Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 2(38), март 2006г

Схема и метод в рефлексии. Философия и наука. Понятие мыследеятельности

Ю.В. Громыко

Научная формы мышления организуется и строится по такой единице, когда есть, с одной стороны, знание или система знаний, которые согласованы и соотнесены, а с другой стороны - проработана и очерчена выделенная структура объекта. И дальше я свое мышление подчиняю различным способам движения по такой единице. Поэтому я уже не могу характеризовать и описывать некоторое знание, не строя некоторого жесткого объектного отнесения, не определяя вообще, к чему это знание относится, и что я под этим имею в виду. С точки зрения такой структуры мышления, философское мышление оказывается чем-то недействительным, слишком свободным, слишком фантастичным, фантазирующим, поскольку жесткое выделение и прорисовка структуры объекта осуществляются, прежде всего, в формах моделей. Отсюда возникла и вся проблематика моделирования, которая закладывалась в естественные науки, поскольку моделирование является в этом плане значительно более жестким, жестко организованным.
Лекция из первой книги "Мыследеятельность"
http://www.situation.ru/app/j_art_1096.htm

Лекция 8

СХЕМА И МЕТОД В РЕФЛЕКСИИ. ФИЛОСОФИЯ И НАУКА.

ПОНЯТИЕ МЕТОДОЛОГИИ

 

Громыко Ю.В.: Рефлексию можно осуществлять многопланово и по-разному, но я буду осуществлять рефлексию в контексте той реализационной работы, которую провожу. Сейчас важно выделить основное содержание, которое мы обсудили на прошлой лекции. Итак, на прошлом занятии мы ещё раз восстанавливали, каким образом категорию “форма — содержание” можно применять в процессе анализа текста параграфа учебника географии. Мы получили следующее: оказывается, что категория “форма — содержание” может иметь и имеет две совершенно разных интерпретации и два разных употребления.

Одно употребление происходит тогда, когда я начинаю категорию “форма — содержание” применять к тому объекту, который представлен и описан в учебнике. В частности, таким объектом может служить и то, что как бы скрыто за текстовым материалом. И как мы выяснили, его ещё надо как бы “вытащить”, реконструировать из текста, то есть перейти от некоторого текстового материала к видению того самого объекта, который за текстом стоит. И в этом, собственно, заключается основная проблема. Часто мы читаем текст и так устаем от этого текстового месива... Но в том и заключается одна из трудностей всякого мыслительного искусства, чтобы на основании самого текста суметь выйти во вне текстовую рамку, куда-то за текст.

Во второй половине XIX века был такой очень интересный психолог и философ Теодор Липе, который этот момент представлял метафорически. Он говорил, что “сознание должно выскочить за свою тень”. То есть само сознание кроме света имеет что-то еще, как говорил Декарт: “Всегда, когда есть свет — значит есть тень”. Следовательно, сознание, кроме того, что испускает свет, ещё отбрасывает и тень. Так вот проблема и заключается в том, чтобы “выскочить за свою тень”. Так точно происходит и с текстом. Вроде бы текст читателя куда-то ведет, на что-то указывает, но оказывается, чтобы прочесть текст по-настоящему, восстанавливая то, что в нем написано и о чем сказано, нужно ухитриться “выскочить” за текст, то есть “за тень сознания”.

И с этой точки зрения, мы пришли к тому, что категория “форма” прежде всего применима к тому объекту, который восстанавливается за данным текстом. В нашем случае этим объектом являлось отношение человеческой деятельности и природы. И здесь возникал вопрос о том, каким образом мы пришли к категории “форма”, анализируя этот объект — взаимодействие деятельности и природы. Мы пришли к выводу, что неясна сама форма объекта, потому что до сих пор сегодня в науке и на практике не отработана форма взаимодействия человека и природы. И поэтому абсолютно неясно, каким образом человек взаимодействует с природой с точки зрения последствий и результатов такого взаимодействия. В нашем понимании все это представляется большой “черной дырой”. И отсюда возникает такая неточная и многозначная формулировка в учебнике географии по поводу “нежелательных изменений” природы, где биологические кризисы объясняются тем, что они связаны с нежелательными явлениями, которые происходят в природе. То есть человек сначала что-то делает с желанием, а после того, как он это делает, уже без всякого его желания начинает разрушаться природа. И это, как я в прошлый раз пытался показать, связано с тем, что неясна форма взаимодействия совокупного человечества, или человеческой деятельности и природы. Это как бы одно направление — одна трасса. А здесь нам придется исследовать разные трассы использования категорий.

Есть ещё и другой план использования категории “форма — содержание”. Это собственно деятельность” или тот способ мышления, который я демонстрировал, как вы помните, в связи с проблематизацией. Когда мы, выделяя один тезис, искали по отношению к нему второй — антитезис (или контр-тезис), и на отношении этих тезисов и антитезисов (контр-тезисов) фиксировали, что собственно в тексте отсутствует. При этом я отмечал, что второе использование категории “форма” связано с организацией определенного способа мышления (см. Схему 1). И в данном случае таким способом мышления являлась проблематизация.

И у нас получилось, что, оказывается, категория “форма — содержание” имеет два совершенно разных пласта интерпретации. Это с одной стороны. Но за счет этой же категории, с другой стороны, эти два пласта интерпретации могут быть завязаны в единое целое. Потому что вроде бы одна и та же категориальная оппозиция используется по отношению к двум совершенно разным пластам.

Итак, в одном случае — это использование и применение категории “форма — содержание” по отношению к объекту, а в другом — использование категории “форма — содержание” по отношению к способу мышления. В нашем случае в качестве объекта рассматривалось взаимоотношение человеческой деятельности и природы, а способом мышления была проблематизация.

Таким образом у нас реально получилась вот такая достаточно простая, в какой-то мере элементарная схема. И мы по ней, фактически, осуществили наше смысловое движение. Схема задает некоторую единицу, которая для меня и называется методом,. Собственно^ это и_есть метод. И когда говорят “методология”, “метод”, то, фактически, такого типа единица и образует метод, потому что она собственно и позволяет организовать мою достаточно сложную интерпретационно-понимающую деятельность и мыслительную работу.

С другой стороны, схема позволяет восстанавливать собственно предметный план той науки или того содержания, с которым я работаю, в данном случае всё, что связано с объектом. В то же время оказывается, что я всегда с объектом работаю не в каком-то безвоздушном пространстве, а на земле, в реальном окружающем меня мире. И аналогия, которую я всё время воспроизвожу, какая-то не та, я её всё время как бы отрицаю. Потому что мы все свои представления о мышлении берем из той области жизни, которая нам доступна. А это, фактически, наш чувственный мир. Нам пока что доступно то, что мы хорошо понимаем. А мы хорошо понимаем наш чувственный опыт: есть вещи — мы с ними сталкиваемся.

Так вот, аналогии, связанные с вещами, когда мы переходим к процессам мышления, оказываются невозможны. И в данном случае оказывается невозможным такое представление, что есть объект, он где-то вне меня, и я могу на него смотреть, как-то к нему относиться. И задача как бы заключается только в том, чтобы правильно это отношение построить, правильно его видеть, не искажать, когда я на него смотрю, и выделять в нём те характеристики, которые мне нужны. А оказывается, что ситуация состоит совершенно в другом. А именно в том, что для того, чтобы начать как-то работать с объектом, я должен форму своей работы ещё специально предварительно построить. Вот и в прошлый раз мы для того, чтобы дойти до объекта, осуществляли процедуру проблематизации. То есть строили вполне определенный, отрабатывавшийся и складывавшийся в очень длительном временном отрезке современный способ мышления.

Хотя проблематизация имеет корни ещё в античности, то есть в манере Сократа, в процедурах Платона, но это — современный способ мышления. Фактически, он начинает применяться с Николая Кузанского, затем интенсивно развивается в Новое время и выходит “на простор” общечеловеческого мышления в XX веке. В этом смысле, работать, не умея проблематизировать, на мой взгляд, в XX, а тем более в XXI веке невозможно. Но мне важно еще раз подчеркнуть, что, фактически, выход на объект предполагает одновременно построение и организацию определенного способа мышления, с помощью которого на этот объект можно выйти. Другими словами, выйти на объект, не выстроив никакого способа мышления, — невозможно. Мы осуществляем выход на объект только за счет того, что одновременно с этим выходом на объект по тем или иным правилам организуем свое

СХЕМА1

 

собственное мышление. И у нас как бы два плана возникает: с одной стороны — объект, с другой стороны — способ мышления. И вот эта двуплановость образует ту единицу, которую я называю методом. В данном случае так получилось, что за счет нескольких уроков мы фактически отработали процедуру метода. И с этой точки зрения, выделение процедуры метода здесь является принципиальным и важным.

Но теперь я должен характеризовать эту самую единицу (метод), прежде чем мы перейдем к параграфу истории. Дальше мы попробуем сделать следующую работу, которая тоже очень принципиальна. После того, как метод выделен на том или ином фрагменте материала, его всегда очень полезно перенести на другой фрагмент материала. Итак, метод мышления строится всегда при работе с конкретным предметным материалом. И после того, как он получен, то есть на одном фрагменте предметного материала мышление осуществлено, мы дошли до некоторого результата, который нам важен, в частности зафиксировали проблему в учебнике географии. После того, как мы отрефлектируем, каким методом здесь действовали, возникает следующий очень важный момент, связанный с переносом _метода с одного фрагмента материала на другой.

Итак, при работе с методом мы выделяем три части.

Во-первых, собственно построение метода при работе на предметном материале. Это то, что мы проделывали на предыдущих двух или трех занятиях относительно учебника географии.

Во-вторых, после того, как мы проделали эту работу на материале учебника и фактически восстановили метод при работе с этим материалом, мы осуществили следующую процедуру — рефлектировали и описывали метод. Вот это достаточно простое графическое изображение (см. Схему 2) и есть способ построить символическую репрезентацию метода. И важность этого момента состоит в том, что я, с одной стороны, всё понимаю, как двигался, как осуществлялось мое движение в мышлении, но теперь это своё понимание должен перевести в некоторую материальную форму. И тем самым отрефлекти- ровать метод своего движения. В частности, это изображение на рисунке 2 и является такой попыткой.

И в-третьих, после того, как я всё это сделал, я должен попробовать перенести метод на следующий фрагмент материала. За счет этого переноса потом, уже на следующем витке рефлексии, я могу что-то, может быть, новое понять и про сам метод. Потому что оказывается, что при переносе метода на новый материал (это мы уже обсуждали с точки зрения категории “форма — материал”) приходится преобразовывать саму форму, то есть сам метод при переходе на следующий фрагмент материала. И собственно вот здесь вся игра этих трех категорий (“форма — смысл”, “форма — материал” и “форма — содержание”) впервые становится очевидной и начинает активно работать. (Это я вам напоминаю лекции, в которых обсуждал эти три категории.)

Теперь следующий момент, который характеризует данного типа форму мышления, которая осуществляется при помощи метода. Здесь

важно, что левая часть, выделенная на схеме (Схема 2), характеризует предметную составляющую метода, а правая часть на схеме характеризует и определяет формально-мыслительную составляющую метода.

С этой точки зрения, разложение метода на такие составляющие является весьма искусственной процедурой, потому что эти составляющие в реальном процессе мышления завязаны друг с другом, переплетены. Это я так показываю на схеме для того, чтобы можно было специально о них поговорить. Левая составляющая называется “предметная составляющая метода”, а правая — “формально-мыслительная составляющая метода”. Но такая организация метода мышления весьма проблематична и до настоящего времени не принята в разных научных, профессиональных и предметных сообществах. Потому, что так представленный метод — это есть, собственно, попытка построить некоторую взаимосвязь между философией и наукой. Таким образом организованный и представленный метод — это способ ответить на стародавний вопрос, на который до сих пор нет однозначного ответа: а какова, собственно, связь между философией и наукой? Вообще, философия и наука — это одно и то же или это совершенно разное?

Если мы открываем учебник философии, любой наш советский учебник или самый новый, который недавно вышел, и по нему все сдают кандидатский экзамен (старым преподавателям, но по новому учебнику), также происходит очень интересное взаимодействие формы и материала. Правда, здесь не поймешь, кто — форма, а кто — материал. То ли старые преподаватели — это материал, а новый учебник и прочитавший его студент — форма, которая накладывается на этот материал, то ли, наоборот, студенты — материал, а преподаватели — старая форма? Тем не менее все, кто не подходит под форму, отсекаются.

Так вот, если мы откроем этот новый учебник — там сказано, что философия — это наука. Поэтому здесь возникает очень сложный следующий пласт при описании самой структуры этого метода. Поскольку это, фактически, вопрос о том, как связаны и связаны ли во что-

 

СХЕМА 2

то одно философия и наука? Если при анализе этого вопроса придерживаться, с одной стороны, традиции немецкой классической философии, если двигаться относительно этой традиции в направлении таких фигур, как Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, и других, помельче: Шульце и др., то в работах этих философов утвердилась точка зрения, что создаваемая ими спекулятивная философия и должна в конце концов заменить собой науки. Такая закладывалась вполне осмысленная, жесткая программа, направленная на то, чтобы создаваемая спекулятивная философия могла бы заменить науку. Собственно системы, которые создавались этими величайшими философами и представляли собой попытку каким-то образом проинтерпретировать результаты наук, которые были получены к тому периоду и затем их фактически, снять в системно проработанном, развернутом виде.

Но поскольку мы рассматриваем уже период после того, что произошло, когда такая форма, немецкая классическая философия, была создана, мы имеем целый набор различных школ продолжателей великих немецких философов: кантианцев — представителей таких школ и направлений, которые осознанно воспроизводят метод Иммануила Канта, работая и с философией, и в разных научных и предметных областях, соответственно точно так же фихтеанцев, шеллингианцев гегельянцев. Вот собственно все эти течения, которые особенно мощно разрослись в конце XIX и начале XX века, — это основные направления развития философии, обозначенные по именам ведущих немецких философов. Сторонниками этих направлений и движений было отчетливо показано, что собственно снять (я этому слову придаю философский смысл. Это понятие очень любил Гегель, где для него слово “снять” означало — “преобразовать и вытеснить ту или другую культурную функцию”. С этой точки зрения, Гегель считал, например, что христианство “сняло” язычество. То есть все проблемы, которые существовали в языческой религии, христианство втянуло внутрь и дало им совершенно новую программу и интерпретацию. И поэтому любая культурная функция не разрушается, а с точки зрения Гегеля — “снимается”.) в философии проблематику наук не удалось.

Тем более, что в конце XIX и начале XX века развернулась резкая критика со стороны ведущих представителей различных позитивных наук основных философских программ. Критика шла и со стороны физиков, и лингвистов, и естествоиспытателей (в общем, какую область знаний ни возьми). В первую очередь они осуществляли жесткую критику программ философских настроений, философских идей, которые были созданы до этого. Поэтому период конца XIX — нача-^ ла XX века называется в истории философии периодом резкой вспышки позитивизма, то есть такого направления, где в оппозиции к философии выступает на первый план собственно научная форма. И нам уже в середине XX века приходится фиксировать этот факт, как абсолютно достоверный и реальный, и утверждать, что собственно философские способы мышления, понимания, как они сложились прежде всего, в немецкой философии, и научные способы мышления, как они сложились в Новое время и дальше развивались и получали

всё новые и новые интерпретации, существуют как две равнозначные формы мышления и не могут рассматриваться в плане “снятия” одной формой другой. И в этом смысле, просматривая эти два века, мы должны, как наблюдатели, просто признать и зафиксировать, что две эти культурные формы, а именно — философская и научная — существуют как равномощные. И причем, несмотря ни на что, некоторый перевес здесь получила научная форма, сделав ряд заимствований у философии и осуществив ряд интересных и достаточно сложных преобразований.

Но поскольку эти формы выделены, зафиксированы и противопоставлены друг другу, возникает необходимость более содержательно и полно проинтерпретировать, что из себя обе эти формы представляют с точки зрения устройства самого мышления. Другими словами, как они могут быть описаны и представлены.

Потому что пока этот факт взаимодействия, попыток взаимного отрицания и “снятия” философией науки и наукой философии может быть представлен как борьба каких-то социальных групп. Одна из них называет себя философами, а другая — учеными, и каждая пытается захватить ведущую проблематику, принизить для общественного сознания, то есть для всех остальных людей, всего общества значимость другой группы. И хотя такой социальный факт имел место, но в философии и в науках, особенно в XIX веке, всё происходило культурно, не так “коммунально” и грубо, как в конце XX или в начале XXI века.

Например, в конце XX века вполне можно представить такую картину: большая толпа философов может прийти в Академию наук и всех выгнать оттуда, сказав, что все ученые очень плохо относятся к рынку и вообще не нужны стране за Чернобыль, разрушенный Арал и т.д. И наоборот, ученые могут однажды прийти в “желтый дом” (здание Института философии РАН) и сказать: “Убирайтесь все, потому что вы не построили за 80 лет знание про общество, мы не знаем, в какой стране живем, и т.п. Вы не способны ничего создать в новых экономических условиях, не строите знание!'”. Сейчас и такое возможно. А иногда даже полезно такие картины себе представить, чтобы задать вопрос: почему они до сих пор этого не делают?

И здесь поэтому снова приходится реконструировать и обсуждать различие самих форм мышления: философской и собственно научной. Так вот, с точки зрения этих форм мышления, мы должны зафиксировать следующее, что философская форма мышления, прежде всего, связана с использованием категорий, категориальных структур. Например, мои лекции про категории были скорее философеко-мето-дологического плана, с ударением на первом слове. Категориальная форма является как бы основной формой философского мышления. И фактически программу такого развития философского мышления, как отмечает такой крупнейший европейский ум и очень интересный философ первой половины XX века Эдмунд Гуссерль, заложили еще Платон и Аристотель. Э. Гуссерль даже фиксирует в форме своей какой-то догадки, что надо всё это искать в элементах непрерывной коммуникации, в каких-то даже игровых моментах взаимодействия, которые осуществлялись в Академии Платона и потом в Лицее Аристотеля. Дескать, там регулярно собирались какие-то “умные мужи”, женщин туда не пускали, что-то там обсуждали, о чем-то спорили, веселились, а потом человечество на 2000 лет оказалось спрограммированным. Оно стало эксплицировать и развивать эту форму мышления, которая оказалась невероятно мощной. Если вдуматься, то становится немножко не по себе от того, что действительно форма мышления, сложившаяся у Платона и Аристотеля (то, что эти два человека, представители двух групп, во взаимодействии друг с другом фактически наметили), оказалась мощнее, чем вся религиозная программа Христианства.

С этой точки зрения, философия, прежде всего, связывается с категориальной работой. А сама эта категориальная работа, то есть использование категорий, может быть представлена совершенно по-разному. В том числе существуют и философские школы, которые утверждают, что они двигаются и работают вообще без категорий. Если, например, взять сочинения французского философа-экзистенциалиста Жан-Поля Сартра, то собственно такой четко выраженной, представленной категориальной работы в его текстах не найдешь. Тем не менее, его всё равно нужно относить к философам и описывать его работу с точки зрения этого гигантского пласта мышления, связанного с работой в категориях. Потому что использование категорий задает определенный уровень или пласт самого мышления. С этой точки зрения, категории — не просто язык, скажем, слова “форма — смысл”, “форма — содержание”, “форма — материал”, о которых я прошлый раз рассказывал, а это еще и определенный уровень мышления. И он требует, как мы это, например, делали на учебнике географии, не только анализировать текстовой материал, но и собственно восстанавливать основания того текста, который в данном случае описан. Поэтому категории — это один из способов выявлять основания той мысли, которая осуществляется и строится. И собственно для выявления этих оснований категории и используются.

Но вместе с тем, мышление, при помощи которого можно работать с основаниями того или другого суждения, той или иной мысли, — это, собственно, рефлексивное мышление. И рефлексия — это вторая важнейшая характеристика, если говорить на философском языке (все философы, как правило, делают ударение на втором слоге — “рефлексия”, а собственно слово “рефлексия” с ударением на последнем слоге методологи изобрели). Рефлексия и рефлексивное мышление — это вторая важнейшая характеристика собственно философского мышления. А категории являются, фактически, средством организации такого мыслительного стиля. То есть когда я не просто смотрю, как это Фихте блестяще описывал, “сам я смотрю на стену — я вижу стену”, а начинаю анализировать то, как я смотрю, что означает само мое “смотрение”, обнаруживаю себя, и дальше это всё развертывается: сам этот переход от смотрения на стену или от смотрения в текст к анализу того, как я смотрю, и что это означает, что я смотрю. Собственно, вот этот стиль, эта форма характеризует рефлексивное мышление.

И как это обычно бывает в любых культурных образованиях при движении любых культурных функций, две выделенные характеристики могут отделяться, входить в оппозицию друг к другу. Могут делаться попытки, скажем, выбрасывать вообще категориальное построение и обращаться только к рефлексивным способам движения. Но поскольку исходно, в самом истоке, при формировании философии две эти характеристики выступали в синтетическом единстве, то есть для Платона и Аристотеля собственно рефлексивная форма мышления и использование категорий было “единым”, одним, то как бы потом представители последующих школ философии ни изолировали, ни пытались разделить и разбить две эти важнейшие характеристики философского мышления, всё равно, человек, изучающий сам стиль философского мышления, всегда может восстановить оба эти плана. С одной стороны, наличие в философском мышлении категориальных структур, которые могут быть вытеснены и не представлены на поверхности, и, с другой стороны, — собственно рефлексивных структур мышления. Это первый момент.

Теперь, если с этой точки зрения характеризовать научное мышление, то важнейшей его характеристикой является предметность, или предметная организация. Установить точно, когда возникла наука, — достаточно сложно. Но есть ряд ученых, которые считают, что зачинатель всех наук — Аристотель. И это весьма обоснованно, если рассмотреть эту версию с помощью категорий “форма” и “содержание”. Потому что Аристотель действительно является зачинателем если не всех, то многих европейских наук. Но он создавал все эти науки в форме философии. Это тоже очень важно. Если мы различаем категорию “форма” и “содержание”, то нам уже понятны такие переходы, когда содержание одной формы может воспроизводиться и осуществляться совершенно в другой.

А вот собственно создание научного мышления, как особой формы,. отличной, противопоставленной философии, — это, конечно, заслуга Нового времени, и прежде всего таких мыслителей, как Бэкон, Галилей и Декарт. Они и считаются родоначальниками научной формы мышления. Хотя Бэкон и Декарт больше являются философами, а Галилей — больше ученым, они работали с обеими формами мышления. И это был достаточно редкий, счастливый момент в развитии мышления, когда три таких выдающихся европейских мыслителя использовали наравне обе формы мышления — и философскую, и собственно научную, которую они же и создали как таковую.

Кроме того, они создали предметную форму организации научного мышления. Что ее характеризует? А ее характеризует наличие определенной структуры или системы знаний, отнесенных к четко обозначенной и выделенной структуре объекта. Вот собственно наличие такой единицы: с одной стороны, системы знаний (эту систему может репрезентировать и одно какое-то знание, но в принципе — система знаний), то есть нескольких знаний, согласованных и связанных друг с другом (я пока под словом “система” понимаю нечто такое достаточно простое), и, с другой стороны, эта система знаний жестко отнесена к четко прорисованной и выделенной структуре объекта. Наличие такого типа единицы и организации мышления позволяет нам дальше обсудить, что такое естественнонаучная, или научная, форма мышления. Я не оговорился: науки возникли, прежде всего, как естественные науки. В частности, физика является таким образцом науки, по которому затем строились все известные нам науки, или делались попытки создать или построить новые науки. В этом смысле, когда говорится, по крайней мере, в нашем европейском ареале о Науке с большой буквы, то имеется в виду прежде всего физика.

Итак, нам нужно характеризовать научную форму мышления точно так же, как мы характеризовали философскую форму мышления. Так вот, научная формы мышления организуется и строится по такой единице, когда есть, с одной стороны, знание или система знаний, которые согласованы и соотнесены, а с другой стороны — проработана и очерчена выделенная структура объекта. И дальше я свое мышление подчиняю различным способам движения по такой единице. Поэтому я уже не могу характеризовать и описывать некоторое знание, не строя некоторого жесткого объектного отнесения, не определяя вообще, к чему это знание относится, и что я под этим имею в виду. С точки зрения такой структуры мышления, философское мышление оказывается чем-то недействительным, слишком свободным, слишком фантастичным, фантазирующим, поскольку жесткое выделение и прорисовка структуры объекта осуществляются, прежде всего, в формах моделей. Отсюда возникла и вся проблематика моделирования, которая закладывалась в естественные науки, поскольку моделирование является в этом плане значительно более жестким, жестко организованным.

Таким образом, с одной стороны, наличие рефлексивного мышления и категорий определяет характеристику философской формы мышления как таковой, а с другой стороны, наличие такой единицы, как система знаний, соотнесенная с прорисованной и выделенной структурой объекта, характеризует научную форму мышления. Как я уже сказал, для тех людей, которые создавали предметную организацию собственно научного мышления, словосочетание “предметная организация” очень важно. Наличие такой структурной единицы, где система знаний соотнесена с прорисованной и выделенной структурой объекта и задает организацию научного мышления. То есть я свое мышление (если я — ученый) организовываю подобным образом. И всё время стараюсь выделенное знание (или набор знаний) четко фиксировать, к какому объекту оно отнесено. И наоборот, относительно того, как прорисован объект, у меня могут возникать новые гипотезы о его устройстве. Я тогда могу ставить вопрос: а эти мои гипотезы, они подкреплены какими-то имеющимися знаниями или нет? И осуществлять как бы обратное движение (точнее, прямое и обратное). Так вот, эти прямые и обратные движения и есть, фактически, форма организации моего мышления, которая называется предметной. И эта структура в целом, то есть система знаний, соотнесенная с прорисованной структурой объекта, и задает единицу предмета. Он может рассматриваться дальше, и там могут появляться другие составляющие. Вообще, любая наука, если она настоящая, обязательно содержит внутри себя такого типа единицу. Берем ли мы физику или какие-то другие дисциплины, там всегда присутствуют та или иная модель и знание, которое к этой модели отнесено. Это обязательный момент.

Как я уже говорил, для Галилея, Декарта и Бэкона (создателей предметной формы организации мышления) не было проблемы со-организации философии и науки, потому что они сами работали и блестяще продвигались в обеих этих ипостасях. В определенный момент были философами, а в другой момент — учеными; и даже их тексты так можно группировать. Таким образом организована, например, книга Галилея: ряд “бесед” у него — это в чистом виде философские тексты, а другой ряд “бесед” — сугубо предметные. Точно так же, скажем, у Декарта: в разделе аналитической геометрии он — ученый-математик, а в знаменитых рассуждениях о методе он выступает как философ. И с этой точки зрения, для этих мыслителей не надо было решать проблему связи науки и философии, потому что они всё это организовывали в своем живом мышлении, осуществляя то сугубо философскую работу, то чисто научную.

А в дальнейшем, особенно в немецкой классической философии, проводились попытки снять научную форму мышления и построить философскими средствами альтернативу наукам. В этом смысле такой достаточно последовательно проделанной попыткой является система Гегеля. Например, Гегель в своей “Философии природы” ставит задачу построить спекулятивную физику. Не физику в обычном смысле, а спекулятивную физику, то есть дать в структурах рефлексивно-категориального мышления свою собственную интерпретацию и понимание того, чем должны заниматься науки о природе. После чего наук в их обычном устройстве быть не должно. Последующий после немецкой классики период развития философии связан как раз с попыткой реализовать эти программы, представленные в философских системах. При этом было обнаружено, что реализовать эти попытки не удается, и, таким образом, философией науки не вытесняются, не уничтожаются и не вытесняются.

И собственно весь XX век обсуждался вопрос о том, каким образом философия и наука могут быть связаны, в чем основания этой связи, могут ли они быть связаны вообще, и даже возникали такие радикальные вопросы типа: нужна ли вообще наука? Хотя у этого последнего вопроса о том, что наука не нужна, до сих пор есть свои последователи-философы, положительно он не решается. Потому что наука за последние два века установила очень прочные связи с системой производства и инженерией, став действительно важнейшей производительной силой. Поэтому вопрос об уничтожении науки сейчас не имеет смысла, и человечество вынуждено обсуждать какие-то другие вопросы: о критике науки, о замене существующего типа научности каким-то другим, то есть о типах научности: не что такое наука вообще, а какой тип научности нужен человечеству.

И с этой точки зрения, в контексте противопоставления философии и науки, где в течение XX века взаимная проблематизация данных форм мышления была доведена до предела, постоянно ставился вопрос: может ли быть построена и формировалась ли на протяжении всей истории такая мыслительная форма, которая могла бы обеспечивать связь этих двух разных форм мышления?

А обоюдная критика философией науки и наукой философии заключается в следующем: с точки зрения философии, наука является безответственной формой мышления, то есть эта невероятно мощная форма мышления абсолютно безответственна. И в плане того, что такое наука, есть два совершенно разных типа интерпретации фигуры Галилея. Как правило, обычно Галилей противопоставляется философу Джордано Бруно. Тот пошел на костер за свои убеждения, а Галилей — остался жить, и якобы спасая свою жизнь, в конце концов утверждал, что Земля неподвижна, то есть отстаивал суждение в русле системы Птолемея, освященной церковью. Но поскольку Галилей был фигурой сложной (он был хитроумным, как Одиссей), то в этом поступке разными литераторами и философами усматриваются две стороны.

С одной стороны, беспринципность и безнравственность, и здесь Галилей противопоставляется Джордано Бруно. Хотя сложно судить человека из глубины веков: если мы на себя всё это как бы примерим, то нам станет здесь совсем не просто: всё равно, что 1937-й год на себя примерить. Как бы мы себя повели на месте Галилея и Бруно?

А с другом стороны, теми, кто отстаивает научную форму мышления и гений Галилея, выделяется другой эпизод, связанный с тем, что Галилей перед смертью сказал: “А все-таки, она вертится!”, и в этом смысле как бы обманул инквизицию. Обе эти стороны важны, и они, видимо, фигурируют в научной форме мышления. И вообще всё это символизировано в судьбе такого мыслителя, как Галилей.

Но основная и последовательная критика философией науки состоит всё-таки в том, что наука безнравственна и безответственна. Что это означает? Дело в том, что, как правило, ученые не продумывают до конца тех оснований и последствий, к которым приводят их теоретические построения. Поскольку ученый строит объективное знание, то есть независимое от человека и от субъекта, и это заложено в качестве основной, важнейшей характеристики научности как таковой, которая формировалась в естественных науках. Ученый должен получить объективное знание, двигаться к истине. А обратной стороной этого утверждения является то, что самоопределение ученого от его нравственных исканий и его нравственной позиции, фактически, не зависит. Потому что есть объективность, которая существует независимо от деятельности ученого, и ученый должен открывать законы этой объективности. И поэтому, собственно, ученый не отвечает за те результаты, которые получаются. Он, фактически, просто подглядел то, что независимо от его деятельности, объективно существует. И с этой точки зрения, он выступил таким своеобразным, как говорил Хайдеггер, “разведчиком бытия”- Он разведку осуществляет.

Есть бытие, которое существует объективно, то есть независимо от человека, а ученый ведет разведку и на основании полученных данных приходит к тем или иным выводам. Это как бы критика науки со стороны философии.

А почему, собственно, философия так утверждает? На основании чего философия предъявляет такие серьёзные обвинения науке? Потому что такие серьезные обвинения можно предъявлять, только зная некоторые “секреты”, на основании которых возможно диагностировать другую форму мышления. Этот секрет и заключается в рефлексии. то есть рефлексивном характере мышления. Ведь в самом слове “рефлексия” всё это задано приставкой “ре-”, которая обозначает ход назад, или обратный ход. То есть я не просто подглядываю за тем, как устроен мир с точки зрения философов, а осуществляю как бы движение назад, вспять самому себе и задаю вопрос: а кто я сам есть — тот, который подглядывает? Как я устроен и что при этом делаю?

И с этой точки зрения, метафора Хайдеггера о “разведчике бытия” имеет обратную, очень важную для философии составляющую (коррелятиву): идущий в разведку человек должен обладать определенным уровнем развития личности и мышления. В противном случае, как говорил Декарт, “.откуда я знаю, что мне дьявол не подкладывает просто на мои кадрики, которые у меня на сетчатке, определенные видения”. Я собрался разведку производить, а весь этот мир, может быть, специально кем-то организован для того, чтобы эту разведку я не осуществил. И откуда я знаю, что всё, что наблюдаю, — достоверно? А если мне это всё специально подложили, или я сам для себя специально всё так расположил? Или ввел себя в определенный физиологический режим? И поэтому приставка “ре-”, связанная с рефлексивным мышлением, как бы всё оборачивает на самого наблюдателя. Грубо говоря, задает вопрос: а ты-то кто, который наблюдает? И это, собственно, есть вопрос о самоопределении и принятии на себя определенной ответственности.

А второй момент, более сложный, связан с рефлексивным мышлением. Потому что всё относится к личности, к человеку, к его мышлению. И вопрос с категориями здесь выдвигается потому, что только при их помощи, с точки зрения философии, можно проанализировать и выявить устройство самого мышления, которым пользуется ученый. Ведь в своей работе он использует определенные, наработанные до него средства, методики, процедуры. Он присвоил тем или иным образом ту научную традицию, в которую попал. В этом смысле, каждый ученый первоначально присваивает ту или иную научную традицию, а средства, процедуры, способы, наработанные в этой традиции, делает своими и начинает их использовать.

И здесь выступает проблема, связанная с тем, знает ли ученый, какие средства и процедуры использует. И есть ли у него особые техники, методы, способы, чтобы эти используемые им процедуры, средства и методы проанализировать и личностно к ним отнестись, то есть понять, чем он пользуется? И с точки зрения философии, у науки таких средств нет. Потому что для этого, во-первых, необходима рефлексивная форма, то есть “возврат к себе самому” того человека, который осуществляет исследование. И второй момент — наличие уже достаточно сложного инструментария, в частности категорий, при помощи которого само мышление, его процедуры, техники, методы могут быть проанализированы и описаны. Именно отсюда возникают претензии и обвинения философами науки и ученых в безнравственности и безответственности.

На мой взгляд, XX век (поскольку в XVIII и XIX веке эти утверждения о безответственности науки в основном исходили от философов и теологов, то есть тех, которые занимались вопросами религии) предъявил нам безответственность науки по всей форме. Потому что два величайших события — взорванные летом 1945 года атомные бомбы в Хиросиме и Нагасаки, когда сотни тысяч людей были заживо зажарены, и чернобыльская катастрофа в мае 1986 года — являются бесконечно трагичными, незабываемыми символами XX века, демонстрирующими эту характеристику научной формы, связанную с ее безответственностью и безнравственностью. С этой точки зрения, на мой взгляд, это был четкий, по-своему даже “красивый” эксперимент, проделанный всем человечеством, потому что всё это не может быть поставлено в вину и адресовано конкретным людям. Наоборот, в той мере, в какой американские и советские ученые последовательно, очень хорошо, с максимальными усилиями осуществляли свою научную работу, то есть очень тщательно, абсолютно бескорыстно добивались научных результатов, тем жестче и напряженней они приближали сброс атомной бомбы на Хиросиму и взрыв Чернобыльской АЭС. В этом смысле, если бы немецкие физики во время войны в 1941-1945 годы работали более интенсивно, чем их противники, то, естественно, атомные бомбы упали бы на Советский Союз и зажарили какую-то часть нашего населения. В этом плане атомный эксперимент был проведен достаточно жестко и тщательно. И эта научная форма мышления и одновременно связь науки с производством и техникой были, так сказать, во всей своей мощи всем нам, людям XX века продемонстрированы. Просто в это надо уметь как следует вдуматься.

С этой точки зрения, двусмысленно выступает фигура нашего основного правозащитника А.Д. Сахарова. Потому что с его стороны, как “отца водородной бомбы”, то есть следующей, наиболее зловещей формы оружия массового уничтожения, полного отчета о том, чем является он, и чем является XX век, так и не последовало. Потому что Андрей Сахаров занял позицию, на мой взгляд, не совсем логичную со стороны человека, прошедшего свой научный путь “под крылом” советского государства и создавшего в результате следующую сверхмощную бомбу по заказу этого государства: после всего случившегося он стал защищать природу и выступать против того же государства. В этом есть, на мой взгляд, определенная непоследовательность, которая, по-видимому, присуща всей научной форме мышления как таковой.

Но с этой точки зрения, есть и обратная критика философии со стороны науки: дескать, философия ничего не создает, является, так сказать, свободным искусством, критикой различных научных и прагматических программ. Философия, по мнению сторонников научной формы мышления, не предлагает ни одного реалистичного проекта переорганизации общества, которые могли бы осуществляться, а такой проект должен быть предметно просчитан, что делает только наука, которая может это сделать на моделях объекта. И поэтому философская форма, с научной точки зрения, в равной мере безответственна, только эта безответственность связана не с ответственностью за последствия выдвинутой научной программы, а с отсутствием некоторого продуктивного результата, который мог бы реально и действенно влиять на практику.

У каждой из этих точек зрения есть множество оппонентов и представителей прямо обратных позиций. Альберт Швейцер, скажем, так отвечал на научную критику философии: всё, что создано за период конца XIX века и за весь XX век, запрограммировано выдающимися немецкими философами, то есть собственно Кантом и Гегелем. И этот диалог в принципе может продолжаться до бесконечности, потому что каждая из этих сторон, то есть представители научной формы мышления и философской, может выделять и вводить всё новые и новые аргументы.

Кира: Но ученые могут обвинить философию, что она не дала таких знаний о жизни, чтобы результаты науки не имели таких плачевных исходов.

Ю.В.: Правильно. Хотя философия утверждает, что она, с этой точки зрения, “фирма с ограниченной ответственностью”, в отличие от науки. Её интересует не проблема получения новых продуктивных результатов, а вопрос о том, что такое сам человек, который эти продуктивные результаты хотел бы получать. Начиная с вопросов Сократа, который раздражал всё афинское общество. Например, он приходил к сапожнику и говорил: “Да, ты сапожник, тачаешь сапоги, а зачем ты это делаешь?” Он разрушал, фактически, устоявшиеся взгляды людей на смысл своей деятельности. Потому что, например, человеку ясно, зачем он это делает, когда тачает сапоги, а если начинать всё это последовательно продумывать (как это делал Сократ), то даже в этом деле оказывается масса несуразностей. Хотя с точки зрения Сократа, в таком продумывании заложен гигантский смысл. И ещё было очень важно, чтобы человек после того, как ему задали такие вопросы, оставался слушать и поддерживать беседу

-Кира: И перестал бы делать то, что делал

-Ю.В.: Поскольку у Сократа не было проблемы связать философию с практическими формами жизни и, более того, он считал, что практические формы жизни — зряшные, те люди, которые его слушали, часто переставали делать то, чем они до этого занимались. Это и вызывало гнев у афинян. Они сетовали: какой-то толстый чудак отрицает древнегреческих богов, говорит про какого-то своего демона, и молодежь перестает заниматься общественно полезными делами, все ходят за ним, располагаются вокруг него и обсуждают какие-то непонятные вещи.

Х.Х.: А может быть, вот эту непоследовательность А.Д. Сахарова можно объяснить его определенной эгоистической эволюцией. Он не сразу разобрался, но сразу же стал бороться с государством, которое, собственно, и использовало в свое время его определенную незрелость.

Ю.В.: Но я-то вижу непоследовательность в другом. Можно всё действительно переводить в проблематику государства, которое просто эксплуатирует гениального ученого, хотя потом и награждает за это. Но А.Д. Сахаров достиг тех высот, на которые поднялся, только сознательно совершив определенный личный поступок, потому что он в результате обладал всем. Но с другой стороны, можно и так понять, что действительно есть такой ужасный, страшный монстр — государство, которое набрасывается на талантливого ученого и силой заставляет его порождать не светлые, радующие всех вещи, а какие-то ужасные, страшные, связанные с массовым уничтожением людей.

Но можно всё это переводить и в совершенно другой пласт, связанный с тем, что так вообще устроена наука. Не государство так устроено, а сама наука строится так, что она совершенно определенным образом начинает вторгаться в проблему ядерного синтеза, которая в первую очередь направлена не на сохранение, приумножение и развитие форм жизни, а на создание орудия уничтожения всего человечества. Сейчас идут очень интересные и сложные дискуссии по поводу того, правильно ли человечество сделало, что именно так начало свое вторжение в проблематику атомного ядра. Туда, безусловно, вторгаться надо — это процесс познания, но правильно ли люди стали это делать? Точно так же всплыл сейчас вопрос о генной инженерии: то есть интересоваться устройством гена и анализом того, что такое ген, безусловно, надо, а вот, правильно ли человечество это стало делать?

Поскольку группа философов, представителем которой я являюсь, тоже как-то локализована в этой дискуссии, я буду высказывать как мнение этой группы, так и свои собственные соображения по этой проблеме. То, о чем я до этого говорил, — это как бы “медицинский факт”: какой сейчас ни откроешь номер журнала “Вопросы философии”, — он заполнен полемикой о роли науки и философии. И есть такие работы философов, где критика научной формы с философской позиции проведена наиболее последовательно и выпукло. Например” создатель оригинальной философской доктрины — “феноменологии” (то есть науки о явлениях) Эдмунд Гуссерль вообще утверждал, что в XXI веке или даже во всем III тысячелетии основной проблемой, которую должна решить философия, будет создание новой формы научности. Потому что та парадигма, которая лежала в основе европейских наук (у него есть даже такая статья “Кризис европейских наук”), фактически, исчерпана.

А нельзя ли создать такую форму мышления, которая одновременно соединит в себе два совершенно разных основания? То есть она, с одной стороны, являлась бы рефлексивной и могла использовать категориальный язык анализа “описания”, а с другой стороны, сохраняла бы предметный характер своих построений и интерпретаций, который так важен для науки? Можно ли создать такую форму мышления? Потому что тогда, фактически, всё могло как бы оставаться “на своих местах”. То есть, человек, осуществляющий мышление, мог бы сам постоянно анализировать основания своих собственных мыслей и суждений, но при этом само его мышление оставалось бы предметным и конкретным. Это означает, что постоянно бы самим мыслителем ставился вопрос о том объекте или о той структуре объекта, с которой он работает. И ряд философских направлений конца XIX века пытались создать такую форму мышления.

На мой взгляд, к середине XX века такая форма мышления была создана. Эта форма мышления называется “методология”. Соответственно оформилась под таким же названием и философская дисциплина, которая работает с методами, то есть единицей работы которой является метод.

Чем характеризуется методологическая форма мышления? Во-первых, эта форма мышления — синтетическая. То есть, с одной стороны, для этой формы мышления является обязательным весь арсенал собственно философского инструментария: наличие рефлексивного мышления, то есть обязательно связанного с выявлением оснований самого мыслящего субъекта, и выявление собственно категориальных средств, при помощи которых можно описывать мышление.

Но с другой стороны, для этой формы мышления точно так же обязательно выделение каждый раз, при построении каждого знания четко обозначенной и выделенной структуры объекта. Другими словами, вообще вся работа по созданию этих структур объекта- То есть используется весь арсенал естественньк наук, поскольку естественнонаучная форма мышления одна из самых наиболее разработанных за два последних столетия. И прежде всего в естественных науках разработаны процедуры построения объектов, схем объектов или создания моделей. Таким образом, собственно весь арсенал естественных наук тоже включается в методологическую форму мышления.

А не является ли всё то, что я сейчас сказал, некоторой декларацией? Как это можно проверить? Можно, например, заявить так:

“Ну да! Такой вы создали своеобразный мешок, куда складываете что-то из одной формы, что-то из другой, — всё туда складываете! А за счет чего осуществляется само это складывание? В чем заключается этот способ складывания? Как это можно делать технологически?”

С этой точки зрения, в методологии отработана одна очень важная процедура, которая формировалась в определенных направлениях философии и прежде всего в работе “Наукоучение” И.Г. Фихте — крупнейшего немецкого философа, одного из главнейших предтеч, провозвестников методологической нориы мышления. Не случайно он поэтому говорил о мыслительном искусстве, то есть, что мышление — такое же искусство, которому можно учиться, как любому другому виду искусств. Так вот, соединить собственно предметную форму, которая существует в науках, и философские формы работы можно, сделав описание самих предметных форм мышления.

И с этой точки зрения можно сказать, что основная беда науки состоит в том, что она не описывает собственные формы мышления. Это — очень важный момент. Теперь можно по-другому рассмотреть и смысл упомянутой выше фразы Хайдеггера, что ученый — “разведчик бытия”, задав вопрос: а входит в эту разведку описание и диагностика средств самой разведки? Потому что философия-то как раз и требует диагностики самого разведчика: способен ли он осуществлять объективную “разведку бытия”, а не изображать его исходя из непроверенных, ложных данных какого-то своего собственного устройства, скажем, психофизиологического аппарата или ненадежных методов и способов из того арсенала, которым он пользуется.

И само соединение научной формы и собственно философской формы мышления возможно за счет того, что и та, и другая форма мышления может стать предметом описания и выявления того, как она устроена. То есть, как эти формы вообще строятся. И вот собственно этот момент, что вообще-то и ученый, и философ осуществляют определенную деятельность, впервые был зафиксирован Фихте. Фактически, Фихте выяснил и сформулировал мысль, что дело не в философской оппозиции “субъект — объекг”, а в том, что всякий философ, всякий мыслитель — это не только познающий субъект, но на определенных принципах и объект, который он сам затем изучает и создает. То есть осуществляет ряд процедур и операций по построению объекта. И собственно, эти процедуры и операции, и сам характер его мыслительной работы должны стать предметом специального анализа. Таким образом, сам мыслитель точно так же может быть и должен превращен в объект. И собственно, этот пункт является важнейшим- Потому что, оказывается, само мышление, как естественнонаучное (то есть, его предметная форма организации), так и философское — может стать предметом анализа, описания, демонстрации и представления.

Если мы до этого говорили, что предметное мышление — это набор каких-то слов, то есть не очень понятно, в чем состоит предметность этого самого предметного мышления, то, когда я стал утверждать, что предметная форма организации мышления характеризуется наличием единицы — системы знаний, отнесенной к выделенной структуре объекта, тем самым я практически осуществил описание предметного мышления, введя такой рисунок. Или когда я стал говорить, что философское мышление характеризуется наличием рефлексии и использованием категориального языка описания, то, фактически, тоже осуществил его описание. И выделением собственно философской составляющей осуществил описание философской формы мышления.

А дальше возникает вопрос о том, собственно из какой позиции я это описание делал. Так вот, позиция, из которой я эти описания делал (поскольку есть описание и той и другой формы мышления, и следовательно, уже своими описаниями, своим анализом я собираю эти две формы во что-то третье), из которой это “собирание” происходило, и является методологической. И с этой точки зрения, методологическая форма мышления предполагает одновременно, во-первых, обязательное осуществление предметной составляющей мышления, то есть обязательную работу с той или иной структурой объекта, а во-вторых, анализ той самой формы мышления, в которой я этот предмет выделяю. И она, собственно, является формально-мыслительной составляющей, которую я должен анализировать, как-то выстраивать и выделять (см. Схему 2).

Так вот в истории философии и в истории развития мышления за предметную составляющую всегда отвечала естественнонаучная форма мышления, а за формально-мыслительную составляющую — философская, которая прежде всего интересовалась тем, что такое мышление вообще.

А собственно методологическое мышление, сама методологическая форма мышления и ставит перед собой задачу (и в какой-то мере её решает) соединения предметной и философской составляющих. И когда происходит соединение разных форм и действительно создается нечто третье (процедура синтеза), то это третье может быть противопоставлено и той, и другой форме, то есть исходным формам, по отношению к которым этот синтез осуществлялся. Вообще, по этой схеме возникают все новые образования в культуре, когда некоторая новая форма создается из двух предшествующих (например, из научной формы мышления и философской формы создается методологическая форма мышления), и после этого она противопоставляется первой и второй формам, из соединения которых возникла.

Кира: Как я могу противопоставлять себя чему-то, из чего я была создана?

Ю.В.: Хороший вопрос. Дело в том, что схема происхождения, то есть процесс происхождения, когда нечто создается из того, из чего оно уже состояло, отличается от схемы функционирования. С этой точки зрения, я, например, состою из своих родителей, или кто-то состоит из своих родителей, однако существует конфликт поколений, когда созданный родителями человек вступает в противоречие со своими создателями.

Кира. Нельзя сравнивать человека и формы мышления. Ю.В.: На мой взгляд, вы не различаете сейчас процедуры сопоставления, то есть сравнения, соотнесения и отождествления. Потому что я когда говорю про кого-то, что это — человек-стол, или про себя:

“Так устал, что сейчас, как стол”, — то я этим себя отнюдь со столом не отождествляю. Я четко знаю, что я — не стол, но моё состояние сейчас подобно состоянию стола. А я ведь вам как хитро стал отвечать, говоря, что вы правы с определенной точки зрения, когда работаете в схеме происхождения. Тогда действительно получается:

есть философская форма мышления и есть научная, и возникает третья — методологическая форма, внутри которой эти две формы соединены. Возникает вопрос: как целое можно соотносить с частями? В рамках этого рассуждения — действительно, никак. Но с другой стороны, после того, как возникает методологическая форма мышления и начинает действовать, от этого ведь представители научной формы мышления и философской формы не исчезают, а продолжают реализовывать свои программы. И дальше в социальном или в научном пространстве происходит столкновение носителей этих разных форм мышления. То есть ученый начинает сталкиваться не только с философом, но и с методологом. И тип конфликта здесь будет совершенно другой, чем конфликт между ученым и философом. А ведь когда сталкиваются носители разных форм мышления (вот, скажем, пришел Сидор Петрович — большой ученый-физик, и Иван Петрович — методолог, и они начали спорить), то мне вообще-то, с точки зрения, например, истории культуры, их столкновение, как носителей, не очень интересно. Меня будет интересовать другое: как через этих носителей сталкиваются эти две формы мышления- И какая из них мощнее, какие у этих форм мышления выявляются достоинства и недостатки. То есть, сказав, что сталкиваются носители, я просто всё это довел до предметного основания, чтобы вы поняли, о чем идет речь. А после этого я могу вернуться к своему тезису, что через этих носителей сталкиваются формы мышления. Это старый вопрос: кто кем овладевает? Есть мнение, что человек осваивает формы мышления и начинает их транслировать, осуществлять, а есть и обратное утверждение, что форма мышления овладевает человеком, и дальше он начинает действовать по законам этой формы. Мне, кстати, вторая точка зрения наиболее симпатична. Потому что я считаю, что формы мышления в этом смысле являются более мощными, чем сам человек. Хотя человек им иногда обязан противостоять, как в примере с академиком А.Д. Сахаровым.

Вопрос заключается только в том, что нам с вами интересно выяснить в споре. Вот, например, мы с вами сталкиваемся мнениями и начинаем спорить. После того, как мы поспорили, у нас есть разные возможности анализа результатов дискуссии. Мы, например, можем с удовольствием отметить нашу с вами увертливость. Но, на мой взгляд, в этом смысл небольшой, лично для меня. Потому что меня в первую очередь интересуют содержательные аргументы. И поэтому меня будет интересовать не наша с вами увертливость, не хитроумность аргументации, а то, в какой мере я в своей аргументации с вами двигался в рамках той формы мышления, которую осуществляю.

Ведь всё зависит от того, что понимать под формой мышления. Если, например, форму мышления создавал сложнейший человеческий организм, который складывался многими поколениями, и я двигаюсь в рамках этой формы (да, у меня есть разум), но тогда сама форма мышления, являясь таким сложнейшим историческим человеческим организмом, обладает сверхразумом по отношению ко мне. Потому что, с одной стороны, выступаю я, как один слабый носитель мышления, со своим, еще слабым разумением, а с другой стороны — гигантский человеческий организм, который существует в истории. То есть гигантский организм из людей, который всё это строил в течение многих ' поколений. Поэтому, если я двигаюсь по законам этой формы, то двигаюсь по законам сверхразума. А в противном случае я двигаюсь по законам увертливости. Но меня больше интересует первое. Мне, во всяком случае, так бы хотелось...

 

---

Из первого тома трехтомника "Мыследеятельность"
http://www.situation.ru/app/j_art_1096.htm

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница