Альманах
  Главная страница

 

Выпуск: N 100 , 2005 г

Сводный номер Новый исторический материализм

Аутопойезис — философское обобщение нейрофизиологических исследований

Умберто Матурана, Франсиско Варела

"Живые системы — это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания. Это утверждение действительно для всех организмов, как располагающих нервной системой, так и не располагающих ею" . При этом в пределах аутопойетического дискурса вопрос о том, что является объектом познания, утрачивает смысл. "…Никакого объекта познания нет. Знать — значит уметь вести себя адекватным образом в ситуациях, связанных с индивидуальными актами или кооперативными взаимодействиями" ; "познание не касается объектов, ибо познание — это эффективное действие…"


http://pat.iatp.ru/cgi/htconvert.pl?maturana
из книги

МАТУРАНА У., ВАРЕЛА Ф. ДРЕВО ПОЗНАНИЯ: БИОЛОГИЧЕСКИЕ КОРНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОНИМАНИЯ / ПЕР. С АНГЛ. Ю.А. ДАНИЛОВА. М.: ПРОГРЕСС-ТРАДИЦИЯ, 2001. - 223 с.



Нервная система и познание


В настоящее время у нас нет ясной картины структурных изменений в нервной системе позвоночных, имеющих отношение к пластичности. Нет у нас и четкого описания того, каким образом постоянная трансформация способа нейронного взаимодействия (происходящая в ходе онтогенетического структурного дрейфа организма) связана с сиюминутным поведением. Сегодня это одна из наиболее важных областей исследования в нейробиологии.

Но какими бы ни были точные механизмы, которые участвуют в этой постоянной микроскопической трансформации в ходе взаимодействий организма, такие изменения никогда нельзя локализовывать или рассматривать как нечто присущее жизненному опыту конкретного индивидуума (например, никому не удастся найти в голове собаки запись ее клички). Это невозможно прежде всего потому, что структурные изменения, вызываемые в нервной системе, всегда рассредоточены по нейронной сети вследствие изменений ее относительной активности; и во-вторых, потому, что поведение собаки, откликающейся на свою кличку, есть производимое наблюдателем описание некоторых действий, порождаемых теми или иными сенсомоторными паттернами, функционирующими в пределах практически всей нервной системы.

Пластическое богатство нервной системы находит выражение не в создании "энграмм", или образов предметов окружающего мира, а в ее непрерывной трансформации, происходящей в соответствии с трансформациями окружающей среды, в зависимости от того, каким образом воздействует на нервную систему каждое взаимодействие с окружающей средой. С точки зрения наблюдателя это можно рассматривать как пропорциональное обучение. Но в действительности происходит следующее: нейроны, организм, которые они объединяют, и окружающая среда, с которой они взаимодействуют, действуют совместно, отбирая соответствующие структурные изменения; при этом они структурно взаимосвязаны: функционирующий организм вместе со своей нервной системой отбирает структурные изменения, позволяющие ему продолжать функционировать, или гибнет.


Врожденное поведение и приобретенное поведение

В глазах наблюдателя организм выглядит как единство, соразмерно двигающееся в изменяющейся окружающей среде, и наблюдатель говорит об обучении. Структурные изменения, происходящие в нервной системе, кажутся ему соответствующими условиям, с которыми взаимодействует организм. Но с точки зрения функционирования нервной системы существует только непрекращающийся структурный дрейф, следующий такому направлению, при котором на каждом этапе сохраняется структурное сопряжение (адаптация) организма со средой его взаимодействия.


Мы уже неоднократно говорили - и давайте не забывать об этом, - что любое поведение есть феномен, связанный с отношениями между организмами и окружающей средой, который мы отмечаем как наблюдатели. При этом диапазон возможных вариантов поведения задается структурой организма. Структура определяет и области взаимодействия. Именно по-этому у организмов одного вида неизменно развиваются конкретные структуры, независимо от специфики их историй взаимодействия. О таких структурах говорят, что они генетически заданы, а варианты поведения (если таковые существуют), которые они делают возможными, называются инстинктивными. Когда новорожденный младенец принимается сосать материнскую грудь, он делает это независимо от того, родился ли он естественным путем или был извлечен в результате кесарева сечения, появился на свет в сверхсовременном городском родильном доме или на каком-нибудь островке на краю цивилизации.

Но если структуры, делающие возможным определенный вариант поведения у особей одного вида, развиваются только при наличии у них конкретной истории взаимодействий, то такие структуры называются онтогенетическими, а поведение - приобретенным. Девочка-волк, о которой мы упоминали в предыдущей главе, была лишена тех социальных взаимодействий, которые имеет каждый ребенок, и, например, ее способность бегать на двух ногах так и не получила развития. Даже в столь элементарных видах активности, как бег, мы зависим от человеческого контекста, который окружает нас, как воздух, которым мы дышим.

Следует подчеркнуть, что врожденное и приобретенное поведение внешне неразличимы ни по своим механизмам, ни по проявлению. Различие между ними кроется в истории тех структур, которые делают их возможными. Именно поэтому отнесение конкретного поведения к врожденному или приобретенному зависит от того, насколько мы осведомлены о соответствующей структурной истории. Проврдить различие между ними на основании одних лишь наблюдений за сиюминутным функционированием нервной системы нельзя.

Важно сознавать, что мы склонны рассматривать обучение и память как поведенческие явления, связанные с "восприятием" (получением) чего-либо из окружающей среды. Тем самым предполагается, что нервная система оперирует с образами. Но, как мы уже видели, такая предпосылка затемняет суть дела и чрезмерно затрудняет понимание когнитивных процессов. Все сказанное выше указывает на обучение как на выражение структурного сопряжения, всегда обеспечивающего совместимость деятельности организма с его окружающей средой. Когда мы как наблюдатели рассматриваем какую-нибудь последовательность возмущений, которые нервная система компенсирует одним из многих возможных способов, нам кажется, что нервная система заимствует нечто из окружающей среды. Однако мы уже знаем, что такое описание разрушает весь наш логический расчет: создавалось бы впечатление, будто нечто полезное для общения между нами как наблюдателями является одновременно операциональным элементом нервной системы. Описание обучения как интернализации окружающей среды затемняет суть дела, поскольку создает ложное впечатление, будто в структурной динамике нервной системы имеются явления, которые существуют только в дескриптивных областях некоторых организмов, обладающих, как и мы, языком.

В предыдущей главе мы говорили о сферах поведения. В этой главе речь шла о фундаментальной организации нервной системы. Тем самым мы еще ближе подошли к повседневному явлению, которое называем получением знаний. Теперь мы располагаем всем необходимым, чтобы уточнить, что именно имеется в виду, когда мы говорим, что некое действие есть познание.

Если задуматься над тем, каким критерием мы пользуемся, когда говорим, что некто обладает знанием, то станет ясно, что под знанием мы понимаем эффективное действие в той области, в которой ожидается ответ. Иначе говоря, мы ожидаем эффективного поведения в контексте, который мы задаем своим вопросом. Таким образом, два наблюдения, произведенные над одним и тем же субъектом в одних и тех же условиях, но при различной постановке вопроса, могут привести к различным когнитивным оценкам поведения субъекта.

Это наглядно иллюстрирует следующая история, взятая из реальной жизни. На экзамене студента университета попросили: "Определите высоту башни университета с помощью альтиметра". Студент взял альтиметр, привязал его к длинной веревке и, взобравшись на самый верх башни, осторожно спустил альтиметр на веревке до основания башни. Затем он измерил длину веревки, которая составила 30 м 40 см. Однако профессор счел ответ студента неверным. Студенту была предоставлена еще одна попытка. Профессор снова попросил его: "Определите высоту башни университета с помощью этого альтиметра". Студент взял альтиметр и, вооружившись гониометром, отправился на лужайку по соседству с университетом. Став на определенном расстоянии от башни, он воспользовался альтиметром как небольшой линейкой и построил подобные треугольники, из которых вычислил высоту башни. На этот раз она получилась равной 30 м 15 см. И на этот раз профессор не был удовлетворен ответом. Студенту была предоставлена еще одна попытка - и вновь с тем же результатом. Студент предложил шесть различных решений, но ни в одном из них альтиметр не был использован по своему прямому назначению. Ясно, что в определенном смысле студент проявил больше знаний, чем от него требовалось. Однако с точки зрения вопроса, заданного ему профессором, его знание было неадекватным.

Поэтому мы хотим особо подчеркнуть, что оценка знания всегда производится в контексте отношений. В таком контексте структурные изменения, запускаемые в организме возмущениями окружающей среды, представляются наблюдателю откликом на окружающую среду. Наблюдатель ожидает, что, исходя из этого отклика, ему удастся оценить структурные изменения, вызванные в организме. С такой точки зрения любое взаимодействие организма, любое наблюдаемое поведение может быть оценено наблюдателем как когнитивный акт. Точно так же факт жизни - сохранения неразрывного структурного сопряжения как живого существа - состоит в знании в пределах области существования. Короче говоря, жить означает познавать (жить означает совершать эффективные действия в области существования в качестве живых существ).

В принципе этого достаточно для объяснения участия нервной системы во всех когнитивных измерениях. Но если мы хотим понять участие нервной системы во всех конкретных формах человеческого знания, то, разумеется, нам было бы необходимо описать все специфические и конкретные процессы, участвующие в порождении человеческого поведения в различных областях структурного сопряжения. Для этого нам бы пришлось во всех подробностях рассмотреть функционирование нервной системы у людей, что далеко выходит за рамки этой книги.

Резюмируя, можно утверждать, что нервная система участвует в когнитивных явлениях двумя взаимно дополняющими путями. Оба связаны с конкретным способом функционирования нервной системы как нейронной сети, обладающей операциональной замкнутостью, в качестве составной части метаклеточной системы.

Первый, и наиболее очевидный, заключается в расширении области возможных состояний организма, происходящем вследствие увеличения разнообразия сенсомоторных паттернов, предусматриваемых нервной системой, которое "служит ключом к ее участию в функционировании организма.



Знание и нервная система


Второй путь реализуется через открытие новых измерений структурного сопряжения для организма, вследствие чего в организме становится возможным установление соответствия между многочисленными различными внутренними состояниями и различными взаимодействиями, в которых организм принимает участие.

Наличие или отсутствие нервной системы определяет разрыв по любым показателям между организмами, обладающими относительно ограниченной способностью к познанию, и существами, чья способностью к познанию безгранична, например людьми. Чтобы подчеркнуть ее ключевое значение, к символу аутопоэзного (одно- или многоклеточного) единства (слева вверху) мы должны добавить символ, учитывающий наличие нервной системы, которая, будучи операционально замкнутой, функционирует в то же время как неотъемлемая часть организма. Графически мы кратко изобразили совокупный символ слева внизу.

В организме с нервной системой, столь богатой и обширной, как нервная система человека, области взаимодействия открывают путь новым феноменам, делая возможным возникновение новых размерностей структурного сопряжения. У человека такими новыми размерностями стали язык и самосознание. Эти неизведанные территории мы намереваемся исследовать в следующих главах.



Рассмотрим ситуацию, параллельную той, которая была проанализирована в гл. 4 относительно происхождения метаклеточных: вместо того, чтобы концентрировать внимание на одном организме с его нервной системой, попытаемся выяснить, что происходит, когда такой организм вступает в структурное сопряжение с другими организмами.

Как и в случае клеточных взаимодействий в мета-клеточных организмах, ясно, что с точки зрения внутренней динамики одного организма другой организм служит источником возмущений, неотличимых от тех, что поступают из "небиотической" окружающей среды. Однако возможно, что в ходе онтогенеза взаимодействия между организмами приобретают рекуррентный характер. Это с необходимостью приводит к последующим структурным дрейфам, к совместным онтогенезам (коонтогенезам) с взаимным включением через взаимное структурное сопряжение при сохранении каждым организмом своей адаптации и организации. Когда такое происходит, организмы, участвующие в совместном дрейфе, порождают новую феноменологическую область, которая может стать особенно сложной, если существует нервная система. Явления, возникающие из подобных структурных сопряжении третьего порядка, станут предметом рассмотрения этой и последующих глав.


Структурные сопряжения третьего порядка

рис.1


На этом этапе обсуждения мы уже не должны удивляться тому, что могут встречаться и сопряжения третьего порядка, поскольку в основном они являются теми же механизмами, которые мы рассматривали при выяснении структуры аутопоэзных единств второго порядка. В действительности, как только возникают организмы, обладающие нервной системой и принимающие участие в рекуррентных взаимодействиях, сразу же как естественный результат конгруэнции онтогенетических дрейфов возникают и сопряжения третьего порядка, характеризующиеся определенной сложностью и стабильностью. Каким образом мы можем лучше понять сопряжения третьего порядка?

Прежде всего, необходимо сознавать, что такие связи совершенно необходимы для непрерывности наследственных линий организмов при половом размножении, так как гаметы должны встречаться и сливаться. Кроме того, у многих животных, которым для рождения новых особей необходимо спаривание, детеныши нуждаются в опеке со стороны родителей. Следовательно, та или иная степень поведенческой сопряженности сопутствует рождению и воспитанию молодняка.

Так как сопряжения третьего порядка - явление относительно универсальное, такие сопряжения в различных формах встречаются у различных групп животных. Эти формы различаются и по тому, где и как они возникают, и по тем дополнительным явлениям, которые они порождают. Как человеческие существа, воспитанные в патриархальной культуре, мы склонны думать, что для женщины естественно заботиться о ее ребенке, а для мужчины естественно заботиться об их защите и добывать пропитание. Предположительно, такое представление отчасти основано на том, что мы принадлежим к млекопитающим, для которых характерно более или менее длительное кормление грудью, и в это время забота о молодняке ложится на мать. Среди млекопитающих нет ни одного вида, у которого выведением потомства занимался бы самец.

Однако столь четкое распределение ролей носит далеко не универсальный характер. Например, среди птиц распределение забот по воспитанию потомства варьирует в широких пределах. Например, и у самца, и у самки в зобе может образовываться своеобразный продукт, напоминающий по консистенции молоко, который они отрыгивают птенцам. В других случаях именно самец охраняет яйца и птенцов, как это, например, происходит у южноамериканских страусов, у которых самец спаривается с гаремом самок (полигиния), каждая из которых откладывает яйца в общую ямку. Как только ямка наполнится, самец принимается усердно охранять потомство.

Склонности самца к "домашнему очагу" приобретают смешанный характер у другой южноамериканской птицы - яканы. Самка метит более или менее обширную территорию. Она подготавливает несколько гнезд и впускает на свою территорию такое же число самцов (полиандрия). После оплодотворения самка откладывает по яйцу во все гнезда и строит еще одно гнездо, для себя, в которое откладывает еще одно яйцо. Таким образом, у яканы удовольствие выращивать птенцов разделяют как самки, так и самцы.

Еще более удивительный вариант поведения мы встречаем у пингвинов. Добывание пищи у них сопряжено с большими трудностями и требует участия обоих родителей. Так как же пингвины заботятся о птенцах? Весьма интересным образом: когда родители отправляются на поиски пищи, часть взрослых особей группы остаются и присматривают за всеми птенцами сразу; получается настоящий детский сад.

У рыб уникальным примером может служить трехиглая колюшка. Самец колюшки строит гнездо, завлекает самку, чтобы та отложила икру в гнездо, после чего изгоняет ее. Оставшись в одиночестве, самец с помощью движений хвоста добивается усиленной циркуляции воды, омывающей икринки, и делает так до тех пор, пока не проклюнутся мальки. После этого самец присматривает за ними, пока они не станут самостоятельными. Иначе говоря, всю заботу о воспитании потомства у трехиглой колюшки берет на себя самец. Его отношения с самкой ограничиваются лишь брачным периодом и метанием икры.

В других случаях большую часть заботы о выращивании потомства берет на себя самка. Мы могли бы привести множество других примеров необходимости связи между размножением и выращиванием молодняка. Ясно, что жесткого распределения ролей не существует, как не существует его и в человеческих обществах, где наблюдается множество случаев полиандрии и полигинии и где разделение между родителями обязанностей по воспитанию молодого поколения варьирует в широких пределах от одной крайности до другой. Значительная часть разнообразия в сопряжении третьего порядка, куда включены и мы, зиждется на широком разнообразии поведенческих сопряжении, обусловленных наличием нервной системы. Это необходимо постоянно иметь в виду, чтобы понять социальную динамику человека как биологический феномен.

Сопряжения, связанные с половым поведением и воспитанием потомства, по существу носят временный характер. Существует множество других типов поведенческих сопряжении. Они могут приводить к выработке гораздо более специализированной поведенческой координации между членами группы, которая может продолжаться всю жизнь.

Классическим и более значительным примером сопряжения третьего порядка, охватывающего весь онтогенез участвующих организмов, могут служить общественные насекомые. К их числу относятся многие виды, принадлежащие к различным отрядам. У некоторых из них весьма сходные механизмы возникли параллельно. Хорошо известными примерами общественных насекомых могут служить муравьи, термиты, осы и пчелы.


Механизм структурного сопряжения у большинства общественных насекомых связан с обменом некоторыми веществами. Таким образом, речь идет о химическом сопряжении. Действительно, между членами колонии муравьев устанавливается непрерывный поток обмена продуктами секреторной деятельности:

при каждой встрече муравьи обмениваются некоторой долей содержимого своих желудков. Мы можем проследить за этим, наблюдая за муравьиной дорожкой в саду. Вследствие этого непрерывного химического потока, называемого трофаллаксисом (рис. 53), возникает распределение по всей популяции некоторого количества веществ (в том числе гормонов), ответственных за дифференциацию и распределение ролей. Например, царица остается царицей до тех пор, пока она определенным образом питается, а вырабатываемые ею вещества распределяются среди членов колонии. Если царицу удалить из муравейника, то гормональный дисбаланс, вызванный ее отсутствием, тотчас же приведет к изменению питания личинок, и из них разовьются царицы. Все онтогенезы различных членов колонии муравьев связаны в коонтогенетический структурный дрейф, поскольку они протекают в сети непрерывно изменяющихся трофаллактических взаимодействий. В колонии муравьев онтогенез каждой особи согласуется с онтогенезами других особей.

Детальные процессы и механизмы, определяющие образование каст, способы кооперации различных видов, территориальную организацию и многие другие аспекты в жизни общественных насекомых стали предметом многочисленных исследований и поныне остаются неиссякающим источником сведений, позволяющих обнаруживать самые неожиданные формы структурных сопряжении у общественных насекомых. Следует отметить, что всем этим формам поведения в определенной степени присуща жесткость и отсутствие пластичности, что неудивительно, поскольку насекомые (как и многие другие беспозвоночные) по существу организованы на основе внешней брони из хитина. Внутри брони заключены мышцы, которые приводят ее в движение. Такое строение влечет за собой ограничение максимальных размеров, которых может достигать насекомое, а следовательно, и размеров его нервной системы. Вследствие этого насекомые не различаются сколько-нибудь значительно по своему индивидуальному поведению или способности обучаться. Позвоночные же, обладая внутреннем скелетом, к которому крепятся мышцы, способны расти значительно дольше и не столь ограничены в размере. Тем самым открывается возможность для появления более крупных организмов (с большим числом клеток) с более развитой нервной системой, делающей возможным большее разнообразие состояний и более разнообразное поведение.



Общественные позвоночные

Представим себе стадо копытных, например антилоп, живущее в горах. Если нам случится приблизиться к нему, то едва мы подойдем на расстояние в сотню ярдов, как все стадо умчится прочь. Обычно животные убегают, пока не достигнут какого-нибудь более высокого места. Там они останавливаются и снова начинают наблюдать за окрестностями. Перебираясь с вершины на вершину, стаду приходится пересекать долины, где обзор затруднен. При этом можно наблюдать четко выраженный образец социального сопряжения: впереди стада движется вожак, за ним следуют самки и молодняк. Другие самцы замыкают шествие, а один самец остается позади на ближайшей вершине и следит за обстановкой, пока стадо спускается в долину. Как только стадо поднимается на новую возвышенность, "сторож" присоединяется к нему.

Как и в случае общественных насекомых, жизнь при наличии сопряжении третьего порядка, или, для краткости, общественная жизнь, позволяет отдельным позвоночным (млекопитающим в приведенном выше примере) участвовать в отношениях и видах деятельности, возникающих в процессе координации поведения в остальном Независимых организмов. Такая координация может осуществляться посредством любого вида взаимодействий - химического, визуального, акустического и т. д.

Структурные различия, которые проявляются в различных ролях, исполняемых членами групп у млекопитающих, часто кажутся нам менее заметными, чем структурные различия у муравьев или термитов, поскольку речь идет скорее о кратковременных изменениях внешнего вида или позы, чём о стойких изменениях формы тела. В качестве примера сошлемся хотя бы на поведение молодого самца антилопы, охраняющего стадо. Нечто аналогичное мы наблюдаем у волков, которые координируют свое поведение, принимая различные позы (оскаливая зубы, прижимая уши, махая хвостом). Организованные в стаю, волки способны преследовать, загонять до изнеможения и убивать крупного лося, т. е. делать то, что недоступно им в одиночку. Волки - хороший пример гибкости, проявляемой млекопитающими для достижения координации своего поведения.

У позвоночных мы наблюдаем различные типы взаимодействия, главным образом визуального и акустического. Такое взаимодействие позволяет им породить новый круг явлений, недоступных одиночным, изолированным друг от друга животным. В этом отношении позвоночные обладают сходством с общественными насекомыми, но, благодаря развитой нервной системе и визуально-акустическому сопряжению, отличаются от них большей гибкостью.

Аналогичная ситуация наблюдается и у приматов. Например, в африканской саванне обитают павианы, чье групповое поведение в природной среде (весьма существенно отличающееся от их поведения в неволе), ставшее предметом тщательного изучения, проявляется в постоянном и многократном взаимодействии, которое может быть визуальным (позы), тактильным или осуществляться с помощью жестов9. При этом устанавливается динамическая система иерархических отношений, которая обусловливает согласованность действий членов группы, проявляющуюся во время миграций павианов или их встреч с хищником, например, со львом. Когда группа переходит с места на место, доминирующие самцы и самки, а также детеныши, перемещаются в центр. Остальные самцы, взрослые и подростки, и самки располагаются в головной части группы и замыкают шествие (рис. 56). Ежедневно на протяжении многих часов павианы играют или ухаживают друг за другом, пребывая в непрерывном взаимодействии. В таких группах мы наблюдаем то, что принято называть проявлением индивидуальных темпераментов: одни павианы раздражительны, другие заторможены и т. д. Все это поведенческое разнообразие накладывает неповторимый отпечаток на каждое стадо павианов; каждая особь непрерывно подстраивает свое поведение под сеть взаимодействий, которую группа формирует в соответствии со своей динамикой, с историей структурных сопряжении в стаде. Несмотря на различия, в группе павианов складывается определенный стиль организации, стиль, который обобщается от группы к группе и поэтому отражает филогеническую линию, разделяемую всеми группами.

У различных групп приматов наблюдаются разнообразные способы и стили взаимодействия. Гамадрилы Северной Африки обычно очень агрессивны и отличаются очень жесткой иерархией. У шимпанзе сеть взаимоотношений более подвижна, а иерархия выражена не столь четко, что позволяет существовать значительно более многочисленным семейным группам и допускает в широких пределах подвижность отдельной особи в пределах группы. Таким образом, каждая группа приматов обладает своими собственными отличительными особенностями.

Социальными мы называем явления, которые возникают при спонтанном установлении сопряжении третьего порядка, а социальными системами - образующиеся при этом единства третьего порядка. Форма, которую принимают единства этого класса, варьирует в широких пределах от насекомых через копытных до приматов. Общим для них является то, что когда бы они ни возникли (даже если на совсем короткое время), их появление порождает специфическую внутреннюю феноменологию, а именно такую, при которой индивидуальные онтогенезы всех участвующих организмов по существу являются компонентами сети ко-онтогенезов, которые возникают при появлении единств третьего порядка.

Так как структура социальной системы приводит к реальному коонтогенезу ее компонентов, она же вызывает и их взаимную структурную сопряженность, и любой индивидуальный организм является членом некоторого социального единства лишь до тех пор, пока он остается составным звеном взаимного структурного сопряжения. Следовательно, мы можем описывать поведение как взаимную координацию между компонентами. Мы называем коммуникацией координированное поведение, которое взаимно запускают друг у друга члены социального единства. При таком подходе мы понимаем под коммуникацией особый тип поведения (при наличии нервной системы или без таковой) в функционировании организмов в социальных системах. Как и во всех разновидностях поведения, если мы можем отличить инстинктивное социальное поведение от возникшего через обучение, то можно различать и филогенические и онтогенические формы коммуникации.

Таким образом, отличительная особенность коммуникации заключается не в том, что механизм ее возникновения иной, нежели у других типов поведения, а в том, что коммуникация имеет место в области социального поведения. Это в равной степени относится и к нашей деятельности по описанию нашего собственного социального поведения, сложность которого не означает, что наша нервная система функционирует каким-то особым образом.

Прекрасным примером коммуникации, не связанной c человеком, может служить пение некоторых птиц, таких, как попугаи и некоторые родственные им виды. Обычно эти птицы живут в чаще леса, где визуальный контакт сильно ограничен или вообще отсутствует. В этих условиях спаривающиеся особи находят друг друга и координируют свое поведение, исполняя общую песнь. Например, на рис. 58 вы видите спектрограмму двух африканских птиц. (Спектрограмма представляет собой способ отображения звуков на бумаге в виде двухмерного графика, соответствующего непрерывной музыкальной записи.) При анализе спектрограммы может показаться, будто каждая из птиц поет целиком всю мелодию. Но в действительности это не так - на самом деле птицы исполняют дуэт: каждая выпевает фразу, которую подхватывает и продолжает партнер. При этом у каждой пары собственная мелодия, сложившаяся за время существования данной пары. В этом случае (в отличие от того, что происходит у многих других птиц) вокальная координация поведения у поющей пары - явление онтогенетическое.




Поле лингвистики и человеческое сознание

Один наш друг ежедневно просыпался на рассвете от того, что его кошка имела обыкновение разгуливать по открытой клавиатуре фортепиано. Когда он вставал, кошка поджидала его у двери в сад, куда ей не терпелось выбраться. Но если хозяин оставался в постели, то кошка продолжала расхаживать по клавиатуре, извлекая из фортепиано неприятные звуки.

Кажется вполне естественным, описывая поведение этой кошки, сказать, что она "сигнализировала" нашему другу о своем желании отправиться на прогулку. По существу это равноценно семантическому описанию поведения хозяина и его кошки. Но, как мы понимаем, взаимодействие между ними сводилось лишь к взаимной стимуляции изменения состояний, определяемых их структурами. Мы вновь должны четко следовать логике наших рассуждений и пройти по лезвию бритвы, отличая функционирование организма от описания его поведения.

Несомненно, существует множество аналогичных случаев, когда мы можем применить семантическое описание к социальному явлению. Часто мы прибегаем к семантическому описанию, воспользовавшись литературной аналогией или призвав на помощь метафору. Это делает ситуацию сравнимой с лингвистическим взаимодействием между людьми (такое взаимодействие бывает в волшебных сказках). Все это требует от нас более тщательного анализа, которым мы сейчас и займемся.

В предыдущей главе мы видели, что при рекуррентном взаимодействии двух или более организмов рождается социальное сопряжение. При его наличии организмы взаимно участвуют в достижении соответствующих собственных целей. Поведение, происходящее в сфере социального сопряжения, как уже говорилось, коммуникативно и может быть врожденным или наследственным. Как инстинктивное, так и приобретенное через обучение поведение может казаться наблюдателю результатом координированных действий, и оба типа поведения могут быть описаны наблюдателем, как если бы ход взаимодействия определялся сознательно, а не динамикой структурной сопряженности взаимодействующих организмов. Однако структуры, делающие возможными эти два типа коммуникативного поведения, различаются. Врожденное поведение зависит от структур, возникающих в ходе развития организма независимо от его конкретного онтогенеза. Что же касается приобретенного коммуникативного поведения, то оно зависит от конкретного онтогенеза организма и согласуется с его индивидуальной историей социальных взаимодействий. В последнем случае наблюдатель может легко прибегнуть к семантическому описанию, ссылаясь на то, что смысл различных вариантов коммуникативного поведения возникает в онтогенезе участвующих в этом поведении организмов и согласуется с конкретной историей их сосуществования. Такое сформировавшееся в результате обучения коммуникативное поведение мы называем полем лингвистики, поскольку именно такое поведение закладывает основу для языка, но еще не идентично ему.

Читатель вряд ли нуждается в примерах лингвистических полей. В предыдущей главе мы познакомились с несколькими такими примерами, хотя не приводили их как таковые, поскольку нашей темой были социальные явления в целом. Так, изящным примером лингвистического взаимодействия может служить птичий дуэт. Читателю будет полезно вернуться назад и перечитать предыдущую главу, чтобы выяснить, какие варианты описанного выше коммуникативного поведения можно рассматривать как лингвистическое взаимодействие и насколько легко они допускают описание в семантических терминах.

Подчеркнем, что выбор термина "лингвистическое поле", как и выбор термина "когнитивный акт", не был произвольным. Употребление термина "лингвистическое поле" эквивалентно утверждению, что лингвистическое поведение человека в действительности представляет собой поведение в поле (области) взаимной онтогенетической структурной сопряженности, которую мы, люди, устанавливаем и поддерживаем в результате наших коллективных коонтогенезов. Таким образом, когда мы говорим, что слова обозначают объекты или ситуации, мы как наблюдатели даем описание, не отражающее условия структурной сопряженности, в которой слова служатонтогенетически установившимися координаторами поведения. Кроме того, такое описание противоречит нашему пониманию нервной системы, так как нервная система не оперирует понятиями независимого мира.

Наоборот, инстинктивное коммуникативное поведение, устойчивость которого зависит от генетической стабильности вида, а не от культурной стабильности социальной системы, в которой оно имеет место, не образует лингвистического поля; оно не приводит к формированию в онтогенезе областей координации коммуникативного поведения. Например, так называемый "язык" пчел не является языком. Это смешанный случай инстинктивного и лингвистического поведения: здесь налицо по существу филогенетическая поведенческая координация, хотя имеются и некоторые групповые вариации, или онтогенетически определенные "диалекты".

Отсюда ясно, что отсутствие сходства между конкретным лингвистическим поведением и действием, которое это поведение координирует (например, не существует сходства между словом "стол" и тем, что мы делаем, идентифицируя стол), согласуется с лежащей в основе структурной сопряженностью. На самом деле может существовать сколько угодно способов установления между организмами координации поведения путем рекуррентных взаимодействий (стол, table, mesa, Tafel). Существенна координация вызываемых действий, а не форма, которую принимают действия. Действительно, лингвистические поля возникают как культурный дрейф в социальной системе без заранее заданной схемы. Процесс представляет собой одну из поведенческих трансформаций, согласующихся с сохранением социальной системы через поведение ее компонент.

Люди - не единственные животные, в социальной жизни которых возникают лингвистические поля. Отличительная особенность человека заключается в том, что в процессе лингвистической координации действий он породил новый круг явлений, а именно область языка. Произошло это через коонтогенетическую координацию действий людей. Для лингвистического поля весьма важно наличие коонтогенетического структурного дрейфа, который происходит, когда члены социальной системы живут вместе. Для того, кто наблюдает за социальной системой извне, это выглядит, как замечательная слаженность в танце координации. Именно координации действия порождают различные сущности. В потоке рекуррентных социальных взаимодействий язык появляется, когда операции в лингвистическом поле приводят к координации действий ло отношению к действиям, принадлежащим самой лингвистической области. Когда возникает язык, возникают также и объекты - как лингвистическое различение лингвистических различий, затемняющих те действия, которые они координируют. Например, слово "стол" {table} координирует наши действия в отношении тех действий, которые мы совершаем, манипулируя со "столом", затемняя те действия, которые (в результате операции различения) приводят к образованию таблицы (table). Иначе говоря, мы находимся в языке, или, лучше сказать, "оязычены" только в том случае, когда с помощью рефлексивного действия мы проводим лингвистическое распознавание лингвистических различий. Следовательно, действовать в языке означает оперировать в области конгруэнтной коонто-генетической структурной сопряженности.


Мы начинаем понимать (если размышляем над этим), до какой степени наши поведенческие координации в манипулировании окружающим миром и коммуникация неотделимы от нашего жизненного опыта. Такие сбои в некоторых аспектах нашего структурного сопряжения обычны в повседневной жизни - от покупки хлеба до воспитания ребенка. Они служат примерами изменения направления нашего онтогенетического структурного дрейфа в бесконечном процессе исторического преобразования. Действительно, обычно мы не осведомлены об исторической текстуре, которая кроется за лингвистическими и биологическими когерентностями, участвующими в простейших действиях нашей общественной жизни. Обращал ли читатель когда-нибудь внимание на процессы, неизменно происходящие при самом тривиальном разговоре: голосовые модуляции, последовательность произнесения слов, момент, когда один из говорящих уступает слово другому, и т.-д.? Обычно мы производим все эти действия без каких-либо усилий, вследствие чего наша повседневная жизнь представляется нам столь простой и естественной. И в самом деле, она кажется столь простой и естественной, что мы нередко просто не замечаем ее богатства и не ценим ее красоты. Между тем она являет собой изысканную хореографию поведенческой координации.

Таким образом, появление языка у людей и всего того социального контекста, в котором язык возникает, порождают новый (насколько нам известно) феномен - разум и самосознание как наиболее глубокий жизненный опыт человечества. Не обладая соответствующей историей взаимодействий, проникнуть в эту присущую человеку сферу невозможно (вспомним хотя бы девочку-волка). В то же самое время разум как некий феномен оязычивания в сети социального и лингвистического сопряжения не есть нечто такое, что находится в мозге. Сознание и разум лежат в области социального сопряжения - именно там источник их динамики. Как часть социальной динамики человека, разум и сознание участвуют в выборе пути, по которому следует наш онтогенетический структурный дрейф. Кроме того, поскольку мы существуем в языке, порождаемые нами дискурсные области (поля суждений) становятся частью нашей области существования, равно как и фрагментом окружающей среды, в которой мы сохраняем идентичность и адаптацию. Это хорошо знал Робинзон Крузо. Поэтому он вел календарь, читал каждый вечер Библию и переодевался к обеду. Он вел себя так, словно все еще жил в Англии, оставаясь в лингвистической области, в которой обладал собственной человеческой индивидуальностью и где мог сохранить самобытность и адаптацию. Мы, говорящие все эти ученые слова, по существу ведем себя так же. Либо мы порождаем тем, что говорим и делаем, лингвистическую (социальную) область, в которой наша индивидуальность как ученых сохраняется, либо мы исчезаем как таковые.

Каждая структура есть принуждение. Мы, люди, существуем как люди в сети структурных связей, которую мы непрерывно плетем, осуществляя, в рамках нашего поведения, постоянный лингвистический тро-фаллаксис. Язык никогда никем не изобретался только для того, чтобы восприять внешний мир. Следовательно, язык не может быть использован как орудие для открытия этого мира. Скорее, именно с помощью оязычивания акт познания порождает мир в той поведенческой координации, которая есть язык. Мы проводим свои жизни во взаимной лингвистической сопряженности не потому, что язык позволяет нам раскрывать самих себя, но потому, что мы образованы в языке в непрерывном становлении, которое мы творим с другими. Мы находим самих себя в этом коонто-генетическом взаимосопряжении не в качестве предшествующего референтного соотнесения и не в качестве соотнесения с некоторым началом, а как непрестанную трансформацию в становлении лингвистического мира, который мы строим вместе с другими человеческими существами.


Когда Адам и Ева вкусили плод с древа познания добра и зла, - говорится в Библии, - они превратились в других существ, которые так и не вернулись к своей первоначальной невинности. До вкушения запретного плода их знание о мире выражалось в их наготе. Они бродили, нагие, пребывая в невинности единственного знания. Вкусив запретный плод, они познали, что были нагими; познали, что они познали.

В нашей книге мы вернулись к "древу познания". Мы предложили читателю вкусить от плода этого древа, представив ему научное исследование познания как биологического феномена. Проследив за ходом рассуждений предпринятого нами исследования и усвоив проистекающие из него следствия, мы поняли их неизбежность. Познание познания принуждает. Оно принуждает нас с неослабной бдительностью относиться к искушению определенностью. Оно принуждает нас осознать, что определенность не является доказательством истинности. Оно принуждает нас осознать, что мир, который видит каждый из нас, не есть этот (определенный) мир, а есть .лишь некий мир, который мы создаем вместе с другими. Оно принуждает нас понять, что мир станет другим, только если мы станем жить по-другому. Оно принуждает нас потому, что когда мы знаем, что мы знаем, мы не можем отрицать ни перед собой, ни перед другими, что мы знаем.

Вот почему все сказанное в этой книге через знание нашего познания с необходимостью приводит нас к этике, которой нельзя избежать, к этике, точка отсчета которой находится в осознании биологической и социальной структуры человеческих существ; к этике, которая возникает из рефлексии человека и ставит рефлексию человека в самый центр как основополагающий социальный феномен. Если мы знаем, что наш мир с необходимостью есть мир, который мы создаем вместе с другими, то всякий раз, когда мы вступаем в конфликт с другим человеком, с которым хотим продолжать сосуществование, мы не можем утверждать, что именно для нас сохраняет определенность (остается абсолютной истиной), ибо это означало бы отрицание другого человека. Если мы хотим сосуществовать с другим человеком, то должны признать, что его определенность (сколь бы нежелательной она ни была для нас) столь же законна и реальна, как и наша собственная, потому что его реальность, как и наша собственная, выражает сохранение им структурной сопряженности в области существования, сколь бы нежелательным это для нас не выглядело. Следовательно, единственная возможность для сосуществования состоит в выборе более широкой перспективы, области существования, в которой обе стороны находят себе место, порождая совместными усилиями общий мир. Конфликт всегда является взаимным отрицанием. Он никогда не может быть разрешен в той области, где возник, если его участники занимают "вполне определенную" позицию. Конфликт может быть устранен, только если мы переходим в другую область, где возможно сосуществование. Знание этого знания составляет социальный императив антропоцентрист-ской этики.

Биология показывает нам, что уникальность человека заключается исключительно в социальной структурной сопряженности, которая осуществляется через оязычивание, порождающее (а) регулярности, свойственные социальной динамике человека, например индивидуальность и самосознание, и (б) рекурсивную социальную динамику человека, которая влечет за собой рефлексию, позволяющую нам понять, что как человеческие существа мы обладаем только тем миром, который создаем вместе с другими людьми, нравятся нам они или нет.

Биология также показывает нам, что мы можем расширять нашу когнитивную область. Это осуществляется при приобретении нового опыта через размышление, через встречу с незнакомым человеком или, более непосредственно, через выражение биологической межличностной конгруэнции, которая позволяет нам увидеть другого человека и открыть для него пространство, где он может существовать рядом с нами. Этот акт называется любовью или, если мы предпочитаем более мягкое выражение, принятием другого лица рядом с нами в нашей повседневной жизни. Такова биологическая основа социальных явлений: без любви, без принятия других живых существ помимо нас, не существует социального процесса, и, следовательно, всей совокупности человеческих качеств. Все, что затрудняет принятие других людей, от претензии на единоличное обладание истиной до незыблемой идеологии, подрывает социальный процесс потому, что подрывает породивший его биологический процесс. Не будем обманывать себя:

мы не морализируем и не проповедуем любовь. Мы лишь обращаем внимание на то, что, биологически, без любви, без принятия других, не существует феномена социальности. Если мы все же живем вместе таким образом, то мы проживаем в атмосфере безразличия и отрицания под видом любви.

Отказ от любви как биологической основы социальной жизни, равно как и от этических следствий любви, означал бы игнорирование нашей биологической истории, которой более 3,5 миллиарда лет. Мы можем возражать против использования понятия любви в научном мышлении из опасения за объективность нашего рационального подхода. Но из того, что было сказано на страницах нашей книги, должно быть ясно, что подобные страхи необоснованны. Любовь - это биологическая динамика с глубокими корнями. Это эмоция, определяющая в организме динамическую структурную схему, ступень к взаимодействиям, которые могут привести к операциональным когерентностям социальной жизни. Любая эмоция (страх, гнев, печаль и т. д.) есть биологическая динамика, которая обладает глубокими корнями и определяет структурные паттерны, ступени к взаимодействиям, которые могут привести к различным областям операциональных когерентностей (пуститься наутек, вступить в схватку, воздержаться от столкновения и т. д.).

Аналогичным образом, не учитывать тождество познания и действия, не видеть, что познание есть действие, и не понимать, что любой человеческий акт осуществляется в оязычивании и, как таковой (как социальный акт), имеет этическое приложение постольку, поскольку влечет за собой человеческие качества, - означает не видеть человека как живую сущность. Поступать так (теперь, когда мы знаем, как мы познаем) означает обманывать себя. Что бы и в какой бы области мы ни делали - конкретное (ходьба) или абстрактное (философское размышление), - это действие захватывает целиком все наше тело, ибо осуществляется через нашу структурную динамику и через наши структурные взаимодействия. Все, что мы делаем, - это структурный танец в хореографии сосуществования. Именно поэтому все, о чем шла речь в нашей книге, служит источником не только научного исследования, но и понимания нашей "человечности". Мы подвергли исследованию социальную динамику. Полученные нами результаты указывают на основную онтологическую особенность нашего человеческого состояния, которая больше не является всего лишь гипотезой, а именно на то, что мы обладаем только тем миром, который создаем вместе с другими людьми, и что только любовь помогает нам создавать этот мир. Если нам удалось подвести читателя к подобной мысли, то наша книга достигла и второй своей цели.

Мы утверждаем, что корень всех неприятностей и затруднений, с которыми нам приходится сталкиваться сегодня, заключается в нашем полном неведении относительно познания. Речь идет не о знании, а о знании знания, которое становится настоятельно необходимым. Речь идет не о знании того, что бомба убивает, а о том, что мы хотим сделать с бомбой, а это определяет, воспользуемся мы бомбой или не воспользуемся. Обычно мы игнорируем или отрицаем такое знание, чтобы уйти от ответственности за свои повседневные действия, поскольку именно наши действия (все без исключения) помогают создавать и воплощать тот мир, в котором мы стали теми, кем стали вместе с другими, в процессе создания мира. Слепые к прозрачности наших действий, мы смешиваем образ, который мы создаем, с бытием, которое хотим вызвать к жизни. Только знание знания может исправить такое непонимание.

Наше повествование подошло к концу. Эта книга приглашает Вас, читатель, к размышлению. Размышление приведет Вас к познанию Вашего собственного знания, и вполне в Ваших силах сделать такое знание плотью и кровью Вашего действия.

---- * -----

рецензия на книгу
http://knowledge.isras.ru/sj/sj/sj2-03shmer.html
И.А. ШМЕРЛИНА


МАТУРАНА У., ВАРЕЛА Ф. ДРЕВО ПОЗНАНИЯ: БИОЛОГИЧЕСКИЕ КОРНИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОНИМАНИЯ / ПЕР. С АНГЛ. Ю.А. ДАНИЛОВА. М.: ПРОГРЕСС-ТРАДИЦИЯ, 2001. — 223 с.

Дисциплинарно-тематическую область, к которой относится книга У. Матураны, Ф. Варелы "Древо познания", принято называть "философией биологии". Более точным названием было бы "философия нейрофизиологии" или "нейрофизиологический вариант эволюционный эпистемологии".

Отечественный читатель имел возможность познакомиться с философской и этологической версиями эволюционной эпистемологии. Если работы К. Поппера и Д. Кэмпбелла не нуждаются в представлении, то "Оборотная сторона зеркала" К. Лоренца [1] не вошла в круг социологического чтения. Вместе с тем гносеология Лоренца весьма созвучна идеям Поппера (оба автора с уважением отзывались о работах друг друга); Лоренц даже превосходит Поппера в развитии и теоретической обоснованности эволюционно-эпистемологических идей.

Обозначенный круг переводных источников, к которым необходимо добавить "программную статью" У. Матураны "Биология познания" [2], поднимает очень важный пласт философско-биологических проблем. Именно в данном пространстве абстрактно-метафизического и в то же время дисциплинарно строгого биологического анализа возможно если не преодоление (closing), то по крайней мере некоторое сокращение того, что вошло в историю науки как Great Divide (решительное разведение наук о природе и о культуре).

Единство жизни и познания. Прежде чем перейти к представлению основных идей книги У. Матураны и Ф. Варелы, обозначим общую методологическую позицию, которая отчетливо декларируется всеми представителями эволюционной эпистемологии. Эта позиция заключается в понимании жизни и познания как двух сторон одного и того же процесса.

"Живые системы — это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания. Это утверждение действительно для всех организмов, как располагающих нервной системой, так и не располагающих ею" [2, с. 103]. При этом в пределах аутопойетического дискурса вопрос о том, что является объектом познания, утрачивает смысл. "…Никакого объекта познания нет. Знать — значит уметь вести себя адекватным образом в ситуациях, связанных с индивидуальными актами или кооперативными взаимодействиями" [2, с. 135]; "познание не касается объектов, ибо познание — это эффективное действие…" (с. 215)1.

Иные версии эволюционной эпистемологии не столь радикальны в понимании природы познавательного процесса, однако все они выводят его далеко за пределы человеческой психики и даже психики вообще и в той или иной степени имеют отчетливые философско-прагматические коннотации: познание означает успешную (эффективную) жизнедеятельность — иначе говоря, жизнедеятельность, соответствующую внешним параметрам функционирования системы: "жить означает познавать (жить означает совершать эффективные действия в области существования в качестве живых существ)" (с. 154). Хорошо известно попперовское сопоставление амебы и Эйнштейна. Если исходить из способа познания, утверждает К. Поппер, "от амебы до Эйнштейна всего лишь один шаг. Оба действуют методом предположительных проб... и устранения ошибок. В чем же разница между ними? Главная разница между амебой и Эйнштейном ...в способе устранения ошибок.…" [3, с. 58].

Аутопойезис — центральная идея, философское обобщение нейрофизиологических наблюдений. Впервые она была представлена в работах У. Матураны. Аутопойетические системы — писал он, — "есть системы, которые, в качестве единств, определяются как сети производства компонентов, которые (1) рекурсивно, через свои интеракции, генерируют и реализуют сеть, которая производит их; и (2) конституируют, в пространстве своего существования, границы этих сетей как компоненты, которые участвуют в реализации сети" [4, р. 21].

Идея аутопойезиса оказалась необыкновенно плодотворной и хорошо работающей в самом широком диапазоне явлений: от нейрофизиологии зрения до феноменологии социальных и культурных процессов. Представителям гуманитарного знания эта концепция знакома прежде всего по ее социологической репрезентации в работах Н. Лумана.

Эксплицируя идею аутопойезиса, можно сформулировать следующую гипотезу: все, что происходит в аутопойетической системе любого уровня, будь то оптическая система глаза лягушки или система социального взаимодействия, есть выражение свойств самой системы, которая реагирует на внешние возмущения имманентно присущим ей способом. Нетрудно увидеть, что эта идея революционизирует многие привычные, почти классические представления. Аутопойетическая концепция принципиально несовместима с информационной моделью познания. "…Мы не должны попадать в ловушку, — пишут авторы, — уготовленную предположением о том, что нервная система оперирует с образами мира. Это действительно ловушка, так как подобное предположение ослепляет нас, лишая возможности осознать, что нервная система все время функционирует как определенная, операционально замкнутая система…" (118); "…любое познание есть не что иное, как создание сенсорно-эффекторных корреляций в области структурного сопряжения нервной системы" (147). Это звучит как открыто выраженный солипсизм. Между тем аутопойетическая методология познания есть, по не очень удачному выражению авторов книги, средний путь между солипсизмом и теорией отражения (213). Неудачность метафоры среднего пути заключается в том, что в действительности аутопойетическая модель познания не есть компромисс или балансировка между эпистемическими безднами. Данная концепция вполне самодостаточна и устойчива. В развернутом виде она дает убедительную картину взаимоотношений между системным единством и окружающей средой, которые характеризуют не только процесс познания у живых существ, но и иные процессы, в том числе функционирование надорганизменных систем.

Возможности экстраполяции, заложенные в исходной нейрофизиологической модели, основаны на очень абстрактном, кибернетическом представлении биологических процессов. Одной из основных категорий этого кибернетического образа является понятие "структурной сопряженности" системы и окружающей среды.

Безусловно, перенос аутопойетического модуса взаимодействий на системы иной природы, нежели нейрофизиология живых существ, требует дополнительной аргументации. Такого рода аргументацией начинается программная статья Н. Лумана "Аутопойезис социальных систем": "Термин аутопойезис был введен как определение жизни. Его происхождение отчетливо биологическое. Его распространение на другие сферы обсуждалось, но не имело успеха…" [5, р. 5].

Возможность экстраполяции аутопойетических механизмов на деятельность надклеточных систем, в том числе — социальных систем, в том числе — систем, основанных на языковом взаимодействии (человеческих сообществ), связана с гипотезой о существовании аутопойетических единств второго и третьего порядка. Метасистемы второго порядка есть органические метаклеточные системы, которые "обладают макроскопическим онтогенезом, а не микроскопическим, присущим образующим их клеткам" (с. 70). Примером такой метаклеточной системы является миксомицет — грибообразный организм, жизненный цикл которого начинается с дифференциации исходной споровой клетки, а завершается органическим единством в виде макроскопического плодоносящего тела (с. 70–72). Не меньшей убедительностью обладал бы пример развития человеческого организма из одной клетки (зиготы).

Остается открытым вопрос о том, являются ли "метаклеточные системы аутопоэзными2 единствами первого порядка. Мы можем лишь утверждать, — пишут авторы, — что в своей организации они обладают операциональной замкнутостью: их отличительные черты определяются сетью динамических процессов, действие которых не выходит за рамки этой сети" (с. 78–79).

От единств третьего порядка к языку. Явления, возникающие при спонтанном установлении сопряжений третьего порядка, авторы называют социальными, а образующиеся при этом социальные системы — единствами третьего порядка. "Форма, которую принимают единства этого класса, варьирует в широких пределах от насекомых через копытных до приматов. …Их появление порождает специфическую внутреннюю феноменологию, а именно такую, при которой индивидуальные онтогенезы всех участвующих организмов по существу являются компонентами сети коонтогенезов, которые возникают при появлении единств третьего порядка" (с. 171).

Глава 8, посвященная социальным явлениям, наиболее традиционна по своему содержанию и несколько избыточна с точки зрения иллюстративного материала. Распределение ролей при воспитании потомства у различных видов (с. 161–163) или сравнение группового поведения гамадрилов Северной Африки и шимпанзе (с. 171) сами по себе, безусловно, интересны, но вряд ли необходимы для доказательства того, что "жизнь при наличии сопряжений третьего порядка, или, для краткости, общественная жизнь, позволяет отдельным позвоночным участвовать в отношениях и видах деятельности, возникающих в процессе координации поведения в остальном независимых организмов. Такая координация может осуществляться посредством любого вида деятельности — химического, визуального, акустического и т. д." (с. 168).

Особенность социальных систем как единств третьего порядка состоит в расширении сферы существования, в пределах которой происходит их аутопойезис и адаптация. На определенной стадии эволюции этот процесс приводит к появлению языка как принципиально новой области структурной сопряженности. При всей своей нейрофизиологической "оснащенности", аутопойетическая концепция постулирует, что разум, сознание, язык рождаются не в головах людей, но в сфере взаимной координации их поведения. Это позволяет рассматривать данную концепцию в русле общепринятой научной традиции, которая видит в языке и самосознании человека феномен и продукт социальной жизни. Живые существа как самозамкнутые аутопойетические системы не могут взаимодействовать друг с другом иначе, кроме как путем выработки некоей общепонятной системы сопряжений (координаций). Эта система координаций становится их новой сферой существования — уже не как организмов, сенсорно связанных с физической средой обитания, но как социальных (коммуницирующих) существ. Для описания этой эволюционно новой среды авторы используют понятия "лингвистическое поле" и "язык". Несмотря на привычное звучание, эти понятия специфичны и требуют представления читателю.

Преобладающий подход в понимании феномена языка связан с ограничением его дескриптивной функцией — функцией, возникающей на достаточно высокой ступени эволюционного развития сигнально-коммуникационных систем, к которым относится человеческий язык. В то же время существует довольно устойчивая традиция расширительного понимания языка как сигнально-коммуникационной системы вообще. В рамках этой традиции допустимо говорить о языке животных. Именно так и поступают этологи, которые не только не "закавычивают" данный термин, но принципиальным образом настаивают на существование языка животных. Широкое понимание языка развивает К. Поппер. В его представлении язык как система коммуникации содержит, помимо дескрипции, эволюционно более ранние функции — экспрессивные и сигнальные [3, с. 64], и эти функции реализуются как в коммуникационном поведении человека, так и иных биологических видов.

Концепция Матураны–Варелы, не противореча общепринятым представлениям об эволюционном происхождении языка, предлагает терминологию, более строгую и адекватную задаче восстановления того естественноисторического процесса, который привел к появлению уникальной языковой системы человека. Данная концепция содержит различение трех категорий — сигнально-коммуникационной системы, лингвистического поля и языка. Две последние категории определены в книге, первая (сигнально-коммуникационная система) остается неартикулированным фоновым понятием.

Сигнальная система коммуникации — эволюционно первый этап в развитии той последовательности, которая приводит к появлению человеческого языка. В отличие от языка и лингвистического поля, они базируются главным образом на наследственном знании.

Лингвистическое поле — новый термин, который вводят Матурана и Варела, чрезвычайно важен для корректного междвидового анализа. Под лингвистическим полем авторы понимают сферу приобретенного коммуникативного поведения — те средства общения, которые вырабатываются живыми существами в процессе совместной жизни. Насколько мы знаем, ни биология, ни философия языка не располагают терминами для описания данного круга феноменов. Категория "лингвистическое поле" помогает логически выстроить эволюционную последовательность коммуникационных средств и снять многие проблемы неконвенционального употребления основных понятий биологической концепции языка.

Язык в концепции Матураны–Варелы понимается как феномен взаимной координации в принципиально новой области взаимодействий, а именно — в пространстве лингвистических символов. "Люди — не единственные животные, в социальной жизни которых возникают лингвистические поля. Отличительная особенность человека заключается в том, что в процессе лингвистической координации действий он породил новый круг явлений, а именно область языка. …В потоке рекуррентных социальных взаимодействий язык появляется, когда операции в лингвистическом поле приводят к координации действий по отношению к действиям, принадлежащим самой лингвистической области" (с. 185).

Эту новую, специфически человеческую область существования, связанную с языковым дискурсом, можно представить в качестве аутопойетической системы четвертого порядка. Как любая операционально замкнутая система, она действует только со своими собственными различениями. Люди для такой системы — среда ее реализации. Здесь мы выходим за круг идей, изложенных в книге Матураны-Варелы, но сохраняем верность логике концепции. Возможно, не стоит "умножать порядки", и знаково-лингвистическая область следовало бы описать в качестве еще одного единства третьего порядка. Общественная жизнь — система коммуникаций, или определенных типов взаимной координации поведения (с. 171–172), — не тождественна области языка. По отношению друг к другу эти сферы являются средой существования, вызывая взаимные возмущения и давая толчок для структурных изменений внутри каждого аутопойетического единства. Так, коммуникационно-лингвистическая область, испытывая селективное давление со стороны социальной и нервной систем, "выработала" путем естественного дрейфа тот уникальный символический аутопойезис, каким является человеческий язык.

Не ясен вопрос о том, допустимо ли описывать в понятиях аутопойетического функционирования доязыковую коммуникацию, в частности, поведение в лингвистическом поле. Проблема заключается в том, что любой сигнал (феномен первой сигнальной системы), референциален — он отсылает к некоей внешней, нелингвистической реальности, в то время как слово отсылает к слову же. В силу этого язык развивается как аутопойетическая система — он испытывает воздействия внешней среды (людей, употребляющих его), но изменяется по своим, глубоко органичным и не всегда понятным законам. Не случайно так скромны сознательные усилия людей по введению в узус новых лексических единиц (или, наоборот, выведению из общего употребления ненормативной лексики). Способно ли к такому саморазвитию поле лингвистических взаимодействий животных? По всей видимости, нет. Референциальные лингвистические символы не имеют внутренней динамики развития, скорее они являются неким эпифеноменом сопряженностей третьего порядка. Возможно, было бы корректно понимать лингвистическое поле как различимый компонент общественных систем, который эволюционирует в сторону обретения собственного аутопойезиса.

Одной из спорных сторон лингвистической концепции Матураны-Варелы является решительное сведeние всей сферы разумного к языковым взаимодействиям. Вопрос о взаимоотношении языка и сознания относится к сложным вопросам биологии и философии языка. В современной науке наиболее сильные позиции имеет точка зрения, согласно которой язык и сознание представляют собой органическое единство: сознание возникает на основе языка, язык делает возможным сознание. Именно в таком традиционном решении эта проблема и представлена в книге. Сложности, которые при этом возникают, связаны с проблемой существования разума у животных. Принятие изложенной точки зрения не оставляет места для разума в мире до человека. В то же время многочисленные этологические исследования показали наличие в поведении животных таких элементов рассудочной деятельности, как оценка ситуации и намеренное (целенаправленное) поведение; различие между знанием "как" и знанием "что"; формирование психических образов, способность к абстрагированию; предпосылки речевого поведения. Сама логика вещей заставляет предположить существование рассудочной деятельности за пределами исключительно языкового и социального общения. В самом деле, любое существо имеет в качестве своего внешнего окружения не только социальную, но и физическую среду, и поддержание аутопойезиса/адаптации в этой внешней природной среде предполагает на определенном этапе эволюции разумную (рассудочную) координацию действий. Когда английские синички научились "снимать сливки", пробивая клювом алюминиевые крышки бутылок с молоком, или макака Имо догадалась помыть картофель в воде, мы имеем дело с проявлениями той деятельности, которую принято называть рассудочной и которая, однако, не требует социальной компетенции.

Есть основания полагать, что в своих рассуждениях о соотношении языка и разума/сознания авторы совершили неявную подстановку, сосредоточив внимание главным образом на самосознании. Становление последнего, действительно, неотделимо от языка. Современные представления об эволюции высшей психической деятельности включают наличие тесной связи между способностью к саморазличению и лингвистической компетенцией вида. Самосознание есть объективация, или способность воспринимать себя как объект, "со стороны". Иначе говоря, самосознание может быть понято как познавательная дистанция. Язык как раз и дает возможность самоотстранения путем понятийного дистанцирования. Создав понятие собственного "Я", человек тем самым отдалился от него. Конечно, это произошло не одномоментно, и скорее всего этот процесс шел параллельно с развитием языковых навыков гоминид.

Возможен ли был иной путь? В представлении ряда ученых (например, Хомского), язык не равнозначен мыслительной деятельности, а представляет собой просто особый образ психической организации. Заметим, что в "Биологии познания" — работе, стилистика которой далека от популярной адаптации, — Матурана решает вопрос о соотношении языка и мышления достаточно сложным образом. Тот нейрофизиологический процесс, который лежит, согласно Матуране, в основе мышления, не предполагает с необходимостью наличие языка как инструмента (материала, способа) функционирования мышления. Мышление есть особый нейрофизиологический процесс самопроекции нервной системы, взаимодействия ее с собственными внутренними состояниями 3. То, что эти самопроекции мы описываем в терминах языка, — дело вторичное. Возможно, мы связываем высшую мыслительную деятельность и, в частности, способность к абстрактным различениям с языком просто потому, что не знаем и не можем представить иного способа абстрактных различений. Это то знание, которое выходит за пределы нашего психического аутопойезиса.

Аутопойетическое творение мира. Познание не есть отражение мира, но самовоспроизводство внутренних отношений познающей системы. Оно происходит в определенной среде, которая устанавливает допустимые рамки (если система выходит за них, она погибает). Естественно предположить, что аутопойетическая система как-то репрезентирует важные для себя внешние сигналы. Принципиальный пункт "нейрофизиологической эпистемологии" заключается не в отрицании самой репрезентации (это действительно было бы солипсизмом), а в признании того, что данная репрезентация происходит только тем способом, который возможен для данной аутопойетической системы. Система не отражает внешний мир, но, на основе сигналов, поступающих из него, творит собственную модель этого мира.

Коцепция аутопойетического сотворения мира задает те эпистемические рамки, в пределах которых возможно объяснение целого ряда нетривиальных феноменов. В частности, современные психогенетические исследования развития детей обнаруживают, что среда, которая, как предполагалось, задает внешние параметры социализации, сама оказывается предметом индивидуального подбора / конструирования [см.: 7, с. 128 129; 155]. Второй пример связан с рутинной практикой массовых социологических опросов. Хорошо известна условность той коммуникации, которая происходит в процессе "репрезентативного социологического исследования". Исследователь "как бы" задает вопросы, респондент "как бы" на них отвечает. При этом совершенно не очевидно, что мотивы, которые движут респондентом, имеют отношение к официально формулируемой теме "научной беседы". Возражая против метафоры коммуникационного канала, Матурана и Варела пишут: "…с точки зрения биологии в коммуникации не существует "переданной информации"… Эта метафора в корне неверна. …Ясно, что даже в повседневной жизни ситуация с коммуникацией иная: каждый говорит то, что говорит, или слышит, что слышит, в соответствии со своей собственной структурной детерминацией… С точки зрения наблюдателя в коммуникативном взаимодействии всегда существует неопределенность. Феномен коммуникации зависит не от того, что передается, а от того, что происходит с тем, кто принимает передаваемое, а это нечто весьма отличное от “передаваемой информации”" (173). Парадоксально, но "настоящая" коммуникация требует специальных методических усилий, поддерживающих координации поведения в области структурной сопряженности аутопойетических систем респондента и исследователя.

Аутопойетическая версия дарвинизма. Одной из принципиальных методологических проблем современной биологии является проблема источников/движущих сил эволюции — проблема, которая формирует "непримиримое противостояние" сторонников номогенеза и синтетической теории эволюции. В плоскости этого противостояния аутопойетическая концепция занимает весьма своеобразную позицию. Она, безусловно, отчасти наследует дарвинизму, отрицая какую-либо целенаправленную предзаданность развития живых систем — да, собственно, и само развитие как таковое. В рамках этой модели нет никакого прогресса, а есть только слепое и упорное самоподдержание системы в том и только том качестве, в каком она реально существует: "Живая система не является целенаправленной системой" [2, с. 132]. Действительно, главный принцип жизнедеятельности живых систем есть принцип самосохранения, что вовсе не предполагает какой-либо эволюционной идеи, "заложенной" в естественной истории. Убедительным доводом в пользу данной гипотезы служит сохранение одноклеточных и иных простейших организмов, которые практически не изменились со времен динозавров. Внешняя среда не давала поводов для коррекции их внутренних состояний, и в течение миллионов лет они успешно осуществляли самовоспроизводство в неизменных параметрах. Многоклеточные организмы имеют больше точек структурного сопряжения со средой, и вследствие этого "становятся возможными многочисленные наследственные линии, использующие разнообразные способы сохранения онтогенетической структурной связи в окружающей среде" (с. 72). Так возникает филогенетический дрейф, который принято называть эволюцией.

В то же время формула "адаптация+аутопоэз" оставляет пространство для номогенетической идеи внутреннего источника развития. В понятии "аутопоэз" содержится гораздо большая доля внутренней самодостаточности организма, его устойчивости перед стихией внешних сил "отбора", чем это эксплицирует классический дарвинизм. Концепция аутопойезиса отвечает методологическим подходам, превалирующим в современной теоретической биологии. Эти подходы связаны с признанием "частичной истины" номогенеза [8] при сохранении концептуального ядра гипотезы естественного отбора.

Аутопойетическая концепция есть переопределение жизни. История науки знает много дефиницией этого понятия, и большинство из них в качестве важнейшего критерия включают репродукцию. Согласно Матуране и Вареле, не репродукция, но аутопойезис является конституирующим признаком жизни (с. 51-52). Данный принцип работает не только на уровне живой клетки или метаклеточной организации, но и в иных системных средах. Переопределение жизни происходит путем создания более широкого класса систем, включающих не только живые организмы, но и иные типы аутопойетических единств, в названии которых, на наш взгляд, уместно использовать понятие "жизнеподобные". Возможно, именно это интуитивное постижение "жизнеподобности" социального аутопойезиса инициировало рождение стойкой метафоры "социального тела (организма)".

Относительность поведения. Обычно поведение понимается как некоторая активность организма/системы во внешней среде. Но согласно аутопойетическому взгляду на жизнь никакой "внешней среды" для организма/системы не существует, а существует лишь состояние внутреннего возмущения. Аутопойетическая концепция наблюдения — своего рода биологический вариант теории относительности. Организм/система не "ведет себя", но описывается наблюдателем в той или иной системе координат. Таким образом, любая интерпретация/оценка поведения относительна, потому что само "поведение" как таковое формируется наблюдателем путем установления параметров описания ("поведение — это …то, на что мы указываем" (c. 121-122)). Фактически это та же идея аутопойетического творения мира, только с позиции наблюдателя, который выступает творцом собственного познания.

Альтруизм. Аутопойетическая методология оказывается весьма успешной при анализе некоторых поведенческих парадоксов, в частности, парадокса альтруизма. Как известно, это центральный пункт, вокруг которого разворачивается социобиологическая проблематика. На примере поведения антилопы, которая намеренно отстает от стада, подвергаясь тем самым большому риску, авторы показывают, что такое поведение логически оправданно с позиций как отдельной особи, так и группового единства (с. 174).

Хотелось бы обратить внимание читателя еще на один принципиальный момент в функционировании аутопойетической системы — проблему границы. Авторы рассматривают ее на примере клеточной мембраны (с. 40–41), однако это имеет существенное значение и для социального аутопойезиса. Интересен, на наш взгляд, сюжет, связанный с описанием сенсомоторных корреляций и развития нейронных сетей (глава 7). Он дает наглядное понимание того, каким образом в процессе эволюции расширяется область поведения организма и возникают новые поля структурных сопряженностей.

Биология этики и любви. Этика есть то, что присуще человеку как существу рефлексирующему и целеполагающему, и в этом смысле она есть преодоление биологии человека. Именно в таком, достаточно традиционном ключе, решается в книге проблема этического поведения человека. "Познание познания принуждает... Оно принуждает нас осознать, что мир, который видит каждый из нас, не есть этот (определенный) мир, а есть лишь некий мир, который мы создаем вместе с другими. Оно принуждает нас понять, что мир станет другим, только если мы станем жить по-другому…" (с. 216).

Любовь интерпретируется авторами как базовая эмоция, регулирующая поведение особи: "…любовь — это биологическая динамика с очень глубокими корнями. Это эмоция, определяющая в организме динамическую структурную схему, ступень к взаимодействиям, которые могут привести к операциональным когерентностям социальной жизни..." (с. 218). Такое понимание любви ориентирует на поиски ее истоков в мире до человека.

Жанр и дизайн. Работа У. Матураны и Ф. Варелы предназначена не для философов. Она написана в полузабытом в отечественной культуре научно-популярном жанре (сегодня эту нишу занимает литература паранаучно-популярная). При этом книга, безусловно, рассчитана не на массового, но на высокоинтеллектуального читателя, имеющего вкус как к естественнонаучным подробностям, так и абстрактным философским обобщениям.

Заслуживает упоминания дизайн книги. Вкус и изящество, с которым она оформлена, заставляют вспомнить стилистику "интеллигентной книги", воплощенную в свое время в научно-популярной серии "Эврика".

Книга изобилует иллюстрациями. Большинство из них, впрочем, выполняют своего рода общепросветительскую функцию (еще в большей степени это характерно для глоссария). Сюрреалистичность графических метафор очень тонко передает неуютное и даже жутковатое чувство, возникающее из понимания того обстоятельства, что мы получаем лишь то знание, которое сами эксплицируем в мир.

1 Цитаты из рецензируемой книги даны в круглых скобках; в квадратных скобках приводятся ссылки на использованную литературу.

2 В данной книге термин "аutopoiesis" переводится как "аутопоэз". Мы сохраняем его в цитатах, но в изложении прибегаем к более привычному варианту "аутопойезис".

3 Похожую гипотезу происхождения самосознания выдвигает и социобиолог Р. Докинз: "Быть может, осознание возникает тогда, когда модель мира, создаваемая мозгом, достигает такой полноты, что ему приходится включать в нее модель самого себя" [6, с. 63].

ЛИТЕРАТУРА

Лоренц К. Оборотная сторона зеркала // Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М.: Республика, 1998. С. 243–467.

Матурана У. Биология познания // Язык и интеллект. М.: Изд. группа "Прогресс", 1995. С. 95–142.

Поппер К. Эволюционная эпистемология // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики. М.: Эдиториал УРСС, 2000. С. 57–74.

Maturana H. Autopoiesis // Autopoiesis: A theory of living organization. New York: North Holland, 1981.

Luhmann N. The Autopoiesis of social systems // Luhmann N. Essays on self-reference. New York: Columbia University Press, 1990. P. 1-20.

Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Мир, 1993.

Равич-Щербо И.В., Марютина Т.М., Григоренко Е.Л. Психогенетика: Учебник. М.: Аспект Пресс, 2000.

Мещерякова Н.А. СТЭ и номогенез: логические возможности и эволюционистские притязания // Методология биологии: новые идеи (синергетика, семиотика, коэволюция). М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 131–150.

И.А. Шмерлина, кандидат философских наук

----

Версия для печати [Версия для печати]

Гостевые комментарии: [Просмотреть комментарии (0)]     [Добавить комментарий]



Copyright (c) Альманах "Восток"

Главная страница