «трудиться в полную силу» - не более чем метафора, однако авторитетный социолог «измеряет» ее с точностью до 1 процента. 17 процентов! 32 процента! Этот прием взят из арсенала рекламы, которая все же выглядит скромнее в своих претензиях и дает свои оценки с точностью до 10%: «С новыми «памперсами» попки стали на 40% здоровее», «С новым шампунем «Шаума» волосы стали на 30% сильнее»[5].

Широко распространено незаконное использование «средних» показателей. Часто это бывает по неведению (вторичная манипуляция), но нередко имеет место и сознательное создание ложного образа. Известно, что средним числом можно пользоваться только если нет большого разрыва в показателях между разными частями целого - иначе будет как в больничной палате: один умер и уже холодный, а другой хрипит в лихорадке, но средняя температура нормальная. Это школьное правило было как будто забыто.

Вот, например, и власти, и оппозиция в РФ утверждали, будто потребление продуктов питания в стране упало в результате реформы на 30%. Это - на фоне нарастающего недоедания части населения. Если быть точными, то в 1999 г. потребление мяса и мясопродуктов в среднем по РФ составило 57,5% по отношению к 1990 г. Спад на 42,5%. Но ведь этот спад не распределился равномерно по всем слоям населения – он сосредоточился почти исключительно в той половине народа, которая обеднела в наибольшей степени. Значит, в этой половине потребление мяса упало на 60-80%! А власти, оппозиция, да и широкие массы обывателей делают вид, что не понимают этой простой вещи.

Искаженный образ возникает и вследствие недобросовестного употребления относительных чисел без указания абсолютных величин. Например, рост относительного показателя от малых величин создает ложное впечатление. Допустим, спад производства тракторов в РФ в 1990 г. был 10%, и рост их производства в 1999 г. был 10%. Экономисты представили это обществу чуть ли не как восстановление производства. Ура, идет «компенсация спада», на 10% упало, на 10% приросло. Но в 1990 г. спад в 10% означал потерю в 24 тыс. тракторов, а в 1999 г. увеличение производства на 10% означало прирост в 1 тыс. тракторов - в абсолютном выражении вещи несоизмеримые.

В целом, манипуляция с числами, подрывая способность человека взвешивать явления, портит «инструменты меры» как одной из важнейших составных частей оснащения ума. Этим наносится не меньший вред возможности делать разумные умозаключения, нежели порча языка – слов и понятий.

Важнейшее свойство расчетливости, даваемое образованием и опытом - способность быстро прикинуть в уме порядок величин и сделать «усилительный анализ», то есть прикинуть, в какую сторону ты при этом ошибаешься. Когда расчетливость подорвана, сознание людей не отвергает самых абсурдных количественных утверждений, они действуют на него магически. Человек теряет чутье на ложные количественные данные. Рассмотрим несколько примеров, они обыденны, типичны для нашего времени перестройки.

Вот, например, в журнале «Коммунист» (1989, № 4) можно было прочитать такое бредовое утверждение одного из «прорабов перестройки»: «Мы производим 85 млн. т картофеля, из них в кастрюлю попадает в лучшем случае десятая часть урожая» (с. 541).

Но вернемся к мере. Разумный человек прикинул бы главные измерения всей системы «производство и потребление картофеля» - и сразу бы отбросил этот журнал[6]. Куда могли исчезнуть 9 из каждых 10 кг картошки? Ведь мы почти все бывали на уборке урожая и на овощных базах. Кроме того, половина картофеля производилась на приусадебных участках и хранилась в погребах крестьян. Там потерь практически не было: крупная картошка - в пищу и на рынок, мелкая - на корм свиньям, проросшая - посадочный материал. В 1985 г. в СССР было произведено 73 млн. т картофеля. Государственные закупки составили 15,7 млн. т, остальное оставалось на селе.

Наконец, в общедоступных справочниках приводятся данные и о производстве картофеля, и о потреблении в домашних хозяйствах, и об использовании в промышленности, и о потерях. В 1985 г., например, только «в кастрюлю» пошло 28,6 млн. т, что составляет 39,2% от всего урожая. Вот сведения «Российского статистического ежегодника» (М., 1998) об использовании картофеля в РСФСР в 1980 г., типичном «застойном» году. Они даны в табл. 15.59 «Ресурсы и использование картофеля (миллионов тонн)» на с. 499. Читаем: запасы на начало года – 21,7; производство – 37,0; импорт – 2,2; производственное потребление – 21,8; потери – 1,9; экспорт 0,3; личное потребление – 16,4; запасы на конец года – 20,5.

Итак, личное потребление составляло в РСФСР в 1980 г. 44,7% от производства картофеля. И эта доля мало меняется от года к году – вплоть до последнего времени. Потери же колеблются в диапазоне 1,4-2 млн. т в год (самые большие, выпадающие из общего ряда потери составили 3,9 млн. т). Ведь ясно, что врал журнал ЦК КПСС «Коммунист». Но нет, одним из самых устойчивых мифов перестройки стали подобные утверждения - только они, в зависимости от «прораба», менялись в диапазоне от 30 до 90%.

Так, А.Н.Яковлев, как прораб более скромный,  писал в 1991 г.: «Кто понес ответственность за то, что у нас каждый год тридцать-сорок процентов потерь в сельском хозяйстве, а мы все грохаем деньги в сельхозпроизводство?» Мало того, что академик от экономики чудовищно искажает меру, у него и логика абсурдна – как можно сократить потери, если не «грохать деньги»? Ведь потери происходят из-за бездорожья, нехватки хранилищ и мощностей по переработке, недостатка транспортных средств. Ликвидировать все эти узкие места невозможно без вложения денег.

Обратимся снова к книге Н.Шмелева и В.Попова «На переломе: перестройка экономики в СССР». Она наполнена числами и может служить прекрасным учебным материалом по нашей теме. Например, в ней говорится: «Сейчас примерно два из каждых трех вывезенных кубометров древесины не идут в дело – они остаются в лесу, гниют, пылают в кострах, ложатся на дно сплавных рек… С каждого кубометра древесины мы получаем продукции в 5-6 раз меньше, чем США» (с. 144).

 Во-первых, обратите внимание на глубокомысленное утверждение - два из каждых трех вывезенных из леса кубометров древесины… остаются в лесу. Но важнее утверждение о том, что из бревна в СССР выходило в 5-6 раз (!) меньше продукции, чем в США. Можно ли представить себе такое? Ведь это противоречит здравому смыслу. Если заглянуть в общедоступный справочник, то узнаем, что в расчете на 1000 кубических метров вывезенной древесины в СССР в 1986 г. выходило 786 плотных м3, а в США 790 м3. Вот подробная сводка:

 

Таблица. Выход изделий из древесины в СССР и США. 1986 г.

(в расчете на 1000 кубических метров вывезенной древесины)

 

Вид изделий

СССР

США

Деловая древесина, плотных м3

786

790

Пиломатериалы м3

281

197

Клееная фанера, м3

6,2

37,9

Древесностружечные плиты, м3

17,4

18,8

Древесноволокнистые плиты, м2

1602

1590

Древесная масса, т

5,6

10,3

Целлюлоза, т

23,0

96,5

 

Где здесь эти фантастические «в 5-6 раз меньше продукции»? Отходов при переработке древесины в изделия в США было 10%, а в СССР 14%. Вот и вся разница. Как использовать дальше продукцию первого передела – деловую древесину, зависит уже от приоритетов. Строишь дом из пиломатериалов – делаешь больше бруса и досок, строишь из фанеры – делаешь больше фанеры. Много в стране бездомных, живущих в картонных ящиках – делаешь много картона. Много тратишь бумаги на упаковку – перерабатываешь древесину на целлюлозу.

Читающая книги Н.П.Шмелева публика, в значительной своей части экономисты, приняла эту версию про “5-6 раз” – а ведь должна была встрепенуться, если бы имела чувство меры. “Возможно ли это? Куда могли деться 80-85% массы привезенного на лесопилку бревна?» – вот что должно было не давать покоя. Но ведь никакого беспокойства эти “количественные” данные, удостоверенные авторитетом рецензентов, ведущих экономистов АН СССР, не вызывали.

Подобного же рода количественные данные приводятся для того, чтобы заклеймить советское машиностроение. Читаем в той же книге: «Известно, например, что на машиностроительных предприятиях от 30 до 70% металла уходит в стружку – в отходы» (с. 171).

Начнем с того, что само строение утверждения сразу указывает на то, что это манипуляция. Почему указан такой широкий диапазон для вполне четкого показателя, количества стружки, образующейся при обработке металла – «от 30 до 70% металла»? И что это за числа, речь идет о нижнем и высшем пределе? Минимум 30% и максимум 70%? Мыслимо ли слышать такое от доктора экономических наук? Ведь это если не сознательное искажение понятий, то элементарное невежество. Ведь известны со школы простейшие категории меры – средняя, медиана, мода.

В действительности достаточно взять справочник, и мы получаем точные данные, ибо отходы металлов учитывались в СССР (как, впрочем, и в других промышленно развитых странах) скрупулезно, вплоть до окалины. Показатель «Образование металлоотходов в машиностроении и металлообработке» хорошо известен и идет в справочниках отдельной таблицей – в 1988 г. в СССР в этой отрасли было потреблено черных металлов 91,7 млн. т, образовалось отходов в виде стружки 8,1 млн. т или 8,83%. Какие тут 30-70%?[7] Кстати, доля ушедшего в стружку металла (как и вообще металлоотходов) в СССР снижалась – в 1970 г. в стружку ушло 10,35% использованного металла, а в 1988 г. менее 9%.

Выскажу такое предположение. Идеологически ангажированные экономисты, начав во время перестройки сознательно манипулировать числами и искажать меру, быстро утратили контроль над собственными действиями. Они просто перестали замечать грубейшие нарушения правил обращения с числами и стали, уже неосознанно, активными разрушителями важной основы рационального сознания. Масштабы этого явления были таковы, что скептически и даже оппозиционно настроенные экономисты сначала не могли ничего противопоставить ему, а потом и сами оказались вовлечены в этот разрушительный поток. Похоже, что в сообществе экономистов не возникло никакой рефлексии относительно этого явления, так что активные манипуляторы мерой не только не испытали на себе никаких профессиональных санкций, но даже и сигналов «снизу». Например, Н.П.Шмелев был избран академиком по Отделению экономических наук, и его престиж нисколько не пострадал.

Рассмотрим особо важнейший источник ошибочного применения количественной меры экономистами – злонамеренное или неосторожное обращение с контекстом. Число, служащее индикатором, показателем состояния системы, всегда встроено в более или менее широкий контекст, который и насыщает это число смыслом. Обеднение контекста видоизменяет «структуру» смысла, а после некоторого предела может и совершенно исказить ее.

Ради достижения нужного идеологического эффекта во время перестройки широко применялся общий прием манипуляция – изъятие из контекста. Это приняло столь широкий характер, что нанесло сильный удар по всей культуре “количественного мышления”. Применяя меру для оценки того или иного общественного явления и устраняя при этом контекст, экономисты разрушали пространственно-временные координаты и опорные точки, вне которых число превращалось в инструмент манипуляции. Рассмотрим некоторые типичные случаи.

 

Разрушение пространственного контекста меры

“Парадигмальное” значение приобрело утверждение официального руководителя тогдашней экономической науки и советника М.С.Горбачева по вопросам экономики академика А.Г.Аганбегяна о том, что вследствие абсурдности плановой системы в сельском хозяйстве СССР имеется в два-три раза больше тракторов, чем необходимо. Дословно А.Аганбегян пишет: «Результат [этого абсурда] - разрыв между производством и социальными потребностями. Очень показателен пример с тракторами. CCCР производит в 4,8 раз больше тракторов, чем США, хотя отстает от них в производстве сельскохозяйственной продукции. Необходимы ли эти трактора? Эти трактора не нужны сельскому хозяйству, и если бы их покупали за свои деньги и рационально использовали, хватило бы в два или три раза меньше машин». Это утверждение произвело столь сильное впечатление на мировое сообщество экономистов, что цитировалось на Западе не только в прессе, но и в серьезных монографиях.

Задав меру, содержащую в себе оценку состояния (“Эти трактора не нужны сельскому хозяйствухватило бы в два или три раза меньше машин”), академик недобросовестно устранил систему координат, в которой его мера могла бы иметь смысл. Он не указал типичную норму насыщенности хозяйства тракторами в той экономике, которая лишена “пороков плановой системы” и предлагалась нам как пример для подражания. В действительности среднеевропейская норма в тот момент была равна около 100 тракторов на 1000 га пашни, а в СССР имелось 12 тракторов на 1000 га (1988 г.).

Эти зарубежные данные (“пространственный контекст” меры) приведены в общедоступных справочниках, А.Г.Аганбегян не мог их не знать, так что в его заявлении вполне можно было бы усмотреть должностной подлог. Но для нас важнее тот факт, что сообщество экономистов без всяких сомнений приняло ложное утверждение одного из своих лидеров и, насколько известно, до сих пор никак на него не отреагировало.

Судя по всему, у экономистов, читавших достаточно широко растиражированное высказывание академика, просто не возникало внутреннего желания встроить данную им меру в реальный контекст и задать себе вопрос: “А сколько тракторов следует считать необходимым? Сколько тракторов имеется в ФРГ, в Италии, в Польше?” В сельском хозяйстве СССР тракторов на гектар пашни было в 10 раз меньше, чем в ФРГ и в 7 раз меньше, чем в Польше - но академик-экономист уверял, что колхозникам разумно было бы иметь тракторов в 20 раз меньше, чем в Польше и в 120 раз меньше, чем в Японии[8].

В 1990 г. меня пригласили на методологический семинар экономического факультета университета Сарагосы (Испания), где давались восторженные оценки книге А.Г.Аганбегяна “Экономическая перестройка”, как раз вышедшей на испанском языке с предисловием ведущего экономиста социал-демократа Рамона Тамамеса. Прочитав ее, я спросил декана, Хосе Антонио Биескаса, сколько, по его мнению, машин насчитывает тракторный парк сельского хозяйства СССР. Декан, сам видный специалист по аграрной экономике (и видный социал-демократ), этого не знал и заглянул в справочник. Реальное число его потрясло, и он попросил меня подготовить для студентов и преподавателей факультета лекцию, состоящую просто из представления временных рядов натурных показателей экономики СССР. Ее я подготовил к 1993 г., в виде дюжины графиков, на которых уже были видны результаты реформы. Эти графики и послужили “зародышем” будущей “Белой книги”, вышедшей в 2002 г.

Сдвиг к макроэкономике лишил количественное мышление экономистов опоры жестких, измеримых материальных величин. Эту «виртуальность» меры экономисты через школу и СМИ распространили и на все общественное сознание. Похоже, что больше всего от этого пострадало мышление именно левой интеллигенции. Те графики, что я сделал для лекции в Сарагосе с надписями на испанском языке, я потом еще не раз использовал, добавляя точки последующих годов. В 1999 г. у меня попросил снять их копию философ из Астурии Хосе Мария Ласо – он ехал как делегат от Испании на совещание коммунистических и рабочих партий в Афины[9]. Потом он мне рассказывал, что динамика натурных показателей советской и «антисоветской» экономики была для коммунистов полным откровением. Больше всего его поразил тот факт, что откровением она была, как ему показалось, и для делегатов КПРФ.

Фундаментальное искажение меры, оказавшее долгосрочное влияние на массовое сознание, было произведено идеологизированными экономистами при создании мифа о якобы аномально больших бюджетных дотациях сельскому хозяйству в СССР. Людей убеждали, что в рыночной экономике Запада дело обстоит совсем иначе – но конкретных данных, позволяющих ввести меру в систему пространственных координат, не приводили.

В 1986 году академик Т.И.Заславская обнародовала цифру: дотации к ценам на продукты питания составили в СССР 40 млрд. руб. Это 11 рублей на человека в месяц! Конкретно дотации на продукцию сельского хозяйства были приведены в массовой печати в такой сводке: «Дотации из бюджета на возмещение разницы в ценах, млрд. руб. (1988 г.): мясо и мясопродукты - 21,7; молоко и молочные продукты - 15,8; зерно - 5,2»[10].

Из этого следовало, что колхозы разоряют страну и сам тип сельского хозяйства надо менять (да и цены немедленно повысить). И никто из экономистов тогда не уточнил, как обстоит дело с дотациями в США и Европе. Не сказал, что в Канаде дотация из бюджета составила в 1986 году 96,7% фермерской цены на молоко. На деле именно на Западе сельское хо­зяй­­ство - это не рыночная, а бюджетная отрасль, сидящая на до­та­циях. Государство там содержит фермеров, как важную часть национального потенциала, вроде науки или армии.

Бюджетные дотации в 1986 году составили в США 74 млрд. долларов, в странах ЕЭС - 75 и в Японии - 50 млрд. Только так называемые «прямые безвозмездные выплаты в фермерский бюджет из федерального бюджета США» составили в 1987 году 17 млрд. долларов. При этом 90% дотаций на Западе были так называемыми дотациями «на поддержание цен и доходов». В целом по ОЭСР бюджетные ассигнования сельскому хозяйству составляли около половины затрат населения этих стран на продукты питания (а в Япо­нии и Финляндии - до 80%). Вот что были обязаны сообщить экономисты.

Страны Запада финансировали свое сельское хозяйство как чисто бюджетную отрасль. Вот строчка из отчета ООН: «В 1991 г. общая сумма сельскохозяйственных субсидий ОЭСР составляла 180 миллиардов долларов»[11]. К тому же Запад поддерживал свое сельское хозяйство и с помощью государственного протекционизма, таможенных барьеров, перекладывая таким образом финансирование этой поддержки и на потребителей. В том же отчете ООН сказано: «В 1990 г. в Японии и ЕЭС средний дополнительный счет за продукты питания, вызванный протекционистскими мерами, составлял 3000 долларов на семью». То есть, помимо бюджетных дотаций фермеры еще и от каждой семьи получали нерыночную поддержку в размере 3 тыс. долларов!

Дотации сельскому хозяйству в СССР по величине были просто несопоставимы с тем, что имело место на Западе. Например, в 1984-1986 гг. в ЕЭС было выдано 1099 долл. на 1 гектар сельскохозяйственных угодий. В СССР в пользовании колхозов и совхозов находилось 558 млн. га сельскохозяйственных угодий. Если бы сельское хозяйство СССР дотировалось в той же степени, что и в Западной Европе, расходы на дотации из госбюджета должны были бы составлять 613 млрд. долларов в год! Как могло сообщество экономистов позволить, чтобы от его имени распространялись сказки про «огромные дотации колхозам»?

А чем же лучше колхозов были, с точки зрения экономистов, западные фермы «на выходе»? С 1985 по 1989 г. средняя себестоимость тонны зерна в колхозах была 95 руб., закупочная цена зерна 170 руб., а фермерская цена тонны пшеницы в 1987/88 г. была во Франции 207, в ФРГ 244, в Англии 210, в Финляндии 482 долл. Доллара! Прикинули бы, сколько стоил бы у нас хлеб, если бы колхозы вдруг заменили фермами.

Потому-то правительству России и пришлось, начав реформу, оказывать протекционизм зарубежным производителям - против отечественных колхозных крестьян! В 1992 г. правительство Гайдара закупило у рос­сий­ского села 26,1 млн. т. зерна по 11,7 тыс. руб. за тонну (что по курсу на 31.12 1992 г. составляло около 28 долларов), а у западных фермеров – 28,9 млн. т. зерна по 143,9 долларов за тонну.

За годы «рыночной реформы» государственная поддержка сельского хозяйства в США возросла, а в РФ сократилась. Вот основные данные о бюджете Министерства сельского хозяйства США за 1999-2000 гг. (с его сайта в Интернете http://www.usda.gov/agency/obpa/Budget-Summary/2001/text.htm). Превышение расходов над приходом консолидированного бюджета Министерства составило в 1999 г. 91,6 млрд. долл. и в 2000 г. 105 млрд. долл. Почти все эти суммы представляют собой прямые, косвенные и скрытые субсидии, льготные ссуды или расходы на реструктурирование ссуд сельскому хозяйству.

В РФ в 2000 г. на поддержку сельского хозяйства (включая рыболовство) из консолидированного бюджета было выделено 55 млрд. руб. или менее 2 млрд. долларов). При этом федеральный бюджет по статье “сельское хозяйство и рыболовство” систематически не исполнялся (так, в 1998 году исполнение бюджета составило 27,1% от бюджетного назначения).

В США бюджетные ассигнования на сельское хозяйство составляют около 40% валовой продукции отрасли. В РФ в 2000 г. выручка сельскохозяйственных предприятий от реализации продукции, работ и услуг (величина, аналогичная валовой продукции ферм США) составила 140,1 млрд. руб., а бюджетные ассигнования и иное целевое финансирование – 6,4 млрд. руб. или 4,6% валовой продукции. Но главное, конечно, абсолютная величина государственного финансирования отрасли в целом: 100 млрд. долл. в год в США и 1,5 млрд. долл. в РФ. Мечты реформаторов сбываются.

С учетом всех этих достоверных данных замалчивание экономистами сведений о дотациях западным фермерам и их ценах являлось и является сознательной и злонамеренной ложью. Ведь нам вместо колхозов навязывали не какую-то неведомую, гораздо более дешевую форму производства, а именно фермерство западного типа - как же можно было не сказать о присущих этой форме государственных дотациях, когда как раз за дотации и проклинали колхозы! Но разве хоть сегодня видны какие-либо признаки рефлексии сообщества экономистов в отношении методологии?

Важным следствием утраты меры была во время перестройки несоизмеримость величин, вырванных из контекста. Думаю, идеологи использовали этот прием вполне сознательно - но как могла не замечать подлога масса образованных экономистов? А если замечать, то не реагировать на ложь, прикрытую авторитетом их профессионального сообщества?

Часто эта несоизмеримость создавалась при сравнении цен и уровня жизни в СССР и на Западе. Вот, В.А.Найшуль, который считается авторитетным экономистом, пишет в важной перестроечной книге, составленной экономистами из АН СССР и изданной тиражом 50 000 экз.: «Соотношение доходов населения в нашей стране и за рубежом таково, что, по нашим расчетам, на одну зарплату уборщицы в США можно нанять 12 советских инженеров»[12].

Давайте «взвесим» утверждение В.А.Найшуля. Понятно, что «нанять» хоть уборщицу, хоть инженера, означает выдать работнику в виде зарплаты определенную сумму материальных благ. Деньги в данном случае - это всего лишь платежное средство, эквивалент этих благ.

Найшуль утверждает, что, «по их расчетам», сумма материальных благ, получаемых на зарплату уборщицы в США, равна сумме благ, получаемых на 12 зарплат инженера в СССР. Это его утверждение абсурдно: уборщица в США на свои 1200 долларов (якобы официальный эквивалент зарплаты 12 инженеров в СССР того времени – хотя и тут уже большая натяжка) живет в трущобе, снимая комнату за 400 долларов, а ее сын жрет плохую пищу, становится одутловатым дебилом и подвизается в уличной банде. В тот же момент 12 инженеров в СССР занимали 12 квартир, ездили летом в Крым или на байдарке по Карелии, водили сына в музыкальную школу или на фигурное катание и т.д. и т.п. Печально, что эти 12 инженеров верили экономисту В.А.Найшулю и завидовали американской уборщице, которая якобы зарабатывает в 12 раз больше, чем каждый из них. Но здесь мы говорим не об инженерах, а об экономистах, которые убеждали инженеров с помощью «количественных данных».

Это – тип нарушения инструментов меры, который известен под названием «феномены Пиаже» (Ж.Пиаже открыл его, изучая мышление детей, и описал в работе «Генезис числа у ребенка»). Заключается оно в неспособности количественно сравнивать предметы, имеющие разную форму. Так, два шарика пластилина равного диаметра кажутся детям одинаковыми. Но если их раскатать в полоски разной длины, то более длинная полоска кажется большой, а короткая – маленькой.

Пиаже нашел, что в основе этого явления лежит тот факт, что многие дети, подростки и даже взрослые люди не владеют «принципом сохранения величины или количества», в то время как овладение этим инструментом меры «составляет необходимое условие всякой рациональной деятельности». Мы могли наблюдать, как это условие утрачивалось (точнее, временно «отключалось») в среде экономистов, а потом и интеллигенции в целом.

Внешним проявлением «феноменов Пиаже» является склонность сравнивать величину предметов по одному какому-то внешнему, выдающемуся признаку, не делая в уме структурного анализа объектов сравнения. Если бы человек в уме строил профиль существенных признаков, то о двух полосках пластилина, раскатанных из двух одинаковых шариков, он сказал бы: эта полоска больше по длине, меньше по толщине и равна другой по весу. И если бы главным признаком сравнения был бы вес полосок, то человек признал бы, что они равны.

Этот методологический дефект количественных сравнений был усилен и использован в идеологических целях. Например, в конце 80-х годов идеологи уверили людей, что доллар как эквивалент материальных благ равноценен 10 рублям. Признаком, по которому делалось сравнение, была цена покупки на Западе и продажи в СССР бытовой электроники (например, видеомагнитофонов). И бесполезно было в противовес этому указывать на то, что данный специфический класс товаров занимает небольшое место в жизнеобеспечении, предлагать пройтись для сравнения покупательной способности доллара и рубля по всему спектру благ. Человек, имевший хорошую квартиру с газом, отоплением и телефоном, а также дачу под Москвой, считал себя бедняком по сравнению со своим западным коллегой только потому, что у того был автомобиль. На Западе полоска пластилина больше!

 

 

 



[1]Хотя число выглядит «точным» знаком, оно на деле часто служит метафорой (а иногда и гиперболой). Поэтому манипуляторы запускают в общественное сознание числа, деформирующие («поражающие») воображение. Они просто обезоруживают разум человека. И.Бунин писал в книге «Окаянные дни» (1918): «Люди живут мерой, отмерена им и восприимчивость, воображение - перешагни же меру. Это как цены на хлеб, на говядину. «Что? Три целковых фунт!?» А назначь тысячу - и конец изумлению, крику, столбняк, бесчувственность».

[2] Лингвисты отмечают интенсивный процесс квантификации русского языка в течение последнего десятилетия. Это выражается, например, в широком использовании приставок сверх-, супер-, мини- (иногда приходится даже видеть вывеску минисупермаркет).

[3] Т.И.Заславская. Перестройка и социализм. – В кн. «Постижение. Перестройка: гласность, демократия, социализм». М.: Прогресс. 1989. С. 230-232.

[4] Н.П.Шмелев. Экономические перспективы России. - СОЦИС, 1995, № 3, с. 12-16.

[5] Манипулирующая сила числа многократно возрастает, когда числа связаны в математические формулы и уравнения - здравый смысл против них бессилен. В сфере экономики даже возник целый большой жанр - целая «наука» эконометрия; ее репутация рухнула в момент кризиса 1973 г., когда все ее расчеты оказались ложными.

[6] Тут кроме ложной меры есть и подмена предмета. Автор намекает на то, что в советской экономической системе 9/10 картофеля пропадало. Это подлог, ибо вовсе не весь картофель должен «попадать в кастрюлю» - значительная часть его идет на корм скоту и как сырье крахмало-паточной промышленности, не говоря уж о посадочном материале. В рациональном рассуждении следовало сказать: «Из той части произведенного картофеля, что предназначалась для потребления в качестве продукта питания, в кастрюлю попадало только ...%».

[7] Поскольку в машинах и оборудовании (то есть в продукции машиностроения) заключалось чуть более 50% всего металлического фонда СССР, то даже если бы при металлообработке вне машиностроения совершенно не образовывалась стружка (предположение заведомо неверное), на машиностроительных предприятиях её никак не могло бы образоваться более 17,7% от использованного металла.

[8] То, что никаких возражений от других экономистов тогда не последовало, само по себе было очень тревожным признаком. Перед выборами в Госдуму 1993 г. я общался с руководством Аграрной партии России. Однажды мы беседовали в кабинете В.И.Стародубцева, и я спросил, как было возможно, чтобы столь широко распространялась такая гротескная ложь о тракторном парке страны – и никаких возражений. И.П.Рыбкин, который в конце 80-х годов работал в Волгограде рассказал, что в 1989 г. там проходило какое-то всесоюзное совещание с участием А.Г.Аганбегяна и его прямо спросили, на каком основании он делает такие утверждения. Он просто не стал отвечать на этот вопрос. В.И.Стародубцев в свою очередь рассказал, что он как член Президентского совета в 1990 г. летел вместе с А.Г.Аганбегяном на какую-то встречу в Париж и, сидя рядом с ним в кресле, задал ему тот же самый вопрос. И опять, А.Г.Аганбегян, глядя ему прямо в глаза, не сказал в ответ ни слова.

[9] Х.М.Ласо – редкостный эрудит и легендарная личность, создатель «университета Бургоса». В тюрьме Бургоса содержались антифранкисты. Он сам пробыл там около 30 лет и организовал полный курс гуманитарного университета для заключенных, сам читал ряд дисциплин.

[10] «Аргументы и факты», 1989, № 37.

[11]  «Отчет по человеческому развитию. 1994». ООН, Оксфорд Юниверсити Пресс. - Цит. в «Общество и экономика», 1996, № 3-4

[12] В.А.Найшуль. Проблема создания рынка в СССР. - Постижение. Перестройка: гласность, демократия, социализм. М.: Прогресс. 1989. C. 453.

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница